Рыбацкое кафе

Пустынный берег за дачным посёлком был пологим, просторным, змеи так и рвались в полёт, только успевай разматывать нитки. И они разматывали — все четверо. У Мака был скромный змей с большим алым бантом, у Жоржика — огромный, с раскрашенной фломастерами улыбающейся физиономией, у тёти Жанны — с пышным хвостом из замысловато сложенных пружинками лент. Дядя Миша отличился, выстроил целый летучий корабль, но где-то промахнулся в подсчётах, и корабль летал исключительно вверх ногами. — Инженер! — смеялась тётя Жанна. — Много вы понимаете! — невозмутимо отвечал дядя Миша. — Это просто австралийский корабль! Наконец Мак и Жоржик в изнеможении повалились на прохладный песок. — Похоже, время обеда, — заметил дядя Миша. — Жанн, не тут ли где-то было рыбацкое кафе? — А нас пустят в таком виде? — обеспокоенно спросила тётя Жанна и пригладила встрёпанную ветром причёску. — Попытка не пытка, — откликнулся дядя Миша и одёрнул свою идеально белую рубашку. Мак уже не в первый раз подумал, что тётя Жанна и дядя Миша даже после ночёвки в лодке или забегов по пляжу выглядят намного ухоженнее и элегантнее, чем некоторые Петры Степанычи, навострившие лыжи в кино, но вслух ничего не сказал. Рыбацкое кафе и вправду обнаружилось неподалёку, и, разумеется, никто и не подумал гнать их прочь из-за немножко (или, если смотреть на Жоржика, множко) растрёпанного вида. Народу за столиками на просторной открытой веранде было предостаточно. Туда-сюда сновали ловкие, почти невесомые официанты. — Интересно, кто-нибудь будет выступать? — спросил Жоржик, разглядывая пустую сцену в дальнем конце веранды. — Наверное, концерты только по вечерам, — сказал Мак. Он вспомнил ресторан, в который они ходили по праздникам, когда был ещё жив папа. Там тоже был такой зал, только в темноватом полуподвальном помещении. На сцене колыхалась вокруг микрофонной стойки певица в серебристом платье с высоким воротником. Мак её побаивался, очень уж похожа на змею. А на площадке перед сценой неуклюже топтались танцующие, и папа иногда приглашал маму, а Мак сидел и смотрел на них, околдованный полумраком и вкрадчивым голосом змеиной певицы. — Как думаете, к тефтелям и пюре дают горошек? — деловито спросил Жоржик, уже утратив интерес к пустующей сцене. — Только тем, кто не будет им плеваться через трубочку, — серьёзно ответил дядя Миша. — Я даже трубочку с собой не взял! — возмутился Жоржик. Горошек к тефтелям действительно подали, и Мак с Жоржиком старательно накалывали его на зубья вилок, соревнуясь, кто наберёт больше, ни одну горошинку не порвав и не уронив. Когда горошек закончился, они принялись строить из пюре вулканы, а из тефтелей и подливы делали лаву. Неудивительно, что музыка, донёсшаяся вдруг со сцены, застала их врасплох. Мак поднял голову от тарелки и ахнул. — Концерт! — воскликнул Жоржик. На сцене появились какие-то клубки, бутылки, сачки, натянутые рыболовные сети. Будто бы из ниоткуда мягко вынырнули одетые в линялые лохмотья люди: две девушки и совсем молодой парень. Девушки лазили друг по другу, по сетям и по столбам, на которых держался навес над сценой, а парень жонглировал клубками, бутылками и сачками. Всё происходило плавно-плавно, медленно, будто бы под водой. Мак готов был поклясться, что одежды и собранные в высокие хвосты волосы девушек полощутся невидимым течением. Парень вдруг бросил в зал один из клубков, и дядя Миша не растерялся, поймал его. Только теперь Мак увидел, что никакой это не клубок, а затейливо завязанный узел. — Ух ты! Это «кулак обезьяны», я умею такие вязать, меня дядя Володя научил, — радостно затрещал Жоржик — и умолк, приоткрыл рот, таращась на сцену. Одна из девушек поднялась на самый верх, проползла по поперечной рейке и вдруг разжала руки, но вниз не полетела, а стала мягко опускаться, кружась и постепенно разматывая свой кокон. Мак вспомнил, как совсем недавно от него на пляже ускакала катушка и точно так же прыгала и поворачивалась, избавляясь от сковывающей движения нити. Дядя Миша бросил «кулак обезьяны» обратно, и парень подхватил его, поклонился, не переставая жонглировать. О еде все и думать забыли. Зал затаил дыхание, наблюдая за акробатами. Иногда все шумно ахали, иногда выдыхали с облегчением. Парень спрыгнул со сцены, продолжая жонглировать, и пошёл, петляя между столиков. Теперь перед ним мелькала круговерть закупоренных пробками бутылок. Сначала их было три, но парень всё добавлял и добавлял новые, собирая их со столиков и каким-то непостижимым образом выбирая только пустые и закупоренные, наверное, специально там расставленные, но всё же. Бутылок было уже около десяти, иногда они едва не падали, но парень умудрялся ловить их в последний момент и возвращать в бесконечную круговерть. Наконец он весело изрёк: — Многовато! Кто-то засмеялся. Мак вздрогнул. Ему почему-то казалось, что эти циркачи вообще безмолвные, как механические игрушки, как артисты теневого театра. Будто бы и не люди вовсе, потому что люди так не сумели бы. А парень стал потихоньку избавляться от бутылок. Одну пристроил на барной стойке, одну оставил на подносе проходящего официанта, а ещё одну — на столе перед Маком. — Ух ты! Прямо как бутылочная почта! — выдохнул Жоржик. Бутылка действительно будто бы сошла с картинки: тёмно-зелёная, без этикетки и без малейших следов клея, с настоящей, не пластмассовой пробкой — тоже безо всяких надписей и штампов. А внутри проглядывал свиток. Мак сглотнул, запрещая себе надумывать. Конечно же, это всего лишь реквизит. Вон у них как всё красиво. У гимнасток одежда, похожая на русалочьи хвосты, вроде невзрачная, а вся искрится на свету. У жонглёра образ то ли рыбака, то ли моряка: растянутая блуза, короткие широкие штаны, шейный платок. Конечно же, если они не поленились навязать «кулаков обезьяны» вместо обычных мячиков для жонглирования, они и в бутылки напихали бумажек — потому что так красивее. Музыка стала затихать, и Мак впервые обратил внимание на пианиста, примостившегося в самом углу возле сцены. Пианист как пианист, тоже в образе: пиратская повязка на глазу, уродливая панама с провисшими полями, тельняшка. Когда растворился в воздухе последний аккорд, совсем тихий, гимнастки соскользнули на пол и встали рядом с жонглёром, который как раз избавился от последней бутылки. Зал разразился аплодисментами. Троица поклонилась, и только теперь Мак увидел, какие они живые: раскрасневшиеся, запыхавшиеся, с блестящими глазами. — Спасибо большое! — звонко крикнул жонглёр и подмигнул, кажется, одному только Маку, а потом подхватил гимнасток за руки — и все трое упорхнули со сцены. Пианист молча поднялся, опустил крышку и удалился. Мак недоверчиво смотрел ему вслед, вертя в руках бутылку. Пианист едва заметно припадал на левую ногу.