Заслуживающий скорби

Дни тянулись медленно. Предвкушение и печаль распространились по деревне, поскольку все с тревогой ждали новостей о храбром и добром человеческом мальчике, который каким-то образом согрел сердца здешних. Молитвы Великой Матери шептались глубокой ночью и при свете утра. Мольбы о том, чтобы Паук пробудился ото сна счастливым и здоровым. Среди этих мольб были и мольбы Лоака. Честно говоря, это было для него шуткой. Он не был самым набожным из своих братьев и сестёр. Конечно, он молился Эйве, как и все остальные, поклонялся ей и благодарил за то, что она дала им, но он определенно не был на том же уровне поклонения, что его мать, Кири или даже его отец. Казалось, за последние несколько дней всё изменилось. Если бы его не нашли у постели Паука, держащим его за руку и умоляющим его проснуться, тогда его нашли бы в Бухте предков или Бухте Голосов. Где бы он не искал совет, как справиться с этим зияющим, всепоглощающим чувством безнадежности и вины. Как он мог этого не видеть? Как он мог не знать? Был ли он настолько эгоцентричен и сосредоточен на себе, что не замечал, как его лучший друг, его брат с 5 лет, страдает молча? Был ли он настолько ужасным на'ви, что не заметил, как его брату больно, когда он собирался покончить с собой? Почти лишил себя жизни. Это важное различие, о котором Лоаку пришлось напомнить себе, когда он сидел рядом с распростертым телом Паука. Он не был мертв, он не был мертв, он не был мертв. Он повторял это про себя, как молитву. Но никакое количество молитв не могло отнять тот факт, что он почти был. А Лоак понятия не имел. Если бы он оглянулся назад, это не было бы шокирующим. Если бы он просто уделил немного больше внимания, ещё немного расспросил Паука, подтолкнул его, возможно, этого бы не произошло. Может быть, он был бы там, чтобы остановить его. Может быть, он бы передумал. Но он этого не сделал. Он не уделял внимания, он не задавал вопросов о настроение Паука в последнее время или не спрашивал его о том, что произошло, когда его похитили на 7 месяцев. Он не настаивал на том, почему он отдаляется от них или предпочитает носить одежду небесных людей, когда Лоак знает, что она раздражающим образом сидит на его коже. Он принял его ответ о том, почему у него короткие волосы, почему с них были убраны дреды, даже когда в глубине души знал, что какими бы неукротимыми ни были его волосы, Паук Сокорро никогда бы их не подстриг. Даже если он видел шрамы, расположенные близко к его голове, ярко говорящие о том, что произошло на самом деле. Он не задавал вопросов о тонких шрамах вокруг его глаз, или о тех, что на спине, или о том, как щелкали его челюсти, когда он долго говорил, или если он говорил так, словно она была сломана и никогда не приводилась в порядок. Он не задавал вопросов о глубоком изогнутом шраме на левом запястье, хотя и знал ответ. Если бы он это сделал, смог бы он что-нибудь изменить? Мог ли он переубедить Паука? Мог ли он быть рядом с ним? Мог ли он быть тем ухом, в котором нуждался его брат? Мог ли он помочь ему? Ответ таков: конечно, он мог бы. Он был просто дерьмовым братом. Это откровение не было для него чем-то новым. Конечно, он был дерьмовым братом. Из-за него едва не застрелили его старшего брата, потому что он отказывался подчиняться приказам, хотя они были сказаны ясно как день. Он игнорировал страдания своего другого старшего брата, в результате чего тот лежал ничком и был бледен на столе. Он игнорировал связь своей сестры с Эйвой, причиняя ей больше боли из-за того, что у неё не было понимания её брата. Он не признавал свою младшую сестру, считая её слишком инфантильной, чтобы играть с ней, когда всё, чего она хотела, — это провести время со своим братом. Он дерьмовый брат. Он заслуживает этого. Эту боль и чувство вины. Наблюдая, как его лучший друг, его брат, борется за свою жизнь после того, как попытался оборвать её. Это была его вина, если бы он был лучше, уделял больше внимания, использовал свою голову- Он заслуживает этого. — Я так и думала, что ты можешь быть здесь. Цирея стояла у входа, закрыв за собой дверь, крепко сжимая в руках маску. Он не слышал, как она вошла, но, честно говоря, не обратил на это особого внимания. Он ничего не сказал, он не хотел, он этого не заслуживал. Цирея не позволила этому остановить её. Она медленно подошла ближе, проведя рукой по волосам Паука, прежде чем положить их ему на плечо. — Как он себя чувствует? Он пожал плечами, чувствуя, как её рука двигается вместе с ним. Она крепче обняла его и вздохнула, садясь на стул рядом с ним. — Мама говорит, что его раны хорошо заживают, и Норм сказал, что "швы" должны держаться. — Ммм. — Она уверена, что с ним всё будет в порядке. Твой дядя сказал, что он потерял не слишком много крови, и травы, которыми его кормит мама, должны помочь ускорить выздоровление. Мама говорит, что Эйва вовремя помогла вашей семье, а его телу просто нужен отдых сейчас... — Ммм. Цирея вздохнула. Она в последний раз сжала его плечо, запечатлев легкий поцелуй на его макушке. В любой другой день он знает, что был бы смущен этим поступком, но он просто... Он чувствует оцепенение. — Тогда ладно. Я просто хотела проведать тебя… Я буду на берегу, мы с друзьями помогаем достраивать корзины. Ты можешь зайти, если почувствуешь себя в состоянии позже. Я думаю, мой брат и Ротхо отправляются через два часа собирать то, что осталось от кораблей RDA, если ты хочешь присоединиться к ним вместо этого... Цирея ждала, но всё, что она получила в ответ, был медленный кивок. Она снова вздохнула, вставая и направляясь обратно к выходу. Перед этим она поцеловала Паука в голову, прошептав короткую молитву, а затем ушла. Её маска была повешена обратно на крючок, и Лоак снова остался наедине со своими мыслями. Могли пройти секунды, минуты или часы, прежде чем он пришел в себя. Его спина затекла и болела от долгого сидения в одном и том же положении, а рука онемела от того, что он держал Паука. Он потянулся, сжимая руку в кулак, чтобы попытаться разбудить его, прежде чем встать. Он ещё не хотел уходить, но прошло уже несколько часов, а Паук даже не пошевелился. Доходило до того, что Лоак думал, что он этого не сделает… Прошло всего три дня, резко напомнил он себе, качая головой. С ним всё будет в порядке... Он должен быть в порядке… Свет был ярким, как только он вышел из Медотсека, заставляя его шипеть и раздраженно щуриться. Он не знает, какой час был. В то утро он ушел ещё до восхода солнца. Острая боль пронзила его живот, резко напомнив ему, что он ничего не ел с ужина. Со стоном он начал свой путь обратно к маруи. Не дома. Никогда не дома, только не без Паука… К тому времени, как он вернулся, его семья уже готовилась к обеду. Его мать расставляла еду на столе, его сестры помогали. Его отец и брат убирали оборудование. Он смутно помнил, что они собирались помочь выпутывать животных из сетей RDA. Он ничего не сказал, даже когда мать поздоровалась с ним. Он вошёл, вымыл руки и сел за стол. Ему нечего было сказать. Он не хотел ничего говорить. Он даже не хотел, чтобы они с ним разговаривали. Он не уверен, что смог бы это вынести. Настроение в "маруи" было таким же, как и в течение трех дней, мрачным и неестественным. Никто ничего не сказал, когда начали передавать еду. Что они могли сказать? — Итак, как у всех прошел день? По-видимому, это. — Это было э-э-э… Всё было прекрасно, папа. В последнее время было довольно пасмурно, поэтому мы просто помогли починить сети с Циреей. — Сказала Кири, указывая на себя и Тук. — Это было весело. Рука Лоака крепче сжала его рыбу. Голос Тука звучал отрывисто. Это звучало так, как будто её не интересовало то, что говорилось, мысли были далеко. Это звучало слишком старо для кого-то столь молодого. Подросток в очередной раз испытывает непреодолимое чувство вины. Это его вина. Он утверждал, что был лучшим другом Паука, и всё же он никогда не замечал этого, пока буквально не увидел, как его отец и брат держат жизнь Паука в своих руках. В отличие от них, Тук никогда не знала времени до Паука, никогда не знала времени без человеческого мальчика, который так отчаянно хотел семью. Семью, которую он нашел в Тук. Он вспомнил время, когда Паук исчез, захваченный RDA. Никто, даже Кири, не боролся так яростно за то, чтобы они отправились спасать Паука, как Тук. Никто не плакал и не вопил более мучительно, чем Тук. Никто не боролся со своими родителями против того, чтобы оставить его, кроме Тук. Никто не зажигал свечей и не молился Великой Матери о безопасности Паука больше, чем Тук. И когда они вернули его, живого, но не целого, никто не праздновал больше, чем Тук. Она думала, что вернула своего брата. Они все это думали. Но Тук… Тук, наконец, была в порядке. В отличие от них, она единственная безупречная среди семьи Салли. Всего лишь 8-летний ребенок, никто не мог ожидать, что она увидит, что было не так с их братом. И как она могла? Единственной, с кем они когда-либо видели его, видели, как он снова вёл себя как прежде, была Туктирей. — А как насчет тебя, Лоак? Ты ушел до того, как мы все проснулись. Лоак ковырнул дно своей миски, игнорируя вопрос отца. Если он не ответит, может быть, он оставит его в покое. Может быть, они все оставят его в покое. — Лоак, папа задал тебе вопрос. Черт бы побрал это, Нетеям. — Всё было прекрасно. — Куда ты ходил, сынок? Лоак вздохнул, доедая кусок рыбы с лососем, который он всё равно действительно не хотел есть. — Я был с Пауком. Он... Я думаю, ему становится лучше. Неловкое молчание было именно тем, чего он пытался избежать. Но его семья, похоже, не способна ни на что, кроме подталкивания. Даже если для этого уже слишком поздно, — с горечью подумал он. — ...Он проснулся? Тихий голос Тука вывел его из себя. И отрицательный ответ, который он дал, вонзил нож глубже. В этот момент он понятия не имел, где была боль. Его голова, его кишки, его желудок, его сердце. Кто знает. — Я собиралась навестить его сегодня раньше, но… Я не знаю, я просто не могу… Я не могу видеть его таким... — Кири шмыгнула носом, поджимая под себя ноги. — О, детка, — Проворковала его мать, протягивая руку к Кири. Лоак усмехнулся и отвёл взгляд. — Кири... Всё в порядке. Он... Он всегда был сильным. Я не знаю, что могло толкнуть его на такой кошмар, но... — Ради Эйвы, оставьте это в покое! Лоак не чувствовал нарастающего гнева, пока он не взорвался. Его вспышка гнева напугала его семью, и все уставились на него с беспокойством. — Милый, что ты... — Действительно, "Я не знаю, что могло толкнуть его на такой ужас"?Неужели? Не знал? Потому что у меня есть довольно много гребаных мыслей. — Лоак... Нетеям зашипел, пытаясь протянуть руку и усадить его обратно. Когда он встал? Он с шипением отбросил руку Нетеяма, не обращая на него внимания, когда тот в шоке отшатнулся. — Давай начнем с того, как ты обращалась с ним всю его жизнь, а? Обвиняла его в существовании, о котором он никогда не просил. Вопиющее пренебрежение к его благополучию, несмотря на то, что он ребенок. Что случилось с "каждая жизнь — подарок от Эйвы", а? Я думаю, это относится только к людям, которых ты считаешь достаточно достойными, не так ли? Потому что это чертовски неприменимо в твоих глазах, когда речь заходит о Пауке. — Я... Нейтири потеряла дар речи. Никогда за шестнадцать лет никто из её детей не разговаривал с ней с таким... Презрением. С такой ненавистью. Глаза Ло'ак наполнились слезами, но это были не слезы, которые она видела, это была боль. Боль, которую испытывал её ребенок, разрывала её сердце надвое. Боль, в которой она сыграла свою роль. — О! И давайте не будем забывать великого Торука Макто! Тот же мужчина, который позволил своей собственной жене ругать и стыдить ребенка за его существование, и ничего не сделал! Всё, чего он хотел, — это семья, дом! Вы сказали, что ученых было достаточно, но это было не так. Ты сказал, что Маккоскеров было достаточно, знаешь что? Это не так! Ты хоть знаешь, через какие издевательства и мучения пришлось пройти Пауку из-за них?! Вдобавок к оскорблениям и мучениям, через которые он уже прошёл? Кого-нибудь из вас вообще волновало, откуда взялись синяки? Испуг? Ненависть к возвращению домой ночью? Тебя это волновало? Кири, я и Нетеям пришли к тебе, умоляя поискать приемных родителей Пауков, а вы оба ничего не сделали! Потому что почему? Он крутой парень? Это всё, что он для тебя значит? Какой-нибудь простой крутой парень? — Лоак... Голос Нейтири застрял у неё в горле, когда её сын снова повернулся к ней, в нём было больше гнева, чем раньше. — Я имею в виду, что, черт возьми, дает тебе право грустить из-за этого?! Ты даже не знаешь его! Ты даже не пыталась узнать его. У тебя в голове есть эта ебанутая версия о том, кто и что такое Паук, но правда в том, что у тебя даже не было ни одного приличного разговора с этим человеком с тех пор, как он родился. Так почему же ты пытаешься вести себя так, будто для тебя это какое-то большое, выворачивающее наизнанку испытание, когда ты даже ничего не знаешь о Пауке?! Разве это не то, чего ты хотела?! Поздравляю, мама, думаю, ты наконец-то получила то, о чем молилась все эти годы, да? — Ло'ак те Сули...! — Извините нас! Джейк вздрогнул, всё, что он собирался сказать, замерло у него на языке, когда он поднял глаза, чтобы посмотреть, как приближается небольшая группа. Семья наблюдала, как небольшая группа детей застенчиво подошла к ним. Самый взрослый, которого, как смутно помнит Лоак, зовут Рики'ши, протягивает корзину, наполненную морскими раковинами и резьбой по дереву. — Они предназначены для вашего сына. Мы вырезали на них символы защиты, счастья и исцеления, чтобы он мог скоро снова прийти поиграть с нами. — А раковины из Бухты Предков! — Сказал самый маленький мальчик, держась за девочку рядом с ним, которая, как мог видеть Ло'ак, была младшей сестрой Ротхо, Хекс'ри. — Если вы разместите их вокруг него, они приведут его к выздоро-выздоров-выздо- — Выздоровлению. — Сказала Хекс'ри, натянуто улыбаясь ему. Мальчик загорелся, радостно кивая. — Да! Выздоровлению! — Это очень любезно. — Сказала Нейтири, одарив группу водянистой улыбкой, когда она высвободилась из-под Тук и мягко взяла корзину из рук девочек. — Я уверена, что ему бы понравились эти... — Он скоро придет играть? — Девочке, которая спросила, не могло быть больше 5 лет, её рука крепко обнимала Амона, одного из друзей Тук. Она смотрела на Нейтири, в глазах блестели слезы. Нейтири ахнула, лицо её напряглось. — О, о, милая, мы... — Она печально оглядела свою разбитую семью, прежде чем вернуться к детям. — мы не знаем... Он не может этого вынести. Лоак не смог бы с этим справиться. Он не может смириться с тем, насколько любимым был Паук среди деревенских детей, и он не мог смириться с виноватым выражением лица своей матери и притворной заботой отца. Это было неправильно. Это было ложью. Они никогда не заботились о нем, когда он был жив — когда он был там с ними, когда он был счастлив, молод и беззаботен и соперничал за их внимание. Почему их это должно волновать сейчас? Что дало им право на заботу сейчас? — Лоак! Он не заметил, что начал идти, пока его брат не окликнул его, но он не обратил на это никакого внимания, позволив ногам нести его по слишком знакомой тропинке. Он мог бы поклясться, что люди разговаривали с ним, пытаясь привлечь его внимание, но в голове у него все было как в тумане. Мир гудел, как одна из видеоигр Паука, в которые он так любил играть. Он не мог слышать ничего, кроме приглушенного шума, его зрение было похоже на туннель, он видел только то, что было прямо перед ним. Его ноги начали гореть от интенсивности его шагов, но это его не остановило. Он знал, куда ему нужно идти. Казалось, прошла вечность, и в то же время один миг, когда он оказался перед медотсеком "Паука". Он знал, что Норм, вероятно, уже был бы внутри, как всегда, может быть, даже Макс и София, если бы они на мгновение отвлеклись от изучения окружающей их жизни. Но он не ожидал увидеть Цахик, спокойно сидящую рядом с его братом, с влажной губкой в руке, слегка очищающей его лицо от пота и грязи. — Цахик, — он прижал пальцы ко лбу, приветствуя её с уважением. Он уверен, что это было неуклюже, его тело онемело, чтобы почувствовать, правильно ли он это сделал. Но Цахик не подавала никаких признаков того, что она заметила или ей было не всё равно, глубоко кивая головой с печальными глазами. — Лоак, иди сюда. Садись. Он не замечал, что его тело движется, пока не оказался по другую сторону от Паука, лицом к ней. Она не прекращала мыть его, казалось, довольствовалась тем, что сидела в тишине. Не то чтобы у него были с этим проблемы. Он не хотел ни с кем разговаривать. Не сейчас. Не тогда, когда Паук, возможно, никогда больше не сможет говорить, никогда снова не сможет дышать, никогда снова не сможет жить. Всего этого было слишком много. Паук, его мать, его отец, его братья и сестры, его неудача, его вина. Он не мог этого вынести. Наблюдая, как грудь Паука поднималась и опускалась от дыхания, которое не было его собственным, заталкиваемым в легкие маской, Лоак почувствовал, как у него самого перехватило дыхание. Он не мог этого сделать, ему нужно было уйти, уйти, уйти- — Ты знаешь, — ровный голос Цахик прорвался сквозь его нарастающую панику. Она не смотрела на него, и это нормально, он тоже на нее почти не смотрел. — Говорят, когда наши тела вот так спят, наши души бодрствуют. Твой брат-человек, скорее всего, всё ещё рядом и присматривает за тобой, пока не вернется в свое тело. Должно быть, это скучно — быть совсем одному, когда не с кем поговорить. Лоак не понимал, к чему она клонит. Или, может быть, так оно и есть. Может быть, это было бы просто слишком больно. Может быть, всё это причиняло слишком сильную боль. — ...Почему вы здесь? Ронал сдержанно усмехнулась. Она снова окунула губку в воду и принялась за руки Паука, тщательно очищая бинты, обмотанные вокруг его запястья. — Паук напоминает мне кое-кого, кого я знал когда-то. Давным-давно. — Это ваш способ установить со мной связь? Потому что, при всем уважении, я не в настроении, Цахик. Как только эти слова слетели с его губ, он замер. О черт, он не может поверить, что только что сказал это… Вместо того чтобы обидеться, Ронал рассмеялась. Запрокинула голову и разразилась полным веселья смехом. Лоак уставился на него. Он не думает, что когда-либо по-настоящему слышал её смех за те десять месяцев, что пробыл тут. — Нет, нет, малыш, это не так. Просто... Есть история, — она снова усмехнулась, откладывая губку и миску в сторону, прежде чем начать заменять бинты для Паука. Он отводит взгляд. Он не хотел видеть. — История? — Да, история. Из любви к- — Могу я рассказать её? Нет. — Хорошо. — Много лет назад я знала пару душ-близнецов. Брат и сестра. Их звали Се'нук и Секвойя. Они были настолько близки, насколько это было возможно, делили всё вместе, и всё же они были полярными противоположностями. Се'нук был воином, уравновешенным и импульсивным, а Секвойя целителем, горячим и разумным. Секвойя была… С моим братом, Дасани. — У вас есть брат? Лоак прервал её, в замешательстве подняв глаза. Он пожалел, что сделал это, левое запястье Паука было выставлено напоказ, опухшее и воспаленное. Черный цвет швов делает его бледную кожу полупрозрачной на свету. Швы стянули старый шрам и кожу вокруг, оставляя вмятины и показывая, какому напряжению они подвергались, поддерживая жизнь его брата. Он отвёл взгляд так же быстро, как и посмотрел в сторону, обратно на свои колени, но ущерб был нанесен. Он уже видел, что его брат сделал с собой, и ничто не могло выбросить из головы представление о его искалеченных запястьях. Ронал хранил молчание во время его паники, но напевала. — Да, у меня действительно есть брат. Он старше меня на год. И мне тоже никогда не дается этого забыть... Если бы подросток был внимателен, он мог бы услышать тоску в её голосе. Но это было не так. — Десани любил Секвойю так, как никто никогда не мог. И она, в свою очередь, глубоко любила его. Когда от Торука Макто поступил призыв сразиться с народом Неба, Се'Нук и мой брат не колебались. Они последовали за моим мужем и отправились в бой... Ни один из них не вернулся. Секвойя потеряла всю свою семью в тот день. Ее мать и отец-воины, оба ее брата и младшая сестра... И мой брат... — Мне… Мне очень жаль, Цахик... Ронал слегка рассмеялась, покачав головой и вытирая быстро скатившуюся слезу. — Всё в порядке, малыш. Это было давным-давно. Я спокойно сплю, зная, что Эйва держит их всех в своих любящих объятиях, и что когда придет мое время, мы все снова воссоединимся. Лоак кивнул. — Конечно, но это... Это должно быть, это было тяжело. Потерять брата. Стесненное чувство в его груди вернулось, но он отказывался смотреть на Паука, когда говорил это. Отказывался признать, что он, возможно, снова теряет брата, и вскоре тоже почувствует эту боль. Ронал промычал. — Так и было. Да. Но это не то, о чем я хотела бы говорить. Секвойя потеряла всё это, Лоак. Она была храброй, заботливой, сострадательной, она ставила других выше себя и своих потребностей. И эти качества не покинули её после того, как она потеряла своих любимых ... Но именно из-за этих качеств она потеряла саму себя. Раньше, чем мы все осознали, она пыталась... Покончить с собой и присоединиться к моему брату и своему мужу вместе с Эйвой. Видишь ли, Секвойе было очень больно, но она никогда не показывала этого, Лоак. Никогда не признавала печаль, растущую в её душе, она просто продолжала работать. Продолжала двигаться. Но рано или поздно это горе настигает тебя, как оно настигло Секвойю, как оно настигло Паука. Лоак сжал кулаки. — Зачем вы мне это рассказываете? — Секвойя попыталась покончить с собой, дорогой Лоак, точно так же, как это сделал Паук. Но она потерпела неудачу. Точно так же, как это сделал Паук. Сейчас она живет со своими детьми-близнецами в соседней деревне Метакайина, и, насколько я слышала, ухаживает за милой женщиной, которая лелеет её и её детей. Что я хочу показать тебе, так это то, что можно восстановить надежду, которая была утрачена, можно обрести то, что было разбито. Это никогда не будет прежним, нет... Но и полностью не будет исчезнувшим, Лоак. Ты просто должны быть готов помочь и уметь ждать этого. Жизнь полна трудностей, малышка. Но каждый заслуживает второго шанса, каждый заслуживает того, чтобы двигаться дальше и обрести счастье. — Я... Его голос не слушался. Он дрожал, он был зол, ему было грустно, он был... Он горевал. Боже, он скорбел. Но он не горевал по Пауку, не совсем. Он скорбел обо всем, что было до RDA, до возвращения Небесных людей, до того, как Паука схватили и пытали, до того, как Нетеяма застрелили, до того, как он оставил свой народ и нашел новый. Это никогда не будет прежним, никогда не вернется, и он горевал. Он не понял, ни когда начал рыдать, ни когда Ронал встала и заключила его в объятия. Он не знает, сколько времени прошло, он склонился в её объятиях, как ребенок, всхлипывая от многолетней боли у нее на груди. Тем не менее, она осталась там. Она ничего не сказала, вместо этого крепче обняв его, давая ему единственное утешение, в котором он нуждался. Понимание. Через некоторое время, это могли быть минуты или часы, его шею начало сводить судорогой, слезы сменились всхлипыванием, а руки Ронала ослабли, но не опустились. — Ты чувствуешь себя лучше? — Да, мэм. Она усмехнулась, проводя мягкой рукой по его голове. Она откинулась назад и нежно вытерла его слезы, улыбаясь ему сверху вниз. — Теперь ты Метакайин, мальчик. Ты мояэй, чтобы защищать и лелеять. Как и твоя семья. Как и Паук. Я всегда буду здесь, если тебе снова понадобится поговорить. Она улыбнулась в последний раз, целуя его в лоб, прежде чем проделать то же самое со спящим Пауком и направиться к двери. — Ты заслуживаешь быть счастливым, Лоак. Вы оба заслуживаете. Вы все заслуживаете. Однажды ты будешь счастлив. Ты пройдешь через это. И на этот раз он поверил ей. Они заслуживают того, чтобы пройти через это.