19. Слишком мало, слишком поздно

«Тараскона не будет в городе еще несколько недель», он говорил. «Это наш шанс, нельзя его упускать», он говорил. «Надежный, безопасный план». Ну да, конечно, Георгиу. Верю. Хотя бы луны не видно. Хотя бы. Нет, все-таки, рубашка испорчена. Безнадежно. и с п о р ч е н а Рано или поздно все равно пришлось бы потратиться на одежду. Р-р-раздражает. интересно Тараскон настолько самоуверенный или просто г л у п ы й? Всегда хотелось посмотреть в глаза тому, кто не испытывает к рукотворным чудовищам ни ужаса, ни отвращения. интересно Ален Форман переживет эту ночь? В голову лезет черте-что, пока я меряю шагами окунутую в тусклые оранжевые отблески света улицу. Фонари мягко мерцают, разгоняя ночную темноту. На мне — потрепанная и застиранная, в прошлом явно принадлежавшая кому-то серо-голубая солдатская куртка. В некоторых местах ткань выцвела и истончилась, зато кровавых пятен не видно… достаточно презентабельно в отличие от рубашки …это поразительно, на самом деле. Отмывать снятую с трупа одежду — гиблое дело, я удивлен, что она в таком хорошем состоянии… боже, Форман, заткнись Останавливаюсь в тени, отбрасываемой домом на углу, и наблюдаю. Привычно сжимаю в кармане рукоятку ножа. Пистолет — за поясом, под курткой. Простой, надежный союзник: маленькая аббревиатура Ческа Збройовка на затворе. Девятый калибр, восемь патронов. От чего-нибудь да спасет, если все пойдет не по плану. Об этом думать мне не хочется. В газете был указан адрес; я собираюсь с силами, чтобы войти. Неприметная дверь в подвал прячется в подворотне, между жмущимися друг к другу стенами. Такие места собирают бандитов, революционеров и пьяниц. То, что нужно. Затхлый, пыльный запах бьет мне в нос тут же, как только я дергаю за ручку и спускаюсь на ступеньку ниже. Лестница ведет в дымный полумрак, к голосам и их невидимым обладателям. Я вхожу в небольшое помещение, сдерживая веселую дрожь в конечностях. Чувствую: пара десятков глаз на секунду оказывается направлена на меня. На секунду. Мгновение — и никого более не интересует очередной посетитель бара. Тихо выдыхаю сквозь зубы. Мне не нужно искать человека самому, если верить объявлению. Я сажусь за столик у стены и вытягиваю ноги, оглядываясь. Тут и там люди заливают в себя алкоголь, смеются, громко разговаривают, спорят, ругаются. Мне тоже хочется выпить, однако трезвая голова предпочтительнее спокойных нервов. Неловко заламываю пальцы, рассматриваю обшарпанные стены, тусклые лампы под потолком. Стол грязный и липкий, блестит недавно пролитой жидкостью. За стеной глухо звучит музыка, гитара — я сразу вспоминаю о своей à petits cris a peti. . . Хочется выпить. Хочется закурить. Не проходит и десяти минут, как ко мне подсаживается мужчина лет… тридцати пяти, возможно, хотя по лицу не скажешь — слишком уж оно измождено. Жизнью. Войной. Знакомо. — Ждешь кого-то, друг? — спрашивает он, и сквозь тягучий, мягкий французский говор, обычный для этих мест, прорывается отрывистый, шипящий акцент. Я узнаю́. — Да, — отвечаю. — Хм. Ну, тогда… Мужчина подпирает щеку кулаком, разглядывая меня: мои сапоги, мою серо-голубую куртку, мои шрамы. Когда-то, может, он смотрел на меня в прицел. Мир тесен. жестокий, холодный мир слепящий глаза блеск лезвия Я достаю из нагрудного кармана ленточку с красной звездой, которую мне дал Георгиу, и протягиваю на ладони. Незаметно сглатываю, надеясь, что все пройдет гладко. Чужие глаза слишком внимательные. У ветеранов всегда — либо такие, либо стеклянные, пока тело разлагается в траншее. Отчего-то мне невыносимо тревожно. Лента и звезда: médaille des blessés de guerre, медаль «за военное ранение». Георгиу посчитал, что так будет «посолиднее». У него, конечно, нашлись бы и немецкие ордена, и русские нашивки, все, что мародеры успели стащить с трупов и продать. Ха. Мне нужно было подтверждение участия в боевых действиях. Я не знаю, чья это награда, это совсем неважно. Важно то, что мужчина поднимает на меня взгляд и удовлетворенно кивает. Начинает непринужденный разговор о том, где служил и был ранен, а я легко отвечаю. У меня много историй. Главное — не запутаться в союзниках по разные стороны баррикад. Приходилось бывать и там, и там. Приходилось… — Десятая дивизия. Сорок шестой пехотный… — Значит, много наших настрелял? — Это проблема? — усмехаюсь, разводя руки. — Показатель мастерства. Все равно. Лучше скажи, как дошел до того, что сейчас сидишь здесь. — С августа четырнадцатого года… Я сотрудничал с людьми по всему континенту. Отбирал жизни у одних, чтобы подарить их тем, кто заплатит больше. Под разными именами, в форме армий разных стран страдал вместе с обычными солдатами. Уж кому не плевать было на то, за что они погибают? Поля, леса, холмы. Стратегически важные позиции. Великая война даже планете оставила шрамы: бесконечные окопы-окопы-окопы, изрытая земля, воронки от снарядов, как на коже — следы попадания пуль. Однажды шальной осколок раздробил мне малоберцовую кость, холод и влажность начали заражение. Если бы не отнятые годы — ампутация, жуткая ноющая боль до конца дней. Огромное, яркое солнце выкатывалось из-за горизонта, вставало над выжженными полями, как ужасное знамение. Два ледяных часа раннего утра, опаленные зажигалкой пальцы: ни раны, ни перелома, лишь рвано заживший рубец на память. мало Однажды взрывом оглушило так, что из ушей потекла кровь. Перед глазами троилось еще сутки. Неделю при каждом повороте головы в затылке звенело. м а л о Сделанным на скорую руку, из подручных материалов оружием травмы получались особенно завораживающими. Размозжить кому-нибудь голову железной дубинкой, хм-м? Деревянной палкой, усеянной кривыми гвоздями. Штык, булава, кастет. Кровь обязательно попадет на язык. кровькровькровькровь Мы пожимаем друг другу руки. Мужчина криво ухмыляется, хитро прищуривается. Глаза у него темные и безжизненные. У меня, наверное, такие же. На улице тепло, даже жарко. Мы незаметно уходим переулками в ночь. Никто и не думает останавливать нас. * * * Такие места мне охранять еще не приходилось. По правде говоря, не очень-то и хотелось, но что поделать. По какой-то причине туман начинает ломать зрение только на пол пути по прямой до замка Тараскона. Мы с Орсолиной уже проверяли: бесполезно плутать в нем, как и пытаться запоминать повороты. Там, где ложится тень Бархата, дороги не работают так, как нужно. Тем не менее, я снова еду в машине, и на этот раз за рулем едва знакомый мне человек. У него темные, безжизненные глаза, ужасные шрамы на руках и лице. Его зовут Альберт, кажется. Я уже забыл. Я смотрю в окно, вижу одинокие домики, которые так не понравились мне в прошлый раз, и думаю об испорченной рубашке. О крови. Чуть больше о втором, чем о первом. Так странно. Тумана нет. Или он мне не показывается? В любом случае — теперь видно все до единого повороты. План не такой уж плохой. Георгиу будет доволен. Альберт снова спрашивает что-то про войну, а я снова отвечаю. Вспоминать не стоит. Бессмысленные разговоры. К воротам замка мы подъезжаем спустя еще десять минут, и я оказываюсь внутри. Сердце глухо бьется в ребра. Вооруженные люди и чудовище. Чудовище. Чудовище. — Значит так, Ларусс, — обращается ко мне Альберт, резко, грубо выговаривая фамилию. — Отведу тебя к остальным, познакомишься. Обращаться ко мне, если что, понял? — Так точно. — Не лезть туда, куда не просят. Работа такая. Полезешь — без башки останешься. — Ясно. Я-то полезу. Надеюсь, хватит ловкости. План, в сущности, прост. Разведка, оценка обстановки. Может, Георгиу прав, и монстра не существует. Тогда справлюсь сам. Если вдруг, вдруг на глаза мне попадется потусторонняя тварь — в условленном месте встречусь с товарищами и проведу их через туман. Уж Орсолина знает, что делать с подобными существами. Просто? Куда проще. А замок огромен. Огромен и пуст. Я шагаю по каменному полу, через темные коридоры, подозрительно разглядывая голые стены, ржавые, пустые лучины и красивый потолок, узор которого теряется во мраке. По замку гуляет эхо. Пытаюсь вслушиваться в него, но почти не отличаю завывание ветра от далекого недовольного бурчания. Монстра не то чтобы нет, но… По крайней мере, его не слышно. Слышны треск, лязг, шаги. Ничего необычного. Альберт заводит меня в просторный зал, и приходится, растянув губы в улыбке, здороваться. Эти люди так или иначе связаны с войной. По ним видно. Мужчины, несколько женщин: наемники и дезертиры, бандиты и авантюристы. Не те, кому следует доверять. Сидящие на полу, на коврах, возящиеся со своим оружием, переговаривающиеся на французском и немецком. Их тут немного, с десяток, остальные бродят по коридорам, защищая сокровища от неведомого противника. — Хотел легких денег? — меня спрашивают. Киваю: — Вроде того. — Если найдешь укромный уголок, можешь вздремнуть даже на посту. Все равно сюда никто не сунется! Говорю, что приму к сведению. Получаю в пользование отличительную черную повязку на рукав и старую винтовку. Воспоминания вдруг накатывают, как волны, разбиваются в пенящиеся дребезги. Не… плохие воспоминания. Просто — другая жизнь. И до последней войны мои руки привыкли к оружию. Это ощущается… приятно. Тепло. Почему? Давно не брал в руки винтовку. Обыденность. Долгая, напряженная ночь начинается, когда я выхожу за порог зала, сбегая от попыток навязаться мне в компанию. Меня не узнáют — даже герцог Тараскон не узнал бы, будь он здесь, но лучше держаться от всех подальше. Лучше собраться и не тратить время впустую. Искать. Проблема в том, что я не очень понимаю, где именно. Р-р-раздражает неопределенность. Георгиу приказал найти то, что осталось от одного «давнего неудачного эксперимента», и я до сих пор в смятении. Опять создание монстров? Кости, прах, части тела. Что бы Тараскон не посчитал ценным и не укрыл глубоко в своей резиденции. Реликвия так реликвия, мне то что? Не помешало бы чуть больше конкретики, да. Я был бы безмерно благодарен, но работаю с тем, что есть. Кости, прах, части тела. Искать-искать-искать. Множество дверей, попадающихся мне на пути, заперты. Света нет. Я начинаю понимать, что замок так пуст из-за тех, кто его охраняет. Хозяева спрятали ценности. Все, что осталось — преступники разобрали, утащили, хрипло посмеиваясь. Тараскон должен был знать, на что шел. И все же, зачем ему нанимать таких людей? Неужели не нашлось варианта получше? Нет ответа. Почему Георгиу так хитро улыбался, говоря «давний неудачный эксперимент»? Нет ответа. Вряд ли за реликвию сойдет красивая фарфоровая статуэтка, которую я нахожу в одной из немногих открытых комнат. Это спальня, большая кровать, стол, пол, мебель — все покрыто слоем пыли. И статуэтка танцующей черноволосой женщины в ярко-красном платье. На пальцах ее отставленной в застывшем движении руки сидит такой же неподвижный, стеклянный мотылек. Я размышляю секунду, а потом, уподобляясь своей роли, прячу диковинку в карман. Хорошо будет смотреться на полке в уютной комнате, если у меня такая когда-нибудь появится. И вновь за дело. Коридор за коридором, дверь за дверью. Я спускаюсь на этаж ниже, и еще раз, и еще раз. Там, где нет окон, темно, как в пещере, я сжимаю ремень на плече покрепче и иду рядом со стеной, переступая с пятки на носок. Иногда встречаюсь с… коллегами, вздрагиваю, но не вскидываю оружие в ответ, лишь показываю на черную повязку на своем плече, и мы мирно расходимся. Вскоре с моего пути исчезают и они. Я взламываю несколько замков. Захожу в очень тихое, неестественное тихое место. Проверяю нож в кармане, пистолет за поясом. Передергиваю затвор винтовки. Шагаю. Слышу Слышу Слышу Низкое, утробное рычание. Мерцание узкого, как лезвие, зрачка. Стук. Скрежет. Огромных. Когтей. Застываю, как вкопанный; перестаю дышать, перестаю жить на мгновение — сердце останавливается, чтобы болезненно-быстро забиться в груди. что. ты. такое? Я, не оборачиваясь, пячусь назад и рывком бросаюсь за ближайший угол. Вдавливаю спину в стену, прижимаю винтовку к груди и заставляю себя моргать. Стоять. Дышать. Мне нельзя бояться. Мне нельзя бояться. Если я что-то и знаю о чудовищах, так это то, что они чуют кровь. И страх. Настолько смертоносны по этой же причине. Мне нельзя боятся, поэтому я думаю об испорченной, черт возьми, рубашке. О поддельных документах, об аллергии на кошек, о̶ ̶л̶у̶н̶е̶ о кораблях, о Мадругаде, о холоде, о чем угодно. Об огоньках в глазах Копательницы. О боли. Боль — не страшно. Надо решить, в конце концов. Я медленно двигаюсь к выходу, сердце размеренно бьется. Спокойствие? Мертвое. Борюсь с желанием спрятаться, прислушаться к беспокойному шебуршанию в темноте. К Георгиу мне нужно вернуться здравомыслящим и целым, желательно. разорвет тебя выпотрошит высосет кровь выжрет глаза и мозг Не прячься, не кричи, не паникуй. Это не дикие животные. Это гораздо хуже. Просто уходи, пока можешь. Уползай. Убе… Начинаю бежать только тогда, когда захлопываю за собой дверь. Ноги несут меня вперед, подальше, куда-нибудь в надежде на спасение. Я так спешу, что сталкиваюсь с кем-то на лестнице и едва удерживаюсь от того, чтобы скатиться по ней кубарем. Вскакиваю тут же, смотрю на человека. Человек смотрит на меня. С ужасом осознаю, что знаю это лицо, и не успеваю ничего предпринять. Руки дрожат, плохо слушаются. Мне бы бросить винтовку, выхватить нож, но секунды не хватает. Я жив. Даже защищаться не нужно. Считалец бросается наутек, а не пытается нападать. Я не стану стрелять ему в спину, он догадывается: слишком громко, привлечет внимание. В эту часть замка нельзя заходить… …если головы не хочешь лишиться. Слишком поздно, но все же вытаскиваю нож, резко метаю и промахиваюсь — даже не близко. Человек исчезает на лестничном пролете выше, торопливые шаги стихают. — Твою ма-ать… Я растираю щеки ладонями, даю себе миг, чтобы перевести дыхание. И понуро иду. Миссия… выполнена, наверное? Радоваться можно будет до тех пор, пока считалец не донесет обо мне остальным. Что ж, куда там я планировал ехать из Авиньона? Подождать бы до утра, но я решаю организовать отступления сейчас же, пока нахожусь вдали ото всех и пока не случилось… чего похуже. Разбиваю витраж, чтобы прыгнуть с высоты второго этажа в высокую траву. Витраж жалко — красивый. Кровоточащий локоть пульсирует. Тумана нет. Дорога отпечаталась в памяти. Я снова бегу: недолго, до обозначенного места встречи. У моста через тонкую речку растет широкое, раскидистое дерево. Я усаживаюсь у его взрывших землю корней и наконец расслабляюсь, чтобы беспокойно подремать полчаса. Георгиу хотел бы, чтобы я справился сам и не создавал проблем. Орсолина хотела бы ввязаться в авантюру и, когда мы встречаемся на рассвете, она выглядит довольной. Я замечаю их фигуры издалека. Они идут сквозь бледно-оранжевое марево, машут мне руками. Орсолина подходит первой, протягивает руку, помогая подняться. — Судя по всему, монстр все-таки есть. — смеется она. Контрабандист вздыхает, сложив руки на груди. Я тоже вздыхаю. Думаю, не появилась ли у меня пара седых волос. * * *