26. до первой искренней слезы

      Дежавю.       Микаэль медленно закрывал и открывал глаза, срастаясь с этим ощущением неправильности, нереальности происходящего.       Как и в то самое утро, в Аклимонте. На соседней подушке мирно спал колпак. Всё такой же трёхцветный и помятый. Его не должно было быть здесь, но он продолжал лежать рядом. Его не подбросил хитроумный Аллен, и его не забыли в спешке. Он был оставлен ненарочно и точно не был виноват в том, что его сжимали в объятиях всю ночь.       Микаэль протянул к нему руку и тронул тихий бубенчик. Разбудил. Робкий звон влетел в одно ухо да там и остался. Микаэль зажмурился, заставляя себя оторвать голову от подушки. И палец от бубенчика тоже…       Он сел на постели, вслушиваясь в удары своего сердца и птичьи трели за окном. Жизнь, которую он вчера постыдно пытался оборвать, продолжала бег и, кажется, теперь он за ней не поспевал. Свет падал на блестящие бубенцы, рассыпая по одеялу солнечных зайчиков. Захотелось остаться сидеть так до тех пор, пока в комнату не влетит взъерошенный Артур в поисках колпака.       То есть навечно?..       Микаэль помотал головой, выбрасывая оттуда все ненужные пугающие мысли.       Он этого не допустит. Он должен действовать. Он теперь не один.       Он спустил босые ноги на пол и едва не угодил пятками в сброшенные ночью шутовские башмаки.       Медленно вдохнул носом.       Ещё медленнее выдохнул через рот.       Придётся как-то уживаться с тем фактом, что отсутствие Артура будет кричать о нём отовсюду. И будет делать это куда громче, чем в любой другой день. Сейчас этот факт не должен был иметь ни власти, ни смысла, ни права вызывать вот эту странную резь в глазах.       Подумаешь. Просто-напросто пропал шут. Украли — будто и не было.       Микаэль твёрдо встал на жёсткий ворс ковра, не подпуская к себе мысль, что где-то здесь вчера Мэриголд обнаружила магический след, и огляделся в поисках короны. Было что-то ритуальное в процессе водружения её на голову. Возвращающее к реальности.       Но короны не было. Как и…       К счастью, тут желудок напомнил сразу обо всех пропущенных приёмах пищи. Громко.       Спохватившись, Микаэль обулся в удобные тапочки и устремился в умывальню, к которой испытывал те же неоднозначные эмоции. Он даже заставил себя причесаться впервые за… долгое время. И переодеться. И снова выглядеть как принц, пускай даже без короны на макушке.       Кому вообще какое дело, на голове она или нет? Подумаешь, украли корону.       Как и…       Нет.       Микаэль храбрился, пока шёл к двери, отделяющей его от внешнего мира. Он был готов протянуть руку навстречу дверной ручке. Но та опередила его.       Дверь приоткрылась, пропуская в покои сначала аппетитные запахи, а затем — Мэриголд. Сосредоточившись на сохранении тишины и горизонтального положения подноса, она едва не врезалась в Микаэля, а он только и успел отшатнуться в сторону.       — Ой!       — Ой… — эхом отозвался Микаэль.       — Да ты сегодня ранняя птаха, — воскликнула она, размещая поднос на прикроватном столике. — Даже мои оба ещё вовсю дрыхнут!       Микаэль так и стоял в шаге от порога. Весь его план по социализации и бытию принцем был сорван благодаря оладьям. Морковным, что ли? Он попытался втянуть побольше аромата, будто один только запах уже был способен восстановить силы, но шмыгнул носом, не представляя, откуда в носу было чем шмыгать.       Мэриголд, наполняющая кубок чем-то оранжевым (морковным соком, что ли?), бросила это дело и взвилась костром рядом, приобнимая за плечи.       — Родной, ты чего? Как ты себя чувствуешь?       — Всё в порядке… — почти фыркнул Микаэль, касаясь пальцами тёплых костяшек. — Кажется, проголодался.       Он не смотрел на неё, но ощутил, как её распалила эта фраза.       — Тогда ты обязан поскорее откушать, дорогуша! Давай-давай, не противься этой тяге.       Мэриголд потянула его за плечи обратно к кровати, и он закрыл глаза, лишь бы не натолкнуться ненароком на колпак, всё ещё ожидающий возвращения хозяина.       И себе тоже велел не ждать. А просто сесть обратно на постель, ногами незаметно отпинывая бесхозные башмаки под кровать. Матрас прогнулся под весом Мэриголд; сквозь брюки Микаэль ощутил, как по колену прошлись все слои её подола. Она почти прижалась к нему, забывшему открыть глаза, и потянулась к подносу.       — Оладушка за… — отрезав кусок лакомства, она поднесла его на вилочке прямо ко рту и замолчала. Как будто давала ему выбор, чтобы он сам озвучил нужного человека. Мэриголд никогда ничего не требовала.       — За маму, — коротко ответил Микаэль и открыл рот.       Тягуче-сладкое воздушное морковное тесто оказалось на языке. Жевать его было восхитительно. Но даже этот тщательно пережёванный кусок застрял в горле. Микаэль запил его морковным соком и решил, что имеет право получить не только завтрак в постель, но и ответы на все вопросы.       — Можете рассказать про неё? — спросил он и закрепил тему, выхватив из рук Мэриголд вилку.       Он отрезал ещё кусочек оладушки, чтобы забить свой рот. Годы молчания беспощадно рвались наружу, проглотить следующий кусок оказалось ещё сложнее.       Он встал поперёк глотки до тех пор, пока Мэриголд не нарушила молчание.       Её голос, обыкновенно звонкий и заполняющий пространство, вдруг показался таким трепетным:       — С удовольствием, мой хороший. Даже не постольку-поскольку стараюсь тебя уберечь. Я тоже, как, наверняка, и ты сам, давненько не поминала её добрым словом, — она будто бы намеревалась запустить пальцы в его волосы, но медлила.       Главным её приоритетом было кормление, однако Микаэль вдруг почувствовал между ними какое-то новое, затапливаемое светом родство. Он действительно ни с кем не говорил о матери очень… очень-очень давно. Даже с ней самой, даже в зеркалах, даже во снах. Наконец-то что-то по-настоящему важное отвлекло его от дрогнувших за спиной бубенцов.       Микаэль принялся отрезать куски от второй оладушки и принял наличие горячих пальцев на своей макушке как нечто необходимое.       — Мы были как сёстры… — спокойно продолжила Мэриголд. — Хотя, вру, даже ближе. Как солнце и луна, знаешь? И я уже столько лет, не по своей воле, нахожусь в состоянии новолуния… Уже и слёз-то не осталось, только воспоминания. Знаешь, она умела такие рожицы недовольные корчить…       Она отняла руку, но пару волосков всё же выдернула. Микаэль не дрогнул, его — напротив — удивительно расслабила чужая эмоция. Настолько знакомая и близкая, что от неё не хотелось отворачиваться.       — Когда я её вспоминаю, это каждый раз похоже на приливы и отливы. Я почти сошла с ума, когда мы приехали к морю… Тогда…       Пользуясь уместной паузой, Микаэль разжевал ещё один кусок оладья. Не столько зубами, сколько ощущением своего присутствия. Проглотил.       Он ощущал нагретую простынь под собой, запахи, вкусы и целый мир, наконец откликнувшийся ему. Мэриголд прижалась к нему плечом, подталкивая взять ещё еды. Или просто так. Второе было бы куда ценнее.       — Мне тоже её не хватает, Микке, — почти как заклинание на ухо. — Я говорю это не только для того, чтобы просто что-то тебе сказать, а чтобы ты на самом деле услышал. Она всё ещё здесь. Она в тебе. Во мне — как память. А в тебя она вложила всю себя без остатка. Ты пока не осознаёшь, но…       Она вдруг встала, оставив после себя тепло. Микаэль вновь потянулся за кубком, потому что в горле разом запершили все невысказанные за годы слова. Он услышал, как открылась оконная рама.       Нагретый солнцем воздух извне мягко скользнул по спине.       — Она была бурей. Дождём, метелью, громом. И умела гнать их прочь, — голос Мэриголд наполнился улыбкой.       А рот Микаэля заполнила морковная оладушка. Казалось, если он прекратит жевать, то непременно заплачет. Поэтому он наполнялся силами, чтобы было чем плакать.       — И ты… ведь ты такой же! Весь в неё, — в голосе Мэриголд послышалась дрожь.       И улыбка. И всё сразу.       Это было необходимо запить несколькими глотками морковного сока, потому что даже губы Микаэля уже явно были настроены на предательство и мелко затряслись в попытке изогнуться наверх.       Он обернулся к окну, находя Мэриголд в ареоле солнечного света.       — Вот только я не умею… — он замялся. — То есть, я что-то чувствую. Я не так давно начал это делать, поэтому пугаюсь, когда внутри разом закипает всё на свете. И в эти моменты обязательно появляются… Тучи.       Мэриголд слушала, не перебивая, позволяя ему закончить эту неловко сложенную мысль.       — И сейчас во мне слишком много всего, а их нет. Ни единого облачка. С трудом верится, что мои эмоции правда могут как-то влиять на погодные явления, если честно.       Микаэль пожал плечами и отвернулся обратно к подносу.       — Ещё бы, родное сердце!       Матрас снова пришёл в движение, как будто Мэриголд забралась на него с другой стороны. Колпак за спиной тихо брякнул. В его тоне Микаэлю померещилась жалоба — вероятно, за навязчивые прикосновения на протяжении всей ночи…       С каких пор он вообще начал задумываться, о чём там дребезжит какой-то головной убор?       — Ты вчера вымотался и теперь вот истощён. Откуда бы небу черпать грозы? Как доберёмся до бабули, она тебя всему обучит. И, быть может, тебя перестанет так штормить, когда мы вызволим малыша Арти…       Вот уж о ком Микаэль предпочёл бы не разговаривать до конца жизни. Или хотел говорить бесконечно, но строго запретил себе это делать. Он наполнил кубок остатками сока из графина и жадно выпил залпом. Даже закашлялся, пока горячая ладонь не легла между лопаток.       — Тш! Я услышала, где болит. Прошу тебя, пожалуйста, не торопись.       Микаэль бы рад был не торопиться, но тревога уже дышала в спину таким морозом, с каким не мог справиться даже жар этих рук. Кусок оладушки был безжалостно насажен на вилку и истерзан зубами.       — Когда и каким образом мы доберёмся до этой бабки? — с набитым ртом спросил Микаэль.       Он почти злился на свою внезапно объявившуюся родственницу, но всё ещё не позволял себе испытать ярость по-настоящему. Или сейчас на неё просто не хватало сил?       — А давай мы после обеда в деталях обсудим? Я как раз что-нибудь надумать успею… — робко сказала Мэриголд, поднимаясь с кровати. — Сейчас мне надо успеть перевязать твоего старика, пока мой старик не бросился к нему с докладом…       О, точно.       Об отце-то Микаэль не то, что разговаривать, а даже вспоминать отказывался. Оладья вмиг утратила весь морковный вкус. И вкус в принципе.       — Конечно, — Микаэль вежливо кивнул.       Надо было срочно скрыть отразившееся на лице недовольство, пока она не оказалась перед ним. Он никак не мог позволить себе провести день в четырёх стенах наедине с колпаком и дрянной мыслью о раненом отце.       И ответ озвучился сам собой:       — Мы с вашим сыном потратим это время с пользой, как раз хотели познакомиться с виновным.       Они с Алленом в самом деле договаривались об этом ещё вчера. Или позавчера. Или в прошлой жизни… До всего случившегося.       Мэриголд остановилась в полушаге от него, внимательно посмотрела на лицо, которому Микаэль придал самое невозмутимое выражение, и молча пригладила ею же взлохмаченные волосы. Подушечки пальцев смахнули сладкие крошки с щёк. Эти ласковые жесты вместили всю её скрытую тревогу и беспомощность.       Они оба знали, что оладушки — всего лишь начало невыносимого в своём существовании дня.       Затем Мэриголд слабо улыбнулась:       — Ладненько, — и упёрла руки в боки. — Только не перестарайтесь! И руки в клетку не суйте, он неразумный какой-то.

***

      С ухода Мэриголд прошло полчаса, а Микаэль так и сидел на постели, чувствуя колючий солнечный свет на спине. Колпак с ним больше не общался, хотя занавески шевелились от каждого дуновения тёплого ветра. Зачем-то Микаэль подумал о том, обули ли похитители Артура… Захотелось вытащить башмаки из-под кровати, лишь бы отвлечь мысли от слова «похитители». Потому что «похитители» могли устроить Артуру полноценный допрос, пока он, босой и обязательно связанный, сидел где-нибудь на холодном полу.       Стоя коленями на ковре и пытаясь дотянуться до башмаков, Микаэль поймал себя на мысли, что вот-вот закопается, если продолжит думать обо всяком. И, раз уж в голове мелькнуло слово «допрос», пришло время наконец договориться с собой и признать важность предстоящего визита в темницу.       Оставив башмаки в обувнице рядом со своими тапочками, Микаэль вышел в коридор с твёрдым намерением найти Аллена.       К его удивлению, Аллен нашёлся сам — тут же выплыл из-за угла, с надкушенным куском пирога в одной руке и стопкой каких-то бумаг в другой. Как будто всё это время поджидал удобного момента за стеной. Выглядел он до неприличия бодрым для человека, который ещё вчера засыпал стоя.       — О! — сказал Аллен, дожёвывая. — А я как раз к вам.       Микаэль заметил морковные крошки на его камзоле, но промолчал.       Через несколько мгновений он вспомнил, зачем вообще вышел из комнаты, и открыл рот:       — А я как раз к тебе, — сухо отозвался он, а потом добавил: — Допрос.       Аллен демонстративно пролистал страницы, едва не выронив пирог.       — Я даже подготовился. Систематизировал кое-какие мысли, пока завтракал. И пока шёл.       А сейчас он занимался всем этим вперемешку… Удивительный человек. Именно тот, кто мог перенаправить вектор внимания на действительно насущные вопросы.       В качестве благодарности Микаэль шлёпнул его по плечу так, что бумаги чудом не разлетелись по коридору. Чтобы хоть кто-нибудь из них поверил в это представление.       А затем, сглотнув вязкий ком в горле, сказал:       — Идём.       Он не знал, что творилось в голове его будущего советника, но тот действительно походил на актёра нелепой пьесы. Они оба.       Аллен наградил его взглядом, полным подозрения. Как будто попытался заглянуть в его голову, паршивец. Микаэль развернулся и побрёл в сторону лестницы.       Больше они не разговаривали.       Ни пока шли дальше по коридорам, ни когда спускались в подземелье. Особенно они молчали, пока спускались. Микаэль и сам едва ли когда-нибудь посещал темницу, а вот Аллен — и подавно.       Аллен цеплялся за торчащие из стены булыжники и… нервничал.       Прижатые к груди бумаги жили своей отдельной, опасной жизнью. Настолько заметной, что нервничать начинал и сам Микаэль. Пришлось дополнительно проглотить и чужую панику, даже если на это едва ли хватало сил.       Стража на посту дремала. Если бы единственный заключённый не был столь пассивен, непременно бы смог беспрепятственно заполучить висящие в полуметре от камеры ключи и сбежать. Его бы хватились в лучшем случае дня через три.       Но пленник оказался куда глупее. Или это только какой-то хитрый умысел?       Он выглядел невероятно гадко. Лысый, тощий и до отвращения грязный, будто не догадывался о существовании мыла. Он сливался с каменным полом, на котором восседал так, словно под ним были гусиные перья. На его дремлющем лице сохранялось безмятежное умиротворение.       Но только до момента, пока они не подошли к решётке на расстояние вытянутой руки. Его бескровная рука мгновенно рванулась сквозь прутья, но глаз он так и не открыл. Вместо безымянного пальца у него торчала культя.       Аллен отпрыгнул. Микаэль сделал два осторожных шага назад и посмотрел на Аллена:       — Ты готовился, ты и начинай.       Аллен решительно прижал к груди свои записи, как будто бы выучил их наизусть, но принёс просто чтобы занять чем-то руки. И в самом деле начал, сохраняя уверенный тон:       — Уважаемый, — тихо под нос, — вероятно, кто-нибудь тебя уважает, — и снова громко, — Вы назвали себя Анвархон. Это ваше настоящее имя? Или вам так комфортнее?       Пленник широко улыбнулся, наконец распахивая глаза. Его зрачки закрывали радужки чернотой. Микаэль проклял себя за решимость скрасить день допросом этого психопата.       — Тупые малолетки! Вы даже не догадываетесь, сколько вокруг вас скверны, — пискляво захихикал заключённый. — Я желаю, чтобы вы все сдохли. Всевышний меня обязательно услышит! Он всегда слушает.       Несколько (ровно пять) листов вылетели из цепких алленовских рук.       Микаэль прочистил горло и выдавил язвительное:       — Безусловно, разумеется, мы все вот-вот рухнем в покаянии. Знать бы за что.       Узник встрепенулся, резко направляя чёрные зрачки в его сторону.       — Ты тупой! — и захохотал. Никто не смел прерывать его смех (особенно стражники, которые с завтрашнего дня будут уволены). — Вы все связаны с ведьмой! Вас всех постигнет кара. Синих роз не бывает, поэтому они должны гореть.       И его руки принялись рубить воздух воображаемым кинжалом. Что-то в его речи напоминало сгоревшие постоялые дворы. Микаэль поискал глазами табуретку, чувствуя слабость в коленях.       Аллен наконец-то проморгался и кинулся выводить каракули на пергаменте. А затем заинтересованно обратился к узнику:       — Почему розы синие?       — Потому что их не должно существовать!!! — взревел в ответ тот. — Их создала ведьма. И вы все заражены ею до сих пор! Одумайтесь, покайтесь, пока не стало слишком поздно…       Он подавился воздухом, закашлялся, опуская лоб к самому полу, и тихо забормотал:       — Корона лжёт, ей нет пощады, король другой, не тот король…       Аллен снова подчеркнул что-то в записях с очень задумчивым лицом, а затем исподтишка взглянул на Микаэля. Микаэль сглотнул горькую эмоцию, преследовавшую его со вчерашнего дня.       Взглядом он ответил буквально: «Тяжёлый случай, надо думать, куда его такого ненормального теперь девать».       Аллен тем же выразительным взглядом отозвался: «Он будет сидеть здесь, пока я не пойму хотя бы что-то».       Микаэль кивнул. У него вдруг не осталось выдержки, какой хватило бы на дальнейшее выслушивание этих сумасбродных фанатичных высказываний. Ему резко захотелось уйти в сад и сидеть в кустах синих роз приблизительно до вечера. Почему-то казалось, что они примут его любым, даже таким слабым.       — Могу я уточнить, знаете ли вы имя ведьмы? — сохраняя на лице всю возможную в этом мрачном помещении невозмутимость, спросил Аллен.       Микаэль с усилием сделал два шага вперёд и вцепился пальцами в холодный металлический прут над головой безумца. Заранее. Он боялся услышать имя где-то, кроме своей головы.       — Совсем уже что ли рассудок потеряли? Или от вас утаивают, что король поклоняется этому исчадию? Даже из преисподней она сеет смуту в ваших тупых черепушках. Имя ей АНЕМОНА!       Всё вывалилось из рук (алленовских, конечно, но лишь по причине незанятости рук Микаэля). В воздухе остался висеть только шелест бумаги. И слишком громкая тишина.       Почему-то этот помешанный назвал не то имя.       Микаэль моргнул.       Нет.       Почему этот помешанный назвал не то имя?       Микаэль моргнул ещё раз, медленно — будто с усилием.       Истощённо.       Растерянно.       Перевёл взгляд на не менее потерянного Аллена, молча прося увести его отсюда. Он вложил в этот взгляд последние остатки сил, терпения, почти взмолился.       Но Аллен тупо смотрел на ехидно усмехающегося фанатика перед собой. Его ладони сжались в кулаки, словно борясь с незримым врагом — желанием одномоментно зафиксировать эту фразу и всё-таки откликнуться на зрительный призыв о помощи.       Аллен выбрал второе.       — Хорошо, — резко, но тихо сказал он. — Сейчас мы отступаем. Но я ещё вернусь к этому разговору.       Его голос при этом дрожал не меньше, чем неожиданно обнаруженные Микаэлем собственные пальцы. У Микаэля все пальцы были на месте — просто вели себя так, будто нет. И будто они совсем не его.       Аллен наконец крепко схватил его за локоть. Держась за последние крохи фальшивой уверенности, они покинули подземелье. Всё ещё молча.       Микаэль физически не мог вымолвить ни единого слова, а Аллен — подстраиваясь под его немоту — просто тяжело дышал. Подъём по лестнице дался им куда легче, чем спуск.       Преодолев финальную ступеньку, Микаэль резко остановился. Аллен по ошибке выпустил его локоть на середине пути, а первым, что бросилось в глаза при выходе на дневной свет, оказался портрет.       Не чей-нибудь.       А матери.       Разумеется, кого же ещё.       Королевы Вайолет.       На нём она и правда корчила лицо: смотрела фиалковыми глазами так, будто ей не место ни в этом зале, ни в собственной рамке. И казалось, она вот-вот отвернётся — даже с портрета. Белоснежные волосы обнимали её плечи. Микаэль на секунду-две позволил воспоминанию о прохладном запахе роз всплыть в голове.       И через ту же секунду-две мотнул головой, как будто это могло помочь. Аллен стоял рядом. То ли ждал дальнейших указаний, то ли просто ждал. Слишком послушный, чтобы это было просто случайностью. И всё же он делал это нарочно.       Пауза затянулась.       Потом он всё-таки открыл рот:       — Обеденный перерыв? — прозвучало слишком спокойно для этого голоса.       Микаэль просто кивнул.       Сохраняя дистанцию, они добрались до трапезной. Никто из них не смотрел по сторонам. Вся обыденность вокруг прошла мимо них, не зацепившись.       Они заняли свои места за круглым столом, оставив между собой пустой стул.       Микаэль — на секунду — почти почувствовал приступ тошноты. Но его успела отвлечь служанка, наполнившая стоящую перед ним тарелку похлёбкой. Он вцепился в ложку.       Суп оказался оранжевым.       Это было похоже на издевательство.       — Ого, опять морковка, — вслух озвучил за него Аллен, тоже хватаясь за ложку.       Стоявшая за ним служанка, точь-в-точь похожая на ту, что всё ещё стояла за Микаэлем, поклонилась и радостно сообщила:       — Ох, да, просим прощения! Шут в ночи разбаловался и начистил моркови впрок, вот и приходится выкручиваться…       Ложка в пальцах сама вывернулась и беззвучно упала в тарелку. Руки перестали слушаться.       Микаэль медленно вдохнул носом.       Ещё медленнее выдохнул через рот.       Но этого оказалось недостаточно…       Что-то влажное против его воли скатилось по щеке.