1.12 [Where I Belong]

Похороны Третьего Хокаге прошли под серым, тяжёлым небом. Когда церемония закончилась, я осталась стоять чуть поодаль от основной толпы, наблюдая за тем, как некоторые задержались, чтобы отдельно попрощаться с человеком, который был для них чем-то большим, чем просто лидер. Наверное, я должна что-то чувствовать. Скорбь. Благодарность. Хоть что-нибудь. Должна плакать. Или злиться. Но внутри будто всё выгорело окончательно. Осталась только тяжесть, которая давит где-то под рёбрами и не даёт сделать полноценный вдох. — Сакура, — раздается рядом голос Какаши. Я медленно поворачиваюсь. Он стоит, как всегда, спокойно. Руки в карманах. Один глаз внимательно смотрит на меня. — Как ты себя чувствуешь? — Вам честно сказать или соврать? — Я предпочитаю честность. Я отвожу взгляд в сторону, туда, где толпа медленно расходится. — Я уже не помню, когда в последний раз чувствовала себя хорошо. Несколько секунд мы стоим рядом, глядя в одну точку. По его молчанию я понимаю: он подбирает слова. — Сакура, я бы хотел, чтобы ты поработала в больнице. Я поворачиваю голову и смотрю на него с недоумением. — Я? — Больница переполнена. Много раненых, как гражданских, так и шиноби. Не хватает рук. Твои навыки нужны. — Но я… — начинаю я, но он перебивает меня, спокойно, но твёрдо. — Сейчас это важно. И, возможно, тебе это тоже поможет. Я смотрю на него и не понимаю, что он имеет в виду. Чем это может мне помочь? И чем я могу помочь кому-то? Я толком ничего не умею. — А Наруто и Саске? — Их помощь пригодится в других местах. Ты нужна в больнице. Я хочу сказать что-то в ответ. Хочу сказать, что я не могу. Что я не пойду. Что я ненавижу это место. Но слова застревают. Почему именно больница? — Ты знаешь, что твоя мать была ниндзя-медиком? — вдруг добавляет он, и я слегка удивленно смотрю на него. — Вы были знакомы? — Нет, не были. Но я знаю людей, чьи жизни она спасла. Она работала в госпитале много лет. Её помнят до сих пор. Я молчу. Внутри что-то холодеет, а потом начинает медленно оттаивать. Я почти ничего не помню о ней. Только запах. Только её руки. Только то, как она обнимала меня, когда мне было плохо. Я никогда не думала о том, кем она была вне дома. О том, какая жизнь у нее была. Работа. Что были люди, которых она спасла. — Я не знала, — говорю я, и голос звучит тише, чем я хотела. — Ты не можешь всю жизнь избегать того, что причиняет тебе боль, — вдруг говорит Какаши, и я понимаю, что он знает, что вызывает у меня такое отторжение в его просьбе. — Иногда нужно переступить этот порог, чтобы понять, что он больше не имеет над тобой власти. Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то сжимается. Он прав. Я знаю, что он прав. Но это не делает мысль о больнице менее пугающей. — Я поняла вас. Какаши кивает.

●●●

Госпиталь встречает меня знакомым запахом лекарств. Он всегда здесь одинаковый — антисептик, хлорка, старое железо и что-то сладковато-гнилостное, въевшееся в стены настолько глубоко, что никакое проветривание уже не способно его вытравить. Раньше я просто ненавидела этот запах. Теперь же понимаю, что это лишь его верхний слой. Под ним скрывается другой. Запах приглушённого отчаяния, горечь страха, просачивающегося из палат вместе с тихими стонами. Боль — не только физическая, от которой люди морщатся и стискивают зубы, но и та, что оседает глубоко внутри, там, где не помогут ни бинты, ни лекарства. Я невольно замедляю шаг. До этого момента мне казалось, что самое трудное — справиться с собственными воспоминаниями. Но оказалось, всё гораздо хуже. Здесь слишком много людей. И каждый несет с собой собственную боль. Когда я смотрю на человека, я вижу его лицо. Но стоит почувствовать запах его чакры — и я ощущаю то, что он изо всех сил пытается скрыть. Страх. Отчаяние. Надежду, которая вот-вот погаснет. Госпиталь словно собирает всё это под одной крышей, превращаясь в место, где человеческие страдания становятся почти осязаемыми. И больше всего на свете я бы хотела сейчас перестать чувствовать это. Раньше больница была местом моей боли. Теперь она стала местом боли сотен людей одновременно. И я не знаю, как мне справиться с чужой болью, если я не в состоянии справиться даже со своей. Меня встречает медсестра — женщина лет сорока, с уставшими глазами и твёрдой рукой. Я называю ей свое имя и фамилию, говорю, что меня отправили помочь. Она молча выдаёт мне бинты и называет палаты, в которых нужно проверить пациентов и сменить им повязки. Первый пациент — молодой парень с раной на плече. Я снимаю старую повязку, обрабатываю рану, накладываю новую. Всё просто. Механически. Я почти не смотрю на его лицо — только на рану, только на бинты, только на то, что нужно сделать. Руки работают сами. Второй — ребёнок с разбитыми коленями и ладонями. Он не переставая плачет, пока я обрабатываю ему раны. Слёзы текут по его щекам, он дрожит, пытается вырвать руку, и я слышу, как мать, сидящая рядом, шепчет: «тихо, тихо, сейчас всё пройдёт». Его чакра едва ощутима — тонкая, слабая, как у всех детей, которые ещё не научились её чувствовать. Но его боль я ощущаю так же отчётливо, как если бы это была боль взрослого шиноби. Я сжимаю зубы и еле держусь. Потому что каждый его всхлип отдаётся где-то внутри меня, и я чувствую, как моя собственная боль, которую я так старательно прятала, начинает подниматься на поверхность. Я хочу сказать ему что-то тёплое, успокаивающее, но слова застревают в горле. Вместо этого я просто аккуратно заканчиваю перевязывать и отворачиваюсь, чтобы он не увидел моих глаз. Третий — женщина в возрасте с многочисленными ранами. Она рассказывает, что при вторжении рядом с ней разбилась стеклянная витрина, и осколки влетели в неё. Говорит она тихо, почти без эмоций, но я чувствую, как её чакра дрожит — не от боли, от воспоминаний. Она гражданская. Её чакра слабее, тоньше, чем у шиноби. Но боль, которую она чувствует, не становится от этого менее настоящей. Я слушаю её голос, киваю, обрабатываю раны. Мне становится труднее дышать. Не от запаха. От того, что я начинаю понимать — каждый из них пережил то, что оставляет следы не только на теле. Окажись она чуть ближе, она могла бы погибнуть. Вот так просто. Ни за что. Не выбирая этого. Я думаю о том, как легко мир может разрушиться для тех, кто не умеет защищать себя. Как одно случайное движение, один осколок, одна секунда — могут стать летальными. И все, что у них есть — только страх и надежда, что кто-то придёт и поможет. А я — шиноби. Одна из тех, кто должен защищать. Одна из тех, кто может помочь. Головой я понимаю это, но с каждым новым пациентом внутри меня становится теснее. С каждым новым запахом, каждым новым голосом, каждой новой историей, которую я не просила знать — хочется обратно залезть в свою скорлупу и не вылезать из нее. Снаружи оказывается слишком много всего, что я не хочу чувствовать. Но я продолжаю идти. Потому что если я остановлюсь, я, наверное, уже не смогу снова начать. В четвёртой палате я замечаю мужчину лет пятидесяти — шиноби, судя по старому шраму на скуле. Он сидит на кровати, опершись спиной о стену, и смотрит перед собой. Когда я вхожу, его взгляд скользит по мне — оценивающе, недовольно. — Что, детей уже отправляют? — голос хриплый, с лёгкой усмешкой. Я молчу. Просто подхожу ближе. Его повязка на груди пропиталась кровью. Рана открылась. Кровь сочится медленно, но настойчиво, оставляя на бинтах тёмные, влажные пятна. — Я перевяжу вас, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Если бы мне нужно было просто перевязать рану, я бы сделал это сам, — бросает он, не отрывая от меня взгляда. — Не для того я здесь лежу, чтобы какая-то сопливая… — он не договаривает, начиная давиться кашлем. Я игнорирую его возмущения, тянусь к повязке, медленно снимая её. Рана глубокая — видимо, её плохо обработали в первый раз. Кровь всё ещё сочится, пульсируя в такт сердцебиению. Я смотрю на свои руки, на которых отпечаталась его кровь. Тёплая. Липкая. И в этот момент я не думаю о том, что она напоминает мне о той ночи. Не думаю о том, что я ненавижу этот запах. Я просто смотрю на рану и понимаю — перевязка здесь не поможет. По-хорошему, рану надо зашить, но я этого делать не умею. Зато умею кое-что иное. Я складываю ладонь над раной и делаю медленный вдох. Чакра привычно собирается в кончиках пальцев. В отличие от той силы, которой я пыталась пользоваться весь последний месяц, эта откликается сразу — спокойно, без сопротивления. Будто знает своё место. Тёплый зелёный свет мягко ложится на повреждённую кожу. Я чувствую её. Не просто вижу рану — чувствую. Разорванные мышцы, повреждённые сосуды, неровные края тканей, которые никак не могут соединиться сами. Чакра проходит сквозь мои ладони и осторожно касается каждого повреждения, словно ищет, что именно нужно восстановить в первую очередь. Медленно кровь перестаёт сочиться. Края раны начинают стягиваться, будто кто-то невидимый аккуратно подтягивает их друг к другу тончайшими нитями. Под пальцами исчезает напряжение тканей, дыхание мужчины становится ровнее. Через несколько минут от глубокой раны остаётся лишь тонкий розовый рубец. Я убираю руку. Бинты больше не нужны, нужно лишь смыть засохшую кровь. Мужчина смотрит на свою грудь. Потом на меня. В его взгляде — не благодарность. Не удивление. Скорее, недоверие. Он осторожно касается пальцами тонкого розового рубца, несколько раз проводит по нему ладонью, словно ожидая, что рана снова разойдётся. — Похоже, Коноха ещё не разучилась растить хороших медиков, — говорит он, пока я смачиваю вату. Я никак не реагирую на его слова. Тянусь к ране, чтобы смыть кровь, но он останавливает меня, едва заметно махнув рукой. — Я сам. Иди. Тут ещё многим нужна помощь. Я молча киваю и передаю ему вату. — Как тебя зовут? — спрашивает он, когда я уже берусь за ручку двери. — Харуно Сакура. — Я запомню. Спасибо тебе, Сакура. Я выхожу из палаты и сажусь на скамейку в коридоре. Смотрю на свои руки. Они дрожат. Но не от усталости. От того, что я только что сделала что-то, чего не делала раньше. От того, что моя чакра, которой я сама же столько раз обжигалась, сейчас была направлена в нужное русло. Она исцелила. Рана затянулась прямо у меня на глазах. Это поразительно. Я вновь вспоминаю книгу. Своей чакрой я могу воздействовать на чужую чакру, тело и разум. Почему я всё это время цеплялась только за одну сторону? Я училась выпускать чакру лишь затем, чтобы понять, как убила отца. Как обездвижила Кин. Я искала в своей силе только разрушение, потому что только с ним я сталкивалась. Но почему я не думала об обратной стороне? Об исцелении. Я не просто носитель чакры. Я — источник. Если с помощью техники я могу настолько ускорить регенерацию раны, то что ещё я смогу? Что, если это только малая часть? Я опускаю взгляд на свои ладони и понимаю: я только начала узнавать, на что они способны.

●●●

Я нахожусь в больнице до самого вечера, лишь с одним перерывом на кружку кофе. Я и не заметила, как в какой-то момент вошла в ритм: пациент за пациентом, я подходила к каждому, кому была в силах помочь, не ограничиваясь одними перевязками, которые мне поручили. Кто-то нуждался лишь в том, чтобы ему сменили повязку и сказали, что всё будет хорошо. Кому-то требовалось промыть рану. Кому-то — просто принести воды или поправить подушку. Но были и те, у кого раны не заживали, начиналось воспаление. К ним я подходила иначе. Я не спрашивала разрешения. Я просто клала ладонь на повреждённое место и позволяла чакре течь. С каждым разом это получалось легче. С каждым разом я чувствовала, как моя чакра находит нужный путь быстрее, точнее, увереннее. Будто она сама знала, что делать. Будто я просто перестала ей мешать. Где-то к концу дня я заметила, что на меня уже не смотрят с сомнением. Медсёстры кивали мне, когда я проходила мимо. Пациенты, которых я лечила, провожали меня взглядами, и в них больше не было недоверия — лишь легкое удивление и благодарность. Я не сразу понимаю, что именно чувствую в ответ на это. Нечто непривычное, но что-то, отчего становится лучше на душе. И ещё кое-что. Запах. Тот самый, который встретил меня утром — тяжёлый, пропитанный болью и отчаянием — теперь стал другим. Вместо горечи в воздухе постепенно появлялось что-то другое. Запах становился спокойнее. Ровнее. Будто вместе с исцеляющимися телами стихали и их эмоции. Я чувствовала, как ослабевает тревога, как ровнее течёт чакра, как людям становится легче дышать. Усталость осела моих собственных в плечах, в спине, в ногах — но внутри, там, где ещё утром была только пустота, сейчас поселилось тихое удовлетворение. Впервые за долгое время день прошел не зря. То, что я делала — наконец-то имело смысл. И когда я уже собираюсь идти домой, я чувствую рядом родные мне запахи. Подсолнухи и кофе. И, несмотря на окутавшую меня усталость, хочется ускорить шаг. Когда я выхожу, на улице уже стемнело. Темно-синее небо, почти черное. Я делаю глубокий вдох и чувствую, как холодный вечерний воздух касается лица. Приятно. — Сакура-тян! — голос Наруто разрывает вечернюю тишину. Через секунду он уже стоит передо мной — растрёпанный, перепачканный, с кругами под глазами, но улыбающийся так широко, будто сегодняшний день совсем его не вымотал. — Ну наконец-то! Мы тебя заждались! — Почему вы здесь? — я перевела взгляд на Саске, который стоял чуть поодаль. Его лицо спокойное, но я вижу — он тоже устал. — Пошли есть, — говорит Наруто. — Ты обещала! — Ага, — только и отвечаю я. Наруто, не дожидаясь нас, сразу устремляется вперёд. — Я знаю одно место! Хотя… ладно, не одно. Но в Ичираку сегодня точно вкуснее будет! — начинает он рассуждать вслух. — Интересно, старик Теучи уже приготовил новый бульон? О! А ещё сегодня Ирука-сенсей обещал зайти… Он говорит без остановки, перескакивая с одной мысли на другую так быстро, что иногда сам забывает, с чего начал. Пару раз даже оборачивается к нам, ожидая ответа, но, не дождавшись, продолжает говорить дальше, в основном, о том, чем они занимались сегодня: растаскивали завалы, доставляли медикаменты, передавали сообщения. Я невольно улыбаюсь. Странно. Когда-то эта бесконечная болтовня раздражала меня. Теперь она кажется удивительно… правильной. Я перевожу взгляд на Саске. Он идёт рядом, как обычно засунув руки в карманы. Молчит. Иногда коротко отвечает Наруто односложным «угу» или «нет», но тот всё равно продолжает рассказывать что-то своё. И неожиданно я понимаю, что между ними давно сложился этот странный язык. Наруто говорит за двоих. Саске молчит за двоих. И почему-то это работает. Тёплый, солнечный Наруто. Его мягкий запах подсолнухов, как тёплый свет, который окутывает тебя со всех сторон. Мёд, сухие травы, чуть уловимая смолистая нотка. Даже после тяжёлого дня в этом запахе чувствуется что-то живое, упрямо тянущееся к свету. А Саске — горький кофе, терпкий, чуть дымный, с оттенком древесины и прохладного вечернего воздуха. Спокойный, глубокий аромат, в котором всегда было удивительно легко молчать. Они такие разные, но при этом не перебивают друг друга — просто существуют рядом, как день и ночь, которые не спорят, а сменяются. И когда я рядом, когда вдыхаю их запахи, смешанные в единое целое, внутри становится тихо. Будто я наконец-то там, где должна быть. Я невольно прикрываю глаза, глубоко вдыхая вечерний воздух. Странное чувство. Оно ассоциируется с домом. С теплыми руками матери, с тихим голосом отца. То почти забытое ощущение, когда весь мир казался безопасным просто потому, что они были рядом. Я была уверена, что потеряла это чувство навсегда. Но сейчас… Оно снова появляется. Такое же тихое. Такое же тёплое. Я открываю глаза. Наруто уже спорит с хозяином Ичираку о размере порции. Саске молча ждёт меня у входа. И впервые за долгое время мне не хочется, чтобы этот вечер заканчивался.