11

***

POV/АЛФИ Я прижал её к себе сильнее, чувствуя, как её бьет мелкая дрожь. Мои слова повисли в воздухе кухни тяжелым, удушливым туманом. Изабель замерла. На секунду мне показалось, что она сломалась. Что эта её дурацкая, вымученная гордость наконец-то дала трещину под напором моей гребаной уверенности. Я уже чувствовал вкус этой победы, сладкий и вязкий, как хороший ром. Но потом она подняла голову. В её глазах не было страха. Там была такая бездонная, ледяная ярость, от которой у меня внутри всё перевернулось. Она посмотрела мне прямо в душу — туда, где у нормальных людей находится совесть, а у меня — выжженная пустыня. — В Камден-Таун? — тихо, почти беззвучно переспросила она. Её губы дрогнули в страшной, изломанной усмешке. — Туда, где твоя пощечина до сих пор горит на моем лице, Алфи, когда я вспоминаю всё это? Черт. Меня словно обухом по голове перетянули. Прошло три года, а меня до сих пор подбросило от этих слов. Я вспомнил ту проклятую комнату, крики, запах чертовых лекарств и то, как я сам… как я сходил с ума. Вспомнил, как ударил её. Легко, просто чтобы она перестала кричать то, от чего мне самому хотелось пустить пулю в лоб. Но эта чертова пощечина разрушила всё. Я медленно разжал пальцы. Убрал руки с её талии, которая еще секунду назад казалась мне моей собственностью, и сделал шаг назад. Сразу же засунул ладони в карманы брюк, чтобы эта женщина, не дай бог, не увидела, как они дрожат. Маска циничного ублюдка тут же вернулась на мое лицо — это был мой единственный способ не сдохнуть от стыда и боли прямо здесь, на её чистом полу. — Ну надо же, — хрипло выдавил я, криво усмехаясь в бороду и наклоняя голову. — Посмотрите на неё. Три года прошло, Изабель. Три года в этой глуши, а ты всё держишь этот козырь в рукаве, да? Специально ждала, когда я приеду, чтобы вывалить это на меня вместе с утренним чаем? — Это не козырь, Алфи. Это причина, — жестко отрезала она. Изабель сделала глубокий вдох, пытаясь вернуть контроль над голосом. Она вытерла тыльной стороной ладони одинокую, предательскую слезу, которая всё-таки покатилась по её щеке. — Это причина, по которой я больше никогда, слышишь меня, никогда не вернусь в твой дом. Ты тогда заставил меня бояться тебя. Человека, которому я верила больше, чем богу. — Бояться? Тебя? — я сделал быстрый шаг вперед, снова сокращая дистанцию, и в моем главном оружии — голосе — смешались злость, старая рана и чистый, неразбавленный яд. — Не смеши мои седые яйца, Изабель! Если бы ты меня действительно боялась, ты бы сейчас дрожала в углу и молила о пощаде. А не шипела на меня тут, как дикая кошка, защищающая свой кусок территории. Я был безумен от горя, блядь! Но ты… ты ведь тоже хороша, девочка моя. Сбежала, как воровка в ночи. Забрала сына, спряталась в этой навозной дыре и три года молишься на свою обиду, вместо того чтобы приехать в Камден и высказать мне всё это в мои глаза! Тебе просто нравится быть мученицей, признай это. Тебе так удобнее! — Ах ты урод… — задохнулась она от возмущения. Но Лицо Изабель пошло красными пятнами. Глаза расширились, и её правая рука резко взлетела вверх для удара. Она хотела влепить мне ответную пощечину — за Камден, за три года одиночества, за всё дерьмо. Но я был быстрее. Я на лету перехватил её тонкое запястье. Жестко, чтобы не вырвалась, но аккуратно, чтобы не оставить синяков. Я чувствовал, как бешено, просто как пойманная птица, бьется её пульс под моей ладонью.— Но-но, полегче, девочка, — прошептал я, медленно притягивая её пленную руку к своим губам и обжигая её кожу своим горячим дыханием. — Давай без рукоприкладства. Нам на двоих одного раза хватило выше крыши. Мы оба по уши в дерьме, Изабель. И мы всё еще муж и жена. Я держал её за запястье, чувствуя, как между нами плавится воздух. Я дышал ей прямо в пальцы, уверенный, сука, на все сто процентов, что я её сломал. Что я вернул контроль над этой чертовой кухней и над этой упрямой женщиной. Я Алфи Соломонс, и в моем мире всё всегда возвращается на свои места. Но Изабель… о, Изабель не была бы моей женой, если бы сдалась так просто. В её глазах на секунду промелькнуло что-то абсолютно дикое, первобытное. Она не стала пытаться вырвать руку. Вместо этого она резко подалась вперед, почти вплотную к моему лицу, и прежде чем я успел сообразить, что происходит, со свистом плеснула мне прямо в харю. Сухой, ядовитый хлопок. Слюна обожгла мне щеку прямо под правым глазом. Внутри меня будто огромный маховик сорвался. Вся кровь в одну секунду превратилась в гребаный лед, а в следующую — в кипяток. Изнутри поднялась такая глухая, черная волна ярости, какую я испытывал, только когда меня сдавали итальянцы или когда Томас Шелби пытался меня наебать на моих же складах. У меня в глазах потемнело, а пальцы на её запястье сжались сами собой до хруста. Но я не ударил её. И не толкнул так, чтобы она летела через всю комнату, круша свои блядские горшки с геранью. Я Алфи Соломонс, я вожак Камдена, а не портовый грузчик, который распускает кулаки каждый раз, когда баба задела его достоинство. Я уже совершил эту ошибку три года назад, и плачу за неё до сих пор. Я просто медленно, очень медленно разжал пальцы, выпускающая её руку, словно прикоснулся к раскаленному докрасна железу. Сделал шаг назад. Спокойно, сука, неестественно спокойно достал из кармана жилета шелковый платок и вытер щеку. Моя борода ходила ходуном, а в глазах, я уверен, горело то самое черное пламя, из-за которого суровые парни в Лондоне молились, лишь бы не пересекаться со мной взглядом. — Ну надо же, — тихо, почти шёпотом произнес я, и этот мой шёпот прозвучал страшнее любого крика. Я аккуратно, уголок к уголку, сложил платок и убрал его обратно в карман жилета. — Какое изящное, чисто женское палаческое милосердие. Я посмотрел на неё в упор, засунув руки глубоко в карманы брюк. Напряжение между нами стало таким, что воздух, казалось, можно было резать ножом. — Ты думаешь, ты меня сейчас унизила, Изабель? Ты думаешь, ты показала мне, какой я ублюдок? — я сделал к ней один короткий шаг, наклоняя голову набок и криво ухмыляясь ей прямо в лицо. — Нет, девочка моя. Ты просто показала мне, что за три года в этой навозной куче ты так и не научилась думать своей красивой головой. Ты сейчас плюнула в лицо человеку, который приехал сюда, блядь, посреди ночи, потому что твой сын звал отца. Человеку, который, между прочим, содержит этот твой паршивый домик и платит за твои блядские яйца на завтрак! Изабель стояла у плиты, тяжело и рвано дыша. Её секундный триумф от плевка моментально испарился, уступив место глухой настороженности. Мое ледяное, гангстерское спокойствие пугало её куда больше, чем если бы я начал крушить мебель и орать матом на всю округу. — Я Алфи Соломонс, — продолжал я, и мой голос упал еще на одну октаву, превратившись в глухой, сиплый хрип. — И никто в этом блядском мире не смеет плевать мне в харю. Ни копы, ни Шелби, ни ты. Но я не стану с тобой драться. И бегать за тобой я тоже не стану. Я уже стар для игр, Изабель. Химия — к черту. Разговор окончен. Я развернулся, подхватил со стула свое тяжелое драповое пальто и размашистым движением набросил его на плечи, даже не глядя в её сторону. — Я уезжаю в Камден. К Мэри, к делам, к нормальной, сука, понятной мне жизни, где люди знают свое место и уважают силу. А Шломо… Шломо останется здесь. Пока останется. Но помни, Изабель: ты сама сейчас сожгла последний мост, по которому мы могли пройти вместе. Шалом, дорогая. Я повернулся к выходу, готовый разнести эту чертову дверь к чертям, лишь бы навсегда покинуть этот дом.

***

Я рванул на себя тяжелую дубовую дверь, готовый вылететь на свежий ночной воздух и никогда больше не оборачиваться. Шаг за порог — и всё, Камден примет меня обратно, а эта чертова глушь останется в прошлом. Но у самого выхода я затылком почувствовал, как изменился воздух на кухне. Это гангстерское чутье, когда ты спиной чуешь, что на тебя навели ствол, хотя не слышал даже щелчка затвора? Вот и тут было то же самое. Я медленно, через плечо, обернулся. Изабель стояла, намертво вцепившись пальцами в край деревянной столешницы. Вся её спесь, вся эта вымученная, бронированная гордость, которую она ковала три года, осыпалась как сухая штукатурка. Мои слова про разбитый контракт и про то, что я уезжаю к Мэри и к делам, попали точно в цель. Мой холодный, ледяной тон пробил её сильнее, чем любой крик. Она смотрела на меня широко раскрытыми, блестящими от слез глазами, и её губы едва заметно дрожали. Она уже клюнула. Она поняла, сука, что перегнула палку, и что на этот раз Алфи Соломонс действительно закроет за собой дверь навстречу Лондону. Навсегда. Она хотела что-то сказать, сделать шаг ко мне, вернуть всё назад…Но гордость — это сука, Изабель. Она так и не смогла выдавить из себя ни слова. Я криво ухмыльнулся, развернулся и решительно вышел из дома, с грохотом захлопнув за собой дверь. Свежий ночной воздух тут же ударил в лицо, остужая горящую от плевка щеку. Кровь еще бурлила от злости, когда я размашистым шагом направился к своей машине, припаркованной чуть поодаль у дороги. Мне хотелось поскорее завести этот чертов мотор, нажать на газ и оставить эту большую гребаную деревню в зеркале заднего вида. Я уже подошел к автомобилю, взялся за ручку двери и закинул пальто на сиденье, как вдруг краем глаза заметил движение в глубине двора. Там, в блеклых лучах утреннего солнца, ковырялся в траве Шломо. Мой маленький мальчик. Оказывается, этот шкет увлеченно катал какую-то деревянную чушку в траве, совсем не замечая нашей драмы. Но стоило мне хлопнуть дверцей машины, как он резко вскинул голову. Его глаза округлились. Секунду он просто удивленно смотрел на меня, а потом до его маленькой головы дошло: папа уезжает. Насовсем. Без него. — Папа! Папа, стой! — звонкий, испуганный крик пацана полоснул меня по ушам. Шломо бросил свою игрушку и со всех ног рванул со двора прямо к дороге. Его маленькие ножки путались в высокой траве, он спотыкался, но упорно бежал за машиной. Я уже сел за руль, вставил ключ, но в зеркале заднего вида отчетливо видел, как мой сын, растрепанный, в своей пижаме, несется за мной, размазывая слезы по щекам. — Папа, ты обещал! Ты обещал поехать в Камден! Не уезжай, папа! У меня внутри будто граната разорвалась. Осколки полетели прямо в сердце.Вся моя великая гангстерская гордость, вся ледяная ярость вожака Камдена испарилась за одну гребаную секунду. Против Изабель у меня были зубы, когти и яд. Против своего собственного сына, бегущего за моей машиной в слезах, у меня не было ничего. Я не мог просто нажать на газ. Я ублюдок, но не настолько, чтобы переехать собственное сердце. Я заглушил едва заведшийся мотор, с силой толкнул дверь и выскочил из машины наперерез пацану. — Шломо! Шломо, сынок, стоять! — рявкнул я, на ходу падая на колени прямо в придорожную пыль и широко раскрывая руки. Малыш на полной скорости влетел в мои объятия, едва не сбив меня с ног. Он намертво вцепился пальчиками в мою рубашку, всхлипывая так тяжело и горько, будто у него отнимали жизнь. Его маленькое тело дрожало от бега и испуга. — Ты уходил… ты опять уходил, — размазывая слезы по моей щеке, прямо поверх того места, куда плюнула его мать, ревел Шломо. — Тихо, тихо, маленький мой, папа здесь, — хрипло зашептал я, прижимая его к себе так сильно, что, казалось, мы стали одним целым. Моя огромная ладонь гладила его по растрепанной макушке, а руки впервые в жизни мелко дрожали от подступившего страха. — Никуда я не уеду. Слышишь? Пошли они все к черту, эти дела. Мы поедем в Камден. Папа с тобой. Я поднял голову и посмотрел в сторону дома. На пороге стояла Изабель. Она тяжело дышала, прижав ладони к губам, и смотрела на нас двоих — на гангстера из Камдена, который сидел на коленях в грязи, и на своего сына, который только что переиграл своего грозного отца. На её лице не было злости. Только бесконечная, щемящая боль и облегчение.