Восемь. «Он устал быть»

В кои-то веки в этой квартире тишина. Чрезвычайно редкое явление, ведь на 60 квадратных метров, – две комнаты, кухню, единственный санузел и лоджию, – приходится девять жильцов. К счастью, сегодня все они куда-то ушли. На работу, в университет или на прогулку – не суть важно. Драгоценную тишину нарушает только его сухой кашель. Прикладывает руку к горлу, потирает в попытке унять режущую боль. Надо выпить чаю.

Он сегодня дома, он сегодня один, Он немного болен, немного устал.

На кухне царит полумрак. Шторы опущены, а из коридора свет не попадает по одной простой причине – там он тоже выключен. Пик не видит смысла тратить электроэнергию. В отличие от представителей красных мастей он прекрасно запомнил слова Федора – экономить. Экономить все – свет, воду, газ. Правила есть правила, особенно когда ты живешь на правах нахлебника, зарабатывая ничтожно мало, да к тому же постоянно болея. Если быть точным – третий раз за этот месяц. После заточения в карточном мире у них всех был никудышный иммунитет. И немудрено, ведь земных вирусов там не водилось. Поэтому сейчас приходилось адаптироваться. Пику почему-то приходилось хуже всех – не успевал он оправиться от одной болезни, сразу же заражался еще чем-то. Голубое свечение чайника завораживает. Пик садится за стол и, положив голову на скрещенные руки, наблюдает. Вода красиво бурлит, отбрасывает танцующие блики на керамический кухонный фартук. Время замедляется, почти останавливается. Тихий щелчок разрушает эту иллюзию. Чай. Его в квартире навалом, прямо как в том звуке из тик тока. Феликс часто смотрит короткие видео без наушников –их в доме всего две пары, на всех, разумеется, не хватает. Чай. Черничный, малиновый, с женьшенем, с травами, зеленый, зеленый с лимоном, зеленый с лимоном и медом,"больная печень", имбирь и мед, имбирь без меда, ваниль с миндалем... Пик перебирает пакетики, сваленные в одну большую коробку. Было бы славно среди всего этого разнообразия отыскать простой черный чай, но увы, удача ему не улыбается. Лезть на самое дно не хочется, поэтому Восьмой останавливается на почти-простом-черном – с чабрецом и мятой. Обжигающе горячий, чай вызывает только еще один приступ кашля – не рассчитал, обжегся. Холодной воды, как назло, нет. Тихо скрипит дверца холодильника. Почти полная бутылка молока, но Пик не понимает и не принимает чая с молоком. Издевательство какое-то. И как Зонтик с Феликсом только его пьют? Он нередко заставал их, мирно беседующих за чашкой еле теплого чая. Еще бы. Они умудрились сохранить дружеские отношения за время пребывания в карточном мире, да к тому же не виделись более пятидесяти лет. Приличный срок. Сейчас им явно было, что обсудить. За несколько столетий многое изменилось. За те пять лет, что Федор решался вернуть своих созданий в реальный мир, они в совершенно другом пространстве-времени успели прожить все пятьсот, практически не состарившись. Разве что на те самые пять лет. К счастью, белая поверхность со временем преобразилась в нечто более пригодное для жизни, и почти одновременный конец последних двух генераторов, – Пика и Куромаку, – в первой половине второго столетия не стал трагедией. Холодильник призывно пищит, отвлекая от воспоминаний. Уже закрывая оный, Пик цепляется взглядом за стоящую на дверце бутылку коньяка. Извлекает ее, задумчиво вертит в руках. Откуда она взялась тут не вспомнить, но... Видимо, чай сегодня будет крепленым. В Империи алкоголь был редкостью. Продавался только за день до крупных праздников – четыре раза в году, и стоил недешево. Его привозили в основном из Зонтопии, – более доступное, – и из Сукхавати, – сорт, который могла себе позволить только элитарная верхушка. Хотя в последние пятьдесят лет пришлось налаживать собственное, строго регулируемое, производство – разорительная гражданская война прокатилась по Зонтопии, а Сукхавати... Просто исчезло. Данте, и так приходившего на разве что половину проводившихся раз в десять лет собраний, они увидели уже только в реальном мире. Бубновый король не отвечал на расспросы, да и немного таковых было. Признаться, Пику не хватало Империи. Стремившийся всеми силами вырваться из тюрьмы теперь желал вернуться. Смешно, конечно, но... Тот мир стал родным, хотя и был жесток. Этот – чужой, притворно счастливый, но на деле еще более мрачный, – был неуютным и непривычным. И ему были совершенно не нужны восемь появившихся из ниоткуда людей. Нужно было бороться, еще ожесточеннее, чем предыдущие пять столетий. Неважно, что было там – здесь этого просто не существовало. Но почему тогда все еще так болят старые раны? Плечо, простреленное в «последней войне» нестерпимо ноет, особенно остро реагируя на погоду. Хотя на теле не осталось даже шрама – нет ни единого намека на то, что когда-то в Пика стреляли – не очень метко, на самом деле. Но острая боль все еще донимает бывшего императора. Приходится спасаться обезболивающими, а удовольствие это недешевое.

Он забыл, как люди включают на кухне газ, И чужую боль заглушил цитрамоном, <...> И болят на погоду призраки старых ран, Что получены им под стеной Каркассона.

Для этого мира не существовало дворцового переворота в Варуленде, после которого пиковый валет сбежал к Габриэлю, не существовало «упавшего солнца Фелиции» – трагедии, стершей с лица всю страну вместе с жителями. Чудом не пострадавшие тогда червовые год ошивались в Империи под строгим контролем. И не потому, что Пик хотел использовать их в собственных целях – он банально за них боялся. В особенности за Феликса, по щелчку пальцев потерявшего все, сгоревшего за считанные дни. Несмотря на то, что с ним работали лучшие психологи – а Империя, как ни странно, ими славилась, – он трижды едва не наложил на себя руки за одну только первую неделю. Жаль, что этот акт милосердия был расценен как жестокость. Червовые «сбежали» в Зонтопию и обосновались уже там вплоть до гражданской войны. Дальнейшая их судьба Пику была неизвестна – из кровавого пламени он сумел спасти только шестого, а Феликса и Ромео больше в карточном мире ни разу не видел. Может, они примкнули к Куромаку, а может были жестоко убиты, не успев покинуть страну. Попросту вылив часть уже заваренного чая в раковину, Пик подливает в чашку алкоголя. Немного – на самом деле он никогда особо не жаловал спиртное и не понимал пьянок. Но сейчас ему хотелось просто забыться. Не помнить ни о чем плохом, не думать хотя бы день о всех проблемах, которые навалились на него за этот месяц. Не мучиться от воспоминаний...

Он вернулся на землю сквозь дни и года, Пять столетий назад безвозвратно ушедший.

Зонтик был единственным, кто не в чем Пика не винил. Никогда. В самом конце четвертого столетия Империя все-таки схлестнулась с Куроградом в ожесточенной войне предрассудков и недосказанностей. Габрон, отгородившийся от всех облачной стеной глюков, не подавал признаков жизни с третьего столетия. Остались только две державы. На осколках рушащегося мира они не смогли договориться. Пик уже не помнил, что именно послужило поводом, – это могла быть любая незначительная мелочь. Достаточно было едва видной искорки, чтобы разжечь сдерживаемый десятилетиями конфликт двух темных королей. По одну сторону – Трефовый король со специфическими, но тем не менее качественными технологиями. Сложные механизмы, способные с маниакальной точностью уничтожить то, что пришлось не по нраву трефовому королю. А не по нраву ему было многое. Пацифист, как же... «Наша цель – мир». Куромаку долго прикрывался этим высказыванием, умело продвигая свое виденье того, что правильно. Интересно, сколько раз он, вспылив, в последний момент отказывался от применения своих, несомненно созданных в исключительно мирных целях, боевых машин против упрямых «союзников»? Сколько трагедий на самом деле он подстроил, по итогу оставшись один против собственного валета и пикового короля? Зонтик оказался удивительно преданным и самоотверженным союзником. А еще превосходным тактиком. Жестокие обстоятельства явили другую сторону трефового валета – достаточно хладнокровного, умного юношу, ищущего путь наименьших жертв для армии пикового. Император не мог не проникнуться уважением, с налетом вины вспоминая свои первые выводы в отношении Зонтика. Но Пик все еще каждый раз холодеет от ужаса собственных воспоминаний при виде трефового валета. Был тогда целью снайпера именно Зонтик, или же валет просто оказался не в том месте не в то время, он не знал, да и не хотел знать. Не хотел помнить.

И снова битва идет для него каждый день, Только ныне масштаб поражений неравен: От былого осталась лишь зыбкая тень...

Неправильно жить с заклятыми врагами, бывшими союзниками и просто почти чужими людьми в одной маленькой квартире. Невыносимо притворяться, что все как раньше. Возможно, Федор просто вовремя выдернул их из карточного мира, а возможно они разрушили его сами и оставались в небытии до конца заточения. Сложно судить. Невозможно. Последнее, что помнил Пик из карточного мира – как он стоит в наспех поставленном шатре над картой боевых действий. Живот скручивает узлом. К нему бросаются солдаты, но он уже ничего не видит, в следующую секунду ударяясь спиной об пол ростовской квартиры. Федор не знал почти ничего. Для него существовали только первые пять лет их пребывания в заточении. Они не договаривались, словно это было чем-то само собой разумеющимся. Старались не подавать виду, что было что-то еще. Надо всего лишь запрятать в самый дальний угол воспоминания о пяти сотнях лет. Получалось плохо, но им всем плевать. Скорее бы минимально устроиться в этом мире. Забыть о том, что было, и больше никогда друг друга не видеть.

А за окном темно, смотрит в форточку ночь "И с какой это радости парень напился?.." А ему, бедняге, уж ничем не помочь – Он устал быть тем, кем сегодня родился.