20. Кости, прах, части тела

Локоть приходится перевязывать, от длинного пореза по руке расходится неприятное онемение — Георгиу стягивает с плеча сумку и подает мне бинт. Щурится подозрительно и улыбается тонко, заглядывая мне в глаза, когда я собираюсь начать рассказывать. Мне кажется, он уже знает. Знал давно, потому так хитро ухмылялся, и моя спина покрывается мурашками. да-а-авний неудачный эксперимент Пальцы перестают дрожать только после того, как кончается первая сигарета. Я думаю, это от усталости. Нервный мандраж от страха, да, может быть. Я боюсь. Орсолина совсем не боится: — Значит, монстр все-таки есть! Она выглядит счастливой, торжествующей даже. У нее на боку — нож, на другом боку — пистолет, а за спиной… — Интересное оружие, — подает голос контрабандист, кивая на Эбрехель. — Где взял? — Где взял, там сейчас нет, — я сижу на земле, подвязывая рукав рубашки так, чтобы он не задевал рану. Прохладный ветер треплет мои волосы, шуршит высокой травой, заглушая стрекот насекомых. Солнце раскаляется, тянет голубое небо от одного горизонта к другому. — Подумала, пригодится, — Орсолина кладет обмотанный тряпками меч рядом с моими ногами, выпрямляется и потягивается. — Х-хха, всю ночь не спали. Отдохнем, как только закончим. — Не получится, — я достаю сигарету, снова. Четвертую, кажется. Когда пачка кончается, Георгиу, закатив глаза, бросает мне свою. — Там был считалец. Женщина удивленно хмыкает. — Считалец? — Я узнал его. И он меня. Я вздрагиваю, когда тлеющий окурок обжигает палец, и длинно выдыхаю. Отправляю бычок в полет щелчком. Во рту сухо и горько, от дыма кружится голова. Может, все же от усталости? — Если им известно о моих контактах в Авиньоне, можно ждать гостей. День… два, если повезет, — говорю, зевая. Тяжелую голову клонит к плечу. — Что там делал считалец? — Орсолина смотрит на не такую уж далекую теперь громаду замка. — Следил за герцогом. Или искал то же, что искал Ален, — пожимает плечами Георгиу. Действительно, это не так уж важно. Важно то, что в замок Тараскона придется вернуться, а седых волос на моей голове и так предостаточно. — Монстр… — начинаю, силясь подобрать слова. В итоге беру себя в руки: — Я не видел, слишком темно. Когти. Огромные. Зрачок, как кошачий. Георгиу поджимает губы, и мне хочется его ударить. В светлых глазах нет ни капли удивления. Я не знаю, как сдерживаюсь. В глазах Орсолины нет ни капли сомнения, и мне хочется съежится. — Успеем, если пойдем сейчас, — говорит она. — Не вечером? — моргаю, пытаясь отогнать сонливость. — А чего ждать, если ты помнишь дорогу? Сам же сказал — у нас день, максимум два. Времени и вправду в обрез. Даже если нас заметят, нет никакой разницы: в ближайшие двадцать четыре часа поезд отбудет в следующий пункт назначения. Он оборвет и слежку, и след. А путающий пути туман, окружающий замок Тараскона, под солнцем выглядит странно. Иначе. Для меня почти ничего не меняется, я уже проходил тут. Но мир будто застыл, даже тени замерли бы, будь тут хоть что-то, могущее их отбрасывать. Этакий полуденный ужас, давящий на мозг пустотой. Вор не проберется сквозь такую защиту. Стрекот насекомых стихает. Стихает и ветер. Горячая белая точка в небе… не движется. Кажется, словно нечто наблюдает из провалов окон далеких заброшенных домиков, раскиданных по просторным полям. Эти развалины сразу мне не понравились. давний экс-пе-ри-мен-т Ни души вокруг. Километровое одиночество. Лучше ехать на машине, вот в чем секрет. Если я думаю о том, как сильно холодная боль дергает руку, становится легче. — Что ты почувствовал, когда… увидел монстра? — зачем-то спрашивает плетущаяся позади Орсолина. Я прижимаю к груди Эбрехель, баюкаю в ладони его рукоять. Я не очень-то хочу отвечать, потому что все время забываю: это люди паникуют, люди боятся. Не то, что создавалось Львокузнецом для войны. Патологическая неспособность испытывать страх преследует все, вокруг чего воздух весело и жгуче искрится. Я боюсь. Орсолина должна ощущать это ничем не хуже тех хтонических чудищ, что рыскают по полям сражений во время самых кровавых битв. помнишь, Ален? помнишь ту деревню? не-ра-до-во Орсолина скалится по-акульи, но ее зубы совсем не острые: так, простые, человеческие. В голове все равно что-то настороженно щелкает. Я понимаю: как только лягу спать, приснится кошмар. Точно приснится. Не стоило вспоминать… — Эй, ты куда нас ведешь? — Георгиу догоняет меня, хватает за плечо. Я смотрю на высящуюся впереди стену. — Что, хочешь в главные ворота постучаться? Тут удобнее. И ближе, — прикусываю нижнюю губу до крови. Витраж все еще разбит. То, что от него осталось, разлетелось и примяло траву. Блестящие голубые осколки выглядят, как отколовшиеся от неба кусочки — точно такой же цвет. Точно такие же засохшие брызги крови, моей крови… Я выпадаю из реальности секунд на пятнадцать, блики от разбитого стекла слишком яркие, слепят глаза. Так быть не должно, наверное?.. После бессонных ночей и потрясений нужно отдыхать, вот что. С рукотворными монстрами не нужно встречаться, если не можешь этого выдержать. — Подсадишь? — поворачиваюсь к Орсолине, ухмыляясь. Она вздыхает, следя за моими резкими движениями. * * * В замке прохладно и тускло, нужно привыкнуть, чтобы видеть очертания предметов. Дальше по коридору, где нет окон, зияет густая темнота. Помогая друг другу, мы оказываемся внутри. Георгиу вытаскивает из длинного чехла на плече ружье, а я вспоминаю про винтовку, которую мне выдали здесь. Она, должно быть, осталась там, где я столкнулся со считальцем. Ч-ччерт… Копательница скептически смотрит на ружье и хмыкает: — Сойдет. — Думаешь, нужно что-то помощнее? — интересуется Георгиу, разглядывая висящую на стене картину. — Смотря какая шкура. Я морщусь и машу рукой, мол, следуйте за мной. Думаю теперь, что одного девятого калибра маловато будет для путешествия, и не могу отделаться от этих мыслей. Помощнее, да. Для охоты на монстров создавали особое оружие. Где бы его раздобыть… Орсолина замечает выражение моего лица и напоминает: — Эбрехель. Используешь его, если станет совсем плохо. — Но он же… — я не совсем верю его эффективности в этой ситуации. Лезвие не пуля, чем ближе к врагу, тем больше шанс оказаться задетым… — Ты как-то неправильно его воспринимаешь, — женщина смеется и сильно хлопает меня по спине. — А еще жутко недооцениваешь. — Я… хм. Мы идем аккуратно, стараемся — тихо. Звук шагов отражается от каменных стен. В коридорах без окон как будто все еще ночь. Я щелкаю зажигалкой, когда дорогу становится совсем не разобрать. За несколько часов ничего не изменилось: пустота, тишина, запертые двери, пыль. Охранники должны патрулировать и днем, но в эту часть замка они не зайдут: не захотят лишаться голов, в отличие от нас троих. По крайней мере, я надеялся на это, пока из-за угла не показалась сгорбленная тень. В тот момент во мне еще теплилось желание если не договориться, то незаметно исчезнуть и избежать встречи лицом к лицу. Но все решает Копательница. Она стоит левее, дернуться в сторону противника ей и быстрее, и проще. Она даже не достает нож: я слышу хруст, а потом мягкое «тук» головы об пол. Из моего рта вырывается шипящее: — Блять, Орсолина! Георгиу закатывает глаза, поудобнее перехватывая ружье. Орсолина деловито запихивает тело со свернутой шеей в нишу в стене за какой-то полураздетой статуей девушки. — Найдут, когда мы уже закончим, — задорно заявляет она. Снова щелкаю зажигалкой, иду быстрее, нервно оглядываясь. Не думаю, что кто-то услышал, но все же… Чем ниже, тем тише. Так уже было, но теперь я не один. Перед нужной дверью останавливаюсь, глубоко вдыхаю и выдыхаю. Замок уже взломан. — Георгиу покараулит у входа, — говорю через плечо. — Чтобы никто не помешал. Плевать уже на шум, стреляй, если будет необходимо. — Я посмотрю, что там за монстр, — кивает Орсолина. — А ты не мешкай, иди дальше. Чем раньше найдешь, тем быстрее уберемся отсюда. На первый взгляд кажется, что мы одни в помещении. Зажигалка передает слабые огоньки старому подсвечнику, что стоит тут же, на небольшом столике. Контрабандист прикрывает за собой дверь и кладет палец на курок, настороженно осматриваясь. Орсолина неспешно выходит вперед, на ее губах играет улыбка. И я снова слышу рычание. Я думаю о своей гитаре, которая осталась в комнате. Я думаю о песнях, которые хочу сыграть. Я не думаю о деревне Не-ра-до-во потому что зачем я вообще вспомнил?! потому что иначе рискну поймать тревожный приступ и потерять способность защищаться. Орсолина делает шаг. Еще один. Еще один. Я отхожу подальше, к стене. Из темноты появляется… нечто. В каком-то смысле это действительно можно назвать… кошкой. Хотя, думаю я, вжавшись спиной в стену в жалкой попытке сделать себя незначительнее, подобных тварей не спутаешь с нормальными животными. Никогда, даже издалека, даже с отвратительным зрением. Природа же не ненавидит себя. В ней есть гармония. Цельность. В этой гадости есть только бесконечная злоба. Непропорционально маленькая голова прикреплена к туше на четырех лапах. Когти действительно огромные. Вместо ушей — дыры в черепе, рядом с идеально круглыми злыми глазами. Узкий, как лезвие, зрачок следит за Копательницей, длинный хвост нервно подрагивает. Кошка хочет играть. Кошка хочет жрать. Георгиу стреляет мгновением позже, в замкнутой комнате ружье оглушительно. Монстр перестает рычать и неистово ревет, бросаясь вперед. Пока он отвлечен, я двигаюсь дальше. У меня нет ощущения, что мы на равных. У меня есть ощущение, что я обернусь и увижу два трупа. Двери нет. Впереди коридор, кажется, лестница. Ни черта не видно, но придется спускаться. От раскатистого, ликующего хохота по моим венам растекается лед. Орсолина су-мас-шед-шая. А потом когти скребут прямо у меня за спиной, я успеваю сделать шаг на ступеньку ниже. Глухое ворчание, готовность к прыжку. Я слизываю кровь с прокушенной губы, сгибаю руку в засохших, бордовых бинтах. Кровькровькровькровь какой же ты дурак Форман Разворачиваюсь резко, путаясь в собственных ногах. Не в силах успокоить заполошно бьющееся сердце, зажмуриваюсь. Мне остается только выставить перед собой Эбрехель в ожидании, что он сломается и обречет меня на смерть. Чем меч вообще поможет в такой битве?! Уродливое подобие кошки быстрое, как снаряд, смертельно стремительное. Я даже не замечаю движение. Моргаю, и передо мной раскрывается слюнявая, зубастая пасть. Эбрехель поперек — лапы бьют по оружию, не по мне, оно выигрывает для меня секунду. И ломается не меч. Ломаются когти. Я вскрикиваю от неожиданности; существо захлебывается слюной, рычит, жалобно скулит, отскакивает от меня обратно в тень. И я жив. При конечностях. В здравом уме. Ж и в. На лестнице не получается удержаться, высота достаточная, чтобы расшибить затылок и отключиться на пару десятков секунд. Потом меня шатает, как пьяного, пока я бегу. Окон нет — значит, под землей. Солдатская куртка порвана, и на ней тоже кровь, однако я не в состоянии понять, чья. Помещение, в которое меня выводит коридор, завалено ящиками. Если поделиться огнем с настенными светильниками, можно рассмотреть их содержимое. Кости, прах, части тела. Кости, прах, части тела. Пожалуйста. Пожалуйста. Я бросаю Эбрехель, прислоняюсь к стене и съезжаю по ней на пол, пряча лицо в ладонях. Пара минут, чтобы отдышаться. Всего парочка- почему они так любят кровь? к р о в ь если есть кровь, значит, есть боль если есть боль, значит, есть злость они созданы из злости как все, к чему Львокузнец прикасается разве настоящая битва не будоражит? разве ты не почувствовал?.. . . .