29. Без лишних слов, Изгнанник

Раньше полдень был другим. По крайней мере, так говорили еще в моем детстве, если оно вообще стоит упоминания. Странно, конечно. Поначалу я не понимал. Полдень — всего лишь время, а время — самая неустойчивая, непредсказуемая, фальшивая вещь в нашем мире. Поэтому, ладно. Может, все зависит от перспективы. Этот полдень для меня действительно другой, отличается, но он же и самый обычный для всех вокруг. Я решаю для себя кое-что важное. А маленькая овчарка ведет меня по улицам, совсем как человеческий провожатый. Все ближе к цели, прямо в ловушку. Еще и следит, чтобы я не отставал, прихватывает мою штанину зубами, подбегая, дергает и рычит. Я о многом не в курсе. О том, что Лигении сделали, положим, знают все, а о том, что они смертельно опасны, догадаться несложно. Но вот об их природе, силах, целях — кто расскажет? Эти женщины хранят свои секреты. Пути считальцев никогда не пересекались с ними. Я больше не считалец, всего лишь предатель и, слава богу, не алукит. Одна черта, за которой преступления, любые, а предательство, люди говорят, самое худшее. Эти мысли заставляют меня ухмыляться. Щенок бежит во двор и проскальзывает в подкоп под забором. Мне приходится перелезать. Толп на этих узких улицах нет, собака показывает мне дорогу по кварталам, пока, наконец, не останавливается перед домом. Она взбегает по ступенькам богато украшенного крыльца и исчезает за приоткрытой дверью, ведущей в темноту. Я замираю, тяжело дыша, и стискиваю лямку рюкзака, ножик — в кармане. Значит, сюда? Мне кажется, такой сильной дрожью, пробегающей по телу, кажется, что из правого окна на меня кто-то пристально смотрит. Дом окружен маленьким садом. В нем цветут розы, лоза, обвивающая аккуратный заборчик. В этом районе все жители обеспеченные, не ютятся в ночлежках и не бегают за раздачей продуктов для нищих. Тонкие колонны поддерживают навес над крыльцом, ставни на окнах украшены бледными узорами. Никто не выходит меня встречать, хотя я стою перед входом в задумчивой неуверенности пять минут, десять минут. Что-то отталкивает меня, сдерживает. Глупо это. Неоправданный риск. Точно такой же, как сбежать от главаря считальцев и надеяться стать свободным, поэтому я длинно выдыхаю и делаю шаг на первую ступеньку. К черту все. Я решил для себя кое-что важное. Есть одна идея. Нужно лишь поговорить. Из темноты щелки чуть приоткрытой двери не доносится ни звука. Она со скрипом открывается шире, когда я делаю еще два шага, и мое сердце заходится в болезненно-быстром, паническом стуке. Из темноты на меня глядят, накрытые вуалью тени, два недовольно прищуренных, будто бы мерцающих глаза. — Долго тебя ждать? — строгий, властный голос полон раздражения. Я переступаю последнюю ступеньку и встаю на широкую площадку перед входом, невольно выпрямляя спину. — Доброго дня, фрау, — мой немецкий звучит отрывисто, подозрительно и совсем не дружелюбно. Мне хочется выставить перед собой оружие. Женщина смотрит на мою руку, что я прячу в кармане вместе с ножом, и качает головой. Шурша ее длинной юбкой, черный щенок начинает возбужденно гавкать. — Кто-то хотел этой встречи. Так, проходи. Я наконец могу рассмотреть ее вблизи, Лигению. Сглатываю, когда здороваюсь с ней за руку; ладони у нее морщинистые и твердые, ужасно холодные, и прикосновения на человеческие не похожи ни капли. Лигении только выглядят как люди, однако Преступление против Неба изменило их сущность до неузнаваемости. Под тонкой кожей и в глубине зрачков прячется старое, хитрое, голодное чудовище. Женщина улыбается. В ее глазах не отражается ничего. — Что же ты хотел попросить у меня, маленький предатель? Я прохожу в дом и вздрагиваю, когда она захлопывает за мной дверь. Да, сюдасюдасюда, план, цель, ориентир. Окна то ли закрашены, то ли завешены черными занавесками, и в комнаты не проникает свет. Свечи на полках горят яркими оранжевыми огоньками, возможно, если придется спасаться, выйдет устроить пожар. Свечи выглядят совсем новыми. Каждая. Лигения энергичным, пружинистым шагом проходит в гостиную, где перед горящим камином стоят напротив друг друга два кресла. — Фрау Шлюссель, — говорю. — Я не задержусь в этом городе надолго… Ага, хотел бы. Женщина напевает какую-то мелодию, заливая травы в чашках кипятком. Для себя и для меня. — …но, — продолжаю. — сначала мне нужно кое-что сделать. Помолчав и не получив ответа, несмело добавляю, вспомнив про манеры: — Большая честь встретиться с вами. Мало ли, алукиты уважают вежливость? Фрау Шлюссель похожа на ту, кто мог бы. Она носит черное платье без рукавов, а рубашка под ним — белая. Ее седые волосы аккуратно уложены, словно она учительница или состоятельная вдова, а ее движения резкие и стремительные. Она ставит две чашки на круглый столик. — Выпей-ка, успокойся. Присядь. И все ее слова звучат, как приказы, но я робко топчусь на месте, пока еще одно «сядь» не вырывает меня из потока мыслей. — Я не… — Неприлично отказываться, придя в чужой дом. Приходится сесть. Подношу чашку к губам, но не пью, морщусь от сладкого аромата и ставлю ее обратно. — Всегда нужно начинать с представления, молодой человек, — Лигения тоже садится и пьет, прикрыв глаза. Я вздыхаю. — Ален Форман. — Твое сердце сейчас остановится, Ален Форман, — она в самом деле смеется. — Неужели сделка может быть такой страшной? — Вы знаете, — неопределенно пожимаю плечами. — Я видел вас около вокзала, когда приехал. — Конечно. Я слежу за этим городом. Твоя компания была достаточно… необычной, чтобы привлечь мое внимание. Она допивает чай, а я к своему не притрагиваюсь. — И, понимаешь, я довольно нетерпелива. Ем самых нерасторопных. На мгновение что-то меняется, и в провале ее рта я будто взаправду вижу ряды очень острых, очень длинных зубов. Мотаю головой, чтобы прогнать наваждение. — Поэтому тебе бы лучше быстрей переходить к делу. — Я нарушил много клятв, — выпаливаю следом, чуть не давясь воздухом. — И обещаний. И теперь у меня нет выбора, кроме как искать помощи за чертой. — И ты решил, что найдешь ее здесь? — намекает женщина ядовито. — Мне кажется, у нас много общего, — нервно ухмыляюсь и жалею о только что сказанном. Лигения снова смеется. Смех у нее хриплый и низкий. Не теряю секунды, пока она в хорошем расположении духа. — Мой Враг, — спустя время проще говорить, приятнее и правильнее. — Слишком силен. — Враг? Хм-м-м, я знаю о твоем… В-р-а-г-е. Он уже ищет тебя здесь, — от ее слов у меня по спине бегут мурашки. — Я… предал Его. И Он хочет мне отомстить, — тихо бормочу. Хорошо помню, что в последний раз сказал мне мой Враг. В тот утомительный, долгий день… — Да я от тебя и косточки не оставлю. Предателю — смерть в изгнании. — Так заведено в нашем мире, с самого начала, — соглашается фрау Шлюссель с чем-то, что, наверное, не должна была слышать. — Но я хочу жить, — сжимаю кулак, признаваясь. — Защищать себя. — И ты просишь оружие? Информацию? — То, что поможет мне в моем путешествии, — выбираю нейтральный ответ, не желая обязывать себя, обещать себе. Как сражаться и не быть готовым? Все еще не уверен, смогу ли выйти на битву на твердых ногах. Лигения, вроде бы, даже разочаровывается. — Да? Что ж, — она встает и обходит кресло, на котором я сижу. — У меня есть что-то полезное для такого, как ты, но ближе к делу, Изгнанник. Ты ведь пришел в гости не с пустыми руками? Я вдруг понимаю, что же такого отталкивающего в этой бойкой старухе. Она не моргает. С того момента, как встретила меня у двери, и до текущего, ни разу не моргнула. Маленькая овчарка рычит, весело играет с полами ее юбки. На миг испуг сковывает мои движения, и я могу только наблюдать: за тенями, пляшущими вместе с языками пламени, за дрожащими отблесками огня. — Вы знаете, — повторяю, потирая шрам на ладони. — Кто я и что могу отдать. Время утолит голод? — Жизнь утолит голод. Лучше запомнить. Вспоминаю про полдень и неловко кашляю, пытаясь встать: — Я готов, но мне необходимо… только на рассвете… Однако Лигения не дает мне договорить. Ее пальцы обвивают мое предплечье, будто тиски, взявшимися из ниоткуда когтями-бритвами впиваются в плоть, проникают глубоко в мясо, и кровь выплескивается из рваных ран толчками, бесконечной рекой льется на пол. Ледяное прикосновение второй руки обжигает висок. — Вечно вы все усложняете. Я не вскрикиваю и сдерживаю полный боли стон, падая обратно в кресло. Перед тем, как в глазах расплывется чернота, я увижу зубы и перепончатую кожу, увижу, как она плавится, слезая с конечностей, и я зажмурюсь, потому что не захочу видеть больше. А потом я едва смогу открыть глаза из-за слабости, когда щенок запрыгнет на мои колени. Я увижу, как фрау Шлюссель облизывается, и губы у нее — алые. — За такую плату, — она говорит, довольная. — Я могу дать тебе одну вещицу. Она оставляет меня одного на пару минут. Не пошевелиться. Конечности налились свинцом, сверху придавило бетонной плитой измотанности, чтобы добить. Из меня высосали жизнь, буквально. Сколько лет, интересно? Так больно… Хочется проспать несколько дней. Разодранная в клочья рука немеет. Фрау Шлюссель возвращается и ставит на стол небольшую стеклянную бутылку. Она полна чуть больше, чем на половину, вязкой темно-фиолетовой жидкостью. — Мне это больше не нужно. А тебе пригодится: открывает любые замки. Почти. Не пей. Используй по капле. Я тянусь к бутылке и беру ее. На ощупь она тоже ледяная, как прикосновения, как атмосфера вокруг. — Не защитит, но сделает путешествие легче. Сделка. — Что, — с трудом ворочаю языком. — Что вы знаете? О моем Враге?.. Лигения скрещивает руки на груди, улыбается. — За информацию ты не платил. Еще одна сделка? Отрицательно мотаю головой, последними силами удерживая себя в сознании. Фрау Шлюссель, осклабившись, помогает мне подняться и выпроваживает из своего дома. — Спроси у кого-нибудь еще. О твоем В-р-а-г-е много кому известно. На улице уже вечер. Пешком не доберусь. Я прячу руку под курткой, тащя свое тело до ближайшей трамвайной остановки. Вагон попадается незастекленный, приятный ветер ласкает лицо, пока я истекаю кровью на жестком сидении. В полутьме другим пассажирам не видно. Становится невыносимей с каждой секундой… . . . Просыпаюсь оттого, что Орсолина бьет меня по щекам. Утро? Она с беспокойством сообщает, что целых два дня не могла разбудить меня, сколько бы не трясла. Моя рука перебинтована. Копательница говорит мне, что я сумасшедший, и услышать эти слова от нее дорогого стоит. Потихоньку прихожу в себя. Лишь на третьи сутки могу убедиться, что Лигения забрала десяток. Считальцы не зашли бы дальше, и она не стала. Осталось шестьдесят три года. Осознание неприятно колет в незаживающей ране. Контрабандист тоже интересуется, что со мной произошло. Я отвечаю размыто, мол, опасные знакомства, дело пошло не по плану. Он к такому привык. Вместе с жизнью из меня исчезло что-то еще. Долго не могу понять, а потом все-таки доходит. Когда Орсолина запирает дверь в комнату, чтобы заговорщически прошептать: — Кто-то следовал за мной до самой гостиницы. Твои коллеги? — Мы слишком часто шатались по городу, — безразлично киваю, перебирая пальцами струны гитары. После очередной травмы левая рука пока плохо работает. — Георгиу спрашивал, куда мы отправимся. У него есть несколько вариантов, но он предлагает выбирать самому. Раз вопрос в срочности. — В Мюнхен, — решаю после недолгого молчания. — Передай ему, что мы поедем в Мюнхен. — Билеты, допустим, купим. А в городе?.. — Есть, где жить, — ухмыляюсь. — У меня постоянное приглашение. Хоть где-то мне будут рады. — О, — Орсолина подсаживается на кровать. — Старый друг? — Все звал меня на собрания своего клуба. Я отказывался. А сейчас подумал, почему бы и нет? Копательница понимающе хлопает по плечу. Я думаю. К чему меня вело мое путешествие, если не к этому? Мой побег. Шаг за черту. Азарт и совсем немного паники. Я не уеду из Вены, пока кто-нибудь не умрет. Я должен закончить. Острота, словно звон в ушах, звучит злобно и умоляюще.