30. хладнокровнее

* * * Я должен. Это… забавно. Ловлю себя на мысли, что действительно, действительно думаю об этом, как об охоте. Красные улицы. Красное небо. Юркие черные силуэты птиц на фоне него. Закат, потом сумерки, потом ночь — самое время. Об охоте я знаю много больше, чем о войне, и почему-то… почему-то, почему-то ощущаю досаду, вертя нож между пальцев. оберни-и-ись теперь я охотник Хотя, неужели охота не похожа на войну? кто-то умрет, в любом случае верно? Летом этот ресторан размещает столики снаружи. Я сижу под аляповатым навесом, в углу, уютно спрятавшись в полумраке, и не без странного предвкушения наблюдаю. За крышами. Вена ветвится на четыре стороны света прямыми дорогами, знакомыми планировками. Старая добрая строгость Белого города. Чего же я боялся? Нет, пожалуй, крыши не подойдут. Стрелять, затаившись — неудобно, толпы слишком большие, солдаты слоняются по перекресткам и гоняют демонстрантов. Самих преследователей наверх не заманишь, да и разве я такой уж ловкий? Не подставиться бы. Пока они не сообразят, куда я направляюсь, все пути открыты. Поэтому считальцы так сильно хотят поймать меня в ловушку. Тоже охота. Вовсе не оригинально. По крайней мере, предсказуемо. Люди или те, кто были до них, придумали это в самые древние времена, до того, как рассвет стал другим, до того, как Сестры начали возводить свои первые алтари: есть тот, кто загоняет, и тот, кто будет стрелять. Что ж, мне просто нужно успеть первым. Под рубашкой спрятан пистолет, он холодный. Почему-то тепло кожи совсем не согревает металл. Я чувствую — мне достаточно секунды, чтобы достать оружие и выстрелить, задача кажется слишком простой. Левую руку дергает, когда я пытаюсь сжимать кулак, будто в рваных ранах извиваются опарыши. Всего лишь усталость. Адреналин. Нахожу в себе достаточно смелости, чтобы злиться на Лигению. На то, что вышло из этой встречи. Бутылка вязкой фиолетовой жидкости аккуратно уложена в рюкзак, чтобы не разбилась и не шумела, но этого ведь так мало, черт возьми, мало. Одним убийством серый мир не разукрасишь. Я всматриваюсь в прохожих и не могу различить ни одного размытого, грязно размазанного, как на картине неопытного художника, лица. Нервное напряжение ползет по ногам, добирается до груди. Сердечный ритм сбивается. Не выдерживаю и встаю, выхожу из-под навеса на мягкий свет уличных фонарей. Закат угасает на горизонте тонкой оранжевой полосой. Ну, почему бы не начать? Я должен. Как же Он тебя учил, Ален. Вспоминай, пока голова цела. Толстые стволы деревьев, вставших вокруг поляны стеной. Дрожащий круг света от костра, а за его пределами — шорохи и мелькающие белые точки глаз. Капли пота на висках и собственное тяжелое дыхание. На самом деле, шанс только один. Конечно, я помню. Эхо от выстрела разлетится по всему лесу, и ни одно животное не получится поймать. Они испугаются, затаятся, а я снова останусь без еды на целый день. Х-хха, ненавижу. Город или лес, неважно. Люди не отличаются от животных. Есть в этом что-то особенное, правда. Прищуриваешься и целишься, все нутро замирает в ожидании; взрывается горячими искрами, когда палец надавливает на спусковой крючок. Мне тяжело долго удерживать ружье поднятым, руки устают. Я еще не успел вырасти. Не успею, возможно, если волки все же меня сожрут. Их глаза мелькают тут и там, жуткие. А у меня дрожат колени, и я вдавливаю кулак в грудь, давлю, давлю, чтобы притупить чувство страха. Не в этом ли смысл дурацких испытаний? Страх ничего, вообще ничего не значит. За столько лет не сумел понять, Ален Форман? Интересное состояние разума. Я шагаю по мостовой, размышляя, не выйдет ли вызвать его по команде, если вдруг придется сражаться. Все движения такие яркие, ничего от внимательного взгляда не укроется. Моего. Не совсем моего. Лед в душе, прочная морозная корочка, под которой нет ни сомнений, ни страха, ни радости. Единственное назойливое я должен. Цель. Ориентир. Значит, вот так. Центральный район Вены. Через Дунайский канал по Таборштрассе. Я надеюсь, что интуиция даст понять, если кто-то за мной последует. Не станут ведь они жертвовать агентами, чтобы разобраться со мной у всех на виду? Недалеко отсюда бар, в котором мне наставили синяков, а тот переулок достаточно уединенный. Надо лишь оказаться с противником один на один. Против всей логики, я абсолютно уверен, что сил мне теперь хватит. Точно. Стемнело, как только солнце сдалось. Вена погрузилась в ночь, но в таком большом городе, само собой, нигде не найдешь по-настоящему темного места. Тут, на повороте, этот собор, Heiligen Dreifaltigkeit — Святой Троицы. Позолоченные арки красиво переливаются в лучах автомобильных фар, резная кирпичная кладка играет с тенями. Я топчусь у стен минут десять, почему-то решив, что здесь безопасно: улица узкая, два прохода всего, слева и справа. Легко уследить за прохожими. С икон над входом, обрамленная золотом, на меня, будто предостерегая, смотрит Троица. Красиво. Но от церкви я так же далек, как от закона, и не верил никогда. Ни во что. Странно. Так странно. Очень давно, когда я был совсем маленьким… Нет, не имеет значения. Я вспоминаю, что о церкви говорил мой Враг, и пытаюсь представить, что он мог бы сказать сейчас, смотря на этот собор. Погнался бы за мной внутрь, рискуя навлечь гнев Божий? Мне становится смешно. Это, в любом случае, не спасение. Спасение — лезвие в моем кармане и заряженный пистолет. После полуночи в Белом городе можно встретить много необычных… личностей, однако я все равно ощущаю себя особенным. Словно моя маленькая война что-то значит и не закончится так просто. Так просто. Пулей в затылок или удавкой на шее. о б е р н и с ь Я чувствую, как азартная сосредоточенность сжимает разум до одной точки намерения, когда из-за угла выскакивает человек. Кто-то знакомый. Ухмылка растягивает губы. Отворачиваюсь в тот же момент, делая вид, что иду по делам, как ни в чем не бывало. Тысяча мыслей проносится в голове за секунду, они невозмутимые, острые, подсказывают, что нужно делать. Быстрым шагом я направляюсь к площади Карла Люгера, выхожу на дорогу пошире; тут относительно оживленно даже в темное время суток, часов до четырех утра — трамвайные остановки, много магазинов, полицаи. Но до переулка Красивого Фонаря мне в обратную сторону, и я хочу поменять направление, разминуться со считальцем в толпе, чтобы он погнался за мной. С животными, пожалуй, проще. Час после полуночи. Если стрелять сейчас? Может, и убегу. Секунды будет достаточно. Ха-ха, достаточно. Эбрехель остался с Орсолиной, которой я запретил следить за мной, ведь это мое личное дело, и она поняла, конечно, она поняла. Она в этом смыслит, как я — в бегстве. А теперь я сражаюсь. Ха-ха. Так странно? Эбрехель я оставил, потому что с ним было бы неудобно, но зато как бы удивился противник, проткни я его настоящим мечом. В каком мы году, черт возьми? Девятый калибр, восемь патронов. Не забудь, Форман. Охота — игра на терпение, но в последнее время мне его не достает. Столькому следует научиться, прежде чем я действительно смогу… Он не догоняет меня, этот считалец. Специально? У Шенлатернгассе никого, и я теряю его из виду, потому что самоуверенный идиот, потому что безрассудный дурак. Невнимательный солдат — мертвый солдат, Форман! Секунды, на которую я так надеялся, оказывается недостаточно, чтобы защитить себя от удара. Передо мной появляется он, и вместо того, чтобы следить за руками человека, я зачем-то всматриваюсь в его лицо, безмятежное и спокойное. Оно ни на каплю не меняется, когда его обладатель без замаха, резким движением втыкает в мой живот нож. Вцепился в плечо мертвой хваткой. Говорит: — Лейтенант уже здесь, Форман. И улыбается. Когда я, больше из-за рефлекса, чем обдуманно, хватаю его руку, проворачивающую лезвие в моих внутренностях, он говорит: — Бесполезно, Форман. И заталкивает нож еще глубже. Я чувствую тупое давление, сотни иголочек онемения на коже. Я чувствую страх, лишь на долю мгновения, и всепоглощающую злобу, стоит ему сказать: — Мы отправили сообщение. Сдайся, Форман. Легко нырнуть в это вновь, словно в прорубь зимой. Мир выцветает до нездоровой бледности, и я совсем не чувствую боли, когда отталкиваю считальца от себя, моя цель — его шея, я бы и зубами ее разорвал. отпразднуйотпразднуйотпразднуй Блять, никак не пойму, что происходит. Злоба на то, что я ошибся. Какая разница? Годы вылечат. Еще один шрам на коже, куда уж больше? Полезный урок. Злоба на то, что драка длится дольше минуты, хотя моей силы достаточно, чтобы переломать считальцу все кости. Он не ожидал, что я наброшусь на него с такой яростью. Кровь лениво выплескивается из раны, холодная, будто я уже труп. Мы катаемся по земле, пока я не оказываюсь сверху и не пробиваю кулаком его глаз; кости черепа сладко хрустят, мутная слеза ползет по щеке. Он успевает порезать меня еще несколько раз — бедра и предплечья, — пока я не отбираю у него нож и не бью им же, бью, бью, бью, пока тело не перестает извиваться. Что ж. Обычно охота не заканчивается поножовщиной. Зависит от жертвы. А теперь… — Хладнокровнее, Ален. Или хочешь закончить так же? Это не победа, если ты не признаешь ее таковой. Через кровь. Хоть один раз победить за всю бессмысленно долгую жизнь, разве я многого прошу? Не то чтобы Он меня не учил. Я сам не желал учиться, и то, что сломалось, так и не было перековано. Моя вина? Ну уж нет. Хитрость, она вот чему учит: каждый урок полезен. Вена преображается. Или мне кажется, пока я стою над трупом, осматривая порез на животе. Засовываю в него палец по фалангу, второй. Ни-че-го не ощущаю, и кровь остановилась. Кожа посинела, как если бы обморозилась. Я не в себе. Вене, вероятно, нравится, когда убивают. Реальность, проеденная плесенью и паразитами, истончается. Белый — цвет болезни. Цвет смерти. Убеждаюсь, что вокруг никого, утаскиваю мертвеца в темноту переулка. Дверь бара распахнута, и старик, его владелец, единственный, кто видел потасовку. Он смотрит на меня совершенно безумными глазами. Приглашает внутрь. Такие ритуалы, к сожалению, опасно проводить посреди улицы. А в баре сейчас пусто. Я захожу… Я, спотыкаясь, заваливаюсь. Народ в подвале, наблюдает за очередным боем без правил: откуда-то снизу доносятся приглушенные крики. Бывший считалец истекает алым на деревянный пол. Небрежно кидаю его, задевая ножку ближайшего стола. Мне нужно… я должен… — Ну, услуга за услугу, парень? — старик ненавязчиво направляет маузер в мою сторону. А, плевать. Падаю на колени перед телом, поудобнее перехватываю нож. Некоторые вещи можно изучить только так. Ха-ха. Какой же знакомый привкус. Улыбаюсь. Смеюсь. Меня трясет. Стоит кусочку плоти оказаться во рту — прошивает судорогой от левого бока до правого плеча. Все съеденное за день просится наружу. Но в мир вдруг возвращаются краски. Ощущения. Звуки. Мерзкое чавкание, с которым зубы пытаются перемолоть мясо. Я жую этот жалкий маленький кусок, перебарывая отвращение. Закрываю ладонью рот, чтобы заставить себя проглотить. Я ведь… должен? хлад но кров нее верни в землю верни Не получится добраться до сердца. По правде говоря, никакую победу я не праздную. Движения изломаны дрожью, механические, пустые. Слишком много крови. Кусаю, и она выливается на язык, течет в горло теплым потоком. Звон в голове усиливается, это все паранойя, несуществующий взгляд в мою спину. Отбрасываю нож. Меня выворачивает. Отключаюсь, привалившись к стене. Минут на пятнадцать, наверное.