2.

Со временем получается проглотить и боль, и обиду, и сожаление. У Чарльза не получается лишь одно — убить свою любовь. Он понимает, что любит Рейвен, потому что каждый взгляд на неё приносит ему мучение; не смотреть на неё ещё хуже. Чарльз отдаляется, делает вид, что всё-в-полном-порядке, враньё жжёт ему грудину, а Рейвен читает между строк, уголок губ вздрагивает нервно, и лишь таким изощрённым способом Чарльз понимает, что ей не плевать. На него? На их редкие ночи вместе? На что ей не плевать, господи, задаётся вопросом вновь и вновь, и голова начинает трещать от отчаяния. Он безоружен перед ней — смирился, сжился, привык, но каждый раз — каждый её приход — режет его без ножа. — Уйди, — однажды в отчаянии просит он, зная, что её очередное любовное приключение закончилось фиаско, а он, Чарльз, сейчас — как и всегда — нужен лишь для того, чтобы заштопать раны на её сердце. Проблема лишь в том, что нитки она берёт из его сердца, и оно вновь распадается на кровавые ошмётки. Чарльз не уверен, что выдержит, но выдерживает и второй, и третий, и четвёртый раз, сгорая от её прикосновений. — Не могу, — выцеловывает ключицы, спускаясь всё ниже и ниже, и Чарльз сдавленно стонет. После она плачет на его груди, и он стискивает её в своих объятьях, обещая, что всё будет хорошо. Все знают, что профессор Ксавье никогда не врёт, вот только это тоже ложь — он врёт самому себе каждый божий день, провожая Рейвен взглядом и залпом выпивая бокал виски. Жить так, в принципе, можно, хоть и хочется выть. И жить так получается до поры до времени. А после появляется Эрик, и он проваливается под лёд с головой. * Рейвен смотрит на Эрика с неприкрытым интересом — Чарльз чувствует, как под рёбрами переворачивается сердце. Он ни с чем не спутает это, и не нужно лезть в чужие головы, чтобы знать горький ответ — Рейвен хоть и лгунья, но врать ему всё равно так и не научилась. Впрочем, она и не пытается. У Чарльза горчат слова о мире, справедливости, шахматные ходы нервные, осколочные, а взгляды на Эрика — молящие. Эрик не понимает — и слава богу — веря, что Чарльз просит лишь о мире общем, внешнем, когда тот пытается донести правду о своём, сокрытом за семью замками: «тольконезабирайеёпожалуйста. незабирайеёуменя». Эрик не понимает, и хорошо. Он забирает её, и Чарльз выпивает бутылку виски в своём кабинете в рекордно короткие сроки. Рейвен больше не приходит, и в груди Чарльза расползается чёрная дыра. Ему не быть на месте Эрика, ему не быть Эриком — Рейвен всегда тянуло на плохих парней, а Чарльз был по другую сторону, и пускай он оказался на дне этой глубокой ямы, это не значит для неё, ровным счётом, ничего. Чарльз задыхается от них; с ними рядом отчаяние выходит на поверхность, и лучше бы они ушли восвояси, чем чувствовать всё это ежесекундно. Он проповедует мир, борьбу, справедливость, и усмешка Эрика корёжит внутренности. Он-не-понимает. Ему действительно не понять, и когда пуля прошивает позвонок, облегчение, наконец-то, наступает. Рейвен уходит за Эриком, и в её взгляде Чарльз читает предательское «прости». Ноздри забивает песок, дыру в груди прикрыть нечем — туда падают её улыбки, её смех, её слёзы, её поцелуи. Чарльз ни на секунду не верит её «прости», но находит в себе силы кивнуть, и отпустить её на все четыре стороны. Когда Эрик наиграется ею вдоволь, то двери обратно будут закрыты. * Рейвен уходит, и какое-то время Чарльз действительно держится. До первого жгута, стягивающего руку. До первой иглы, проникающей под кожу с лёгкой болью. Хэнк думает, что так профессор справляется с инвалидностью и голосами в голове. Хэнк не понимает, и хорошо.