1.13 [A Hand to Hold]

После произошедшего жизнь всей деревни словно остановилась. Жители были в трауре из-за погибших. Коноха осталась без лидера, ослабленная после нападения. Даже несмотря на то, что внешне всё продолжало двигаться — шиноби выполняли задания, торговцы открывали лавки, люди выходили на улицы — внутри деревни будто повисла тяжёлая тишина. Атмосфера была такой, что хотелось лишний раз не выходить из дома. Впрочем, никто и не заставлял. Мы принадлежали сами себе и могли только ждать. Ждать решения совета. Ждать нового Хокаге. Ждать, пока деревня снова поймёт, куда ей двигаться дальше. Я предпочла отдавать себя тренировкам. Хотелось бы сосредоточить свое внимание на контроле чакры, но я боялась, что не могу себе этого позволить. Точнее, я боялась что-либо пропустить в это немирное время. Сидеть дома, опять изматывая себя — явно не лучший вариант. Поэтому на каждый новый день приходилось придумывать план действий. В один день мы тренировались вместе с Саске по моей инициативе. Я знала, что мне необходимо развивать скорость реакции. А учитывая его шаринган, лучшего противника для такой тренировки я вряд ли могла найти. Моя скорость перед ним ничего не стоила — он понимал, куда я двинусь, раньше, чем я успевала осознать собственное движение. Он видел меня насквозь: напряжение мышц, изменение стойки, направление взгляда. Каждая ошибка становилась очевидной. Каждое лишнее движение — заметным. Сначала я просто пыталась его достать. Рывок, удар, откат — он уклонялся, будто даже не напрягаясь. Шаринган позволял ему читать мои движения, как открытую книгу. Это непроизвольно раздражало. Но одновременно заставляло становиться лучше. Я начала думать. Если он видит мои намерения, значит, мне нужно делать то, чего он не ожидает. Я начала сбивать ритм, финтить, провоцировать ложные движения. И через некоторое время я заметила: он начал двигаться чуть быстрее, от того, что я стала непредсказуемее. И рядом с ним я действительно училась не просто быстрее двигаться — а думать быстрее. Это была интересная тренировка. Для нас обоих. Другой день я провела в больнице. Поначалу было неловко. Очень неловко. Я буквально искала пациентов, которым могла бы помочь, чтобы «потренироваться». От этого слова мне самой становилось неприятно. Будто я использую чужую боль как возможность стать сильнее. И я знала, что это неправильно. Каким бы идеальным ни был мой контроль чакры, каждое повреждение было разным. Каждый организм реагировал по-своему. Новая рана — это не просто новая задача. Это человек, которому может стать хуже из-за моей ошибки. Одна неверная концентрация. Один лишний поток чакры. И вместо помощи я могла причинить вред. Но возвращаться к рыбам и птицам не то чтобы не хотелось — я понимала, что их уже недостаточно, чтобы я научилась чему-то новому. И я быстро поняла, что моя направленная чакра — это не просто способность, которую нужно контролировать. Это ответственность. Каждый раз, когда я клала ладонь на повреждённое место, я больше не думала только о технике. Я думала о том, что передо мной чей-то отец. Чья-то мать. Чей-то друг. Чья-то жизнь. И именно это чувство — тяжесть чужой жизни в моих руках — делало меня по-настоящему внимательной и осторожной. В какой-то момент я ловлю себя на мысли: чувствовала ли мама то же самое, когда лечила людей? Эту тяжесть. Эту ответственность. Это странное, почти интимное ощущение, когда ты касаешься чужой боли и не знаешь, сможешь ли помочь. Или это было по-другому? Может, она просто делала, что нужно, не задумываясь? Я не знаю. И мне так жаль, что у меня уже нет возможности узнать у нее это. Что нет человека, который мог бы обучить меня всему. Кто взял бы меня за руку и сказал: «Не бойся, у тебя получится». Кто разделил бы со мной эту тяжесть. Я вдруг почувствовала ее отсутствие так остро, как не чувствовала много лет. Но мне не остается ничего иного, как продолжить, если я хочу понять себя, свою природу. Тренироваться. Учиться. Пусть самостоятельно. Главное — не останавливаться. Сегодня я решила тренироваться одна. На тренировочную площадку я прибыла рано утром. Камни под ногами были холодными от ночной влаги, воздух — свежим и резким. Деревня только начинала просыпаться, где-то вдали слышались первые голоса, скрип открывающихся лавок, шаги людей, возвращающихся к привычной жизни. Я начала с бега. Просто бегала по периметру тренировочной площадки — круг за кругом, пока дыхание не начало сбиваться, а ноги — тяжелеть. Потом удары. По деревянному столбу, обмотанному верёвками. Сначала просто руки. Потом с чакрой. Короткие, резкие, без лишних замахов. Каждый удар должен быть точным и эффективным. Я била до тех пор, пока костяшки не покраснели, а дыхание не стало рваным и хриплым. Потом снова бег. Потом снова удары. Не для того, чтобы стать сильнее или быстрее — чтобы стать выносливее. Чтобы мочь держаться до конца, когда всё идёт не по плану. Мне нужно было научиться дышать, когда тело кричит «стоп». Бежать, когда ноги отказываются. Бить, когда руки уже не слушаются. В какой-то момент я перестала считать круги. Перестала считать удары. Просто двигалась — потому что если остановлюсь, начну думать. А думать я не хотела. Не сегодня. Надоело пытаться разобраться в том, чего я пока не понимаю. И чем дольше я продолжала, тем отчётливее чувствовала, как тело перестаёт сопротивляться. В какой-то момент становится тяжело, но нужно пересилить себя, и открывается второе дыхание. Еще чуть позже — тело переключается на автоматический режим, движения становятся ровнее, а дыхание глубже. Отдых я позволила себе только в обед, когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы тени стали короткими. Как только я остановилась, тело будто обрушилось само на себя — каждая мышца заныла, лёгкие горели от каждого вдоха. Ноги подкосились, и я рухнула на траву, раскинув руки в стороны. Небо над головой было бледно-голубым, почти белым. Где-то пела птица. Где-то далеко слышались голоса — чужие, незнакомые. И запахи. Я вдруг почувствовала — недалеко от меня находились двое. Один из них пах океаном. Глубоким, солёным, бескрайним. С одной стороны, этот запах казался почти приятным — свежий, прохладный, как бриз, который касается лица на рассвете. Но стоило вдохнуть глубже, и я чувствовала другое. Там, на дне этого океана, скрывалось что-то тёмное, безжалостное. Что-то, что не боится глубины и не ищет спасения. Мощный и воинственный запах, который не может принадлежать кому-то слабому, занимающий всё пространство вокруг себя, как океан, который не спрашивает разрешения, когда накатывает на берег. А запах второго ужасно напоминал Саске. Это не просто был похожий запах кофе — он будто был из того же сорта, из тех же зерен, идентичная верхняя нотка. Но остальные слои отличались. Словно этот кофе заварили слишком давно, и он уже начал остывать, терять свою глубину. Там не было эмоций, не было тепла — только ровная, спокойная, почти мёртвая тишина. И горечь. Острая, как лезвие, которая прорезала каждый вдох. Но не та, от которой веет мраком. Его чакра не похожа на оружие, которым размахивают перед боем. Она похожа на клинок, лежащий рядом. Тебе не угрожают им. Это запах силы, которая не кричит о себе — она просто есть. Которая смотрит на тебя со стороны и ждёт, когда ты сделаешь первый шаг. — И это шиноби Скрытого листа? Какое жалкое зрелище. Я слышу это еще до того, как они подходят ко мне. Не похоже, что они вообще ко мне собирались изначально. Но, видимо, жалкое зрелище их все-таки привлекло. Я открываю глаза и приподнимаюсь в сидячее положение неспеша, поворачиваю голову в их сторону, пытаясь оценить ситуацию. В глаза сразу бросаются их одинаковые плащи — черные с красными облаками. Голос подал тот, что пахнет океаном — он был огромным. Не просто высоким — массивным, как скала. Каса была скинута на плечи, открывая лицо полностью, будто он не считал нужным прятаться. На его лбу — протектор Скрытого Тумана, перечёркнутый глубокой царапиной. Нукенин. Его лицо было грубым, с острыми чертами и бледно-голубой кожей. Глаза — узкие, с зрачками, как у акулы, которая чует кровь за много миль. Он улыбался — но в этой улыбке не было ничего дружелюбного. Скорее, предвкушение. Его голос был низким, рокочущим, как прибой, который разбивается о скалы. Второго было толком не разглядеть. Каса, надвинутая на лицо, скрывала его черты — были видны только подбородок и тонкие, бледные губы. Я хотела увидеть его лицо. Из какого-то странного, почти навязчивого желания понять, кто скрывается за этим запахом, который так напоминал Саске, но был таким холодным. Но было ясно — он не собирался показываться. — Прохлаждаешься? — снова подает голос первый, остановившись возле меня. На лице все та же хищная улыбка, обнажающая острые зубы. — Вы же куда-то шли? — говорю я, поднимаясь на ноги. — Вот куда шли, туда и идите. Я не чувствовала прямой угрозы. Он мог бы напасть, но не нападал. И это было странно. Обычно такие, как он, не тратят время на разговоры. Значит, им что-то нужно. Или они проверяют обстановку. А если так — я могу попытаться выяснить, чего они хотят. — Надо же. Маленькая, а зубы показывает, — цокает он, а затем ухмыляется. — Родители принцессу манерам не учили? — А тебя что-ли учили? — фыркаю я, скрещивая руки на груди. — Лежала, никого не трогала. Это вы подошли, ни приветствий, ни представлений. Что вам нужно? — Научить тебя уважению к старшим, — с серьезным оскалом парень тянет руку за спину, к огромному мечу, ужасно похожему на самехаду Забузы. Но его останавливает второй парень. — Кисаме, — одного имени достаточно, чтобы второй остановил движение руки. — Мы не для этого здесь. Уходим. Он одаривает меня недовольным взглядом, но больше ничего не говорит. В следующее мгновение они ускоряются. Я тут же создаю теневого клона, которого отправляю проследить за ними, а сама ускоряюсь в деревню, чтобы предупредить об этих подозрительных личностях. Но почти сразу я чувствую — клон уничтожен. Слишком быстро. Я даже не успела понять, кто из них заметил его первым. Это говорило о многом. Я продолжаю бежать, перебирая в голове возможные варианты. Что может быть нужно двум нукенинам в Конохе? Но цокаю сама себе же. Когда у деревни даже нет лидера — да все что угодно. На Какаши я натыкаюсь случайно, но очень удачно — он стоит у входа в штаб, когда я выбегаю на улицу. Я тут же рассказываю ему о встрече в деталях: о плащах с красными облаками, о перечёркнутом протекторе и даже имя — Кисаме. Какаши выслушал меня молча, с непроницаемым лицом. В его глазах не мелькнуло ни тени удивления, ни тревоги. Но только чакра его дрогнула. Он сдержанно поблагодарил меня за информацию и сказал, что не о чем волноваться. Хотелось возмутиться. Хотелось в лоб спросить, зачем? Зачем вы мне врете? Но я тут же прикусила язык, ведь и ответ я знала: чтобы я не вмешивалась. Как бы тяжело ни было каждый раз слышать это «не о чем волноваться» и знать, что это не так, я понимала, зачем он это говорит. Не чтобы унизить. Не чтобы отмахнуться. А чтобы защитить. От того, что выше моих сил. От того, что не должно стать моей заботой. Два нукенина в деревне — это не моя проблема. Я сделала то, что должна была, остальным займутся те, кто опытнее. И если он говорит, что не о чем волноваться — значит, мне действительно не стоит. Не потому что я слабая. А потому что он возьмёт это на себя. Какаши никогда не подводил. И никогда не давал мне ложных надежд. Он не тот человек, который дает пустые обещания. Если он говорит, что всё под контролем, значит, он сделает всё возможное, чтобы так и было.

●●●

В деревню я возвращаюсь уже поздним вечером, когда последние лучи солнца окончательно угасли за горизонтом. Усталость разлилась по телу тягучей тяжестью, в животе гулко и требовательно урчало от голода. Я загнала себя до предела — каждый рывок, каждый удар, каждый круг по площадке были попыткой вытеснить из головы утреннюю встречу. Я не хотела думать о них. Не хотела гадать, кто они и зачем пришли. Мне нужно было просто перестать чувствовать эту липкую тревогу, которая никак не хотела отпускать меня. Домой я не планировала: как всегда пустой холодильник не радовал, так что нужно было где-то перекусить. Но, конечно же, не может всё идти гладко, как мне того хотелось бы. Ещё издалека я чувствую знакомый запах — гладиолусы. Тревога при ощущении запаха Ино накрывает меня по старой привычке, но я тут же беру себя в руки. Спокойно, Сакура. Всё будет в порядке. Но всё ни черта не в порядке, понимаю я, когда она замечает меня и мчится ко мне со всех ног. От неё веет беспокойством, и это заставляет меня напрячься. — Сакура! Что с Саске-куном? — сходу спрашивает она, и я застываю на месте. — Почему ты спрашиваешь? — Ты не в курсе⁈ Он в больнице! Сердце пропускает удар. Внутри что-то обрывается, и я чувствую, как ледяная волна страха поднимается откуда-то из груди, перехватывая дыхание. — Что произошло? — Я думала, ты расскажешь мне! Я слышала, что его доставил без сознания в больницу Гай-сенсей, но это всё, что я знаю! Дальше я уже не слушаю. Ноги сами срываются с места, и я бегу. Бегу так, как не бегала сегодня на тренировке. Ветки деревьев проносятся мимо, улицы Конохи сливаются в сплошные полосы, а в груди — только один вопрос: что случилось? Время уже позднее. Я знаю, что часы посещения давно закончились и в больницу никого не должны пускать. Знаю, что в это время суток персонала становится меньше, а коридоры — тише. Поэтому я даже не пытаюсь что-то придумать, скольжу через главный вход, бесшумно, как тень, и сразу ускоряюсь в глубину коридора, стараясь не попасться никому на глаза, чтобы меня не выгнали раньше, чем я успею его увидеть. А еще я чувствую в больнице Какаши. И это чертовски пугает меня. Что же произошло? Палату я нахожу почти сразу — по запаху. По его чакре. Слабой, едва ощутимой, будто её почти не осталось. Мне не нужно видеть его, чтобы понять: он в тяжёлом состоянии. Настолько слабо я не чувствовала его даже после битвы с Хаку. Сердце падает куда-то вниз ещё до того, как моя рука касается дверной ручки — в страхе перед тем, что я увижу. Я захожу. Саске лежит на кровати. Внешне он выглядит целым, что ставит меня в тупик. Я подхожу ближе, мысленно извиняясь за свои действия, откидываю одеяло, чтобы осмотреть его. Ни открытых ран. Ни тяжёлых повреждений. Ничего, что могло бы стать причиной того ужаса, который я чувствую. Но его чакра рваная, искажённая, словно кто-то вывернул её наизнанку и оставил пустую оболочку. Словно Саске вывернули наизнанку и оставили пустую оболочку. Я не понимаю, что это. Я не знаю, как такое возможно. Но я отчетливо чувствую это — и от этого мне страшно. Я тяну руку, чтобы проверить его пульс — он скачет. То слишком частый, будто сердце пытается вырваться из грудной клетки, то вдруг замедляется, почти замирая, будто он проваливается в бездну, из которой не хочет возвращаться. Я держу руку дольше, чем нужно, и вдруг — меня пронзает волной того, что чувствует он. Грудная клетка сжимается, дыхание перехватывает, все тело напрягается и хочется кричать. Хочется кричать от этого отчаяния и боли, охвативших меня. Моя чакра начинает пульсировать в ответ, не в состоянии принять эту волну ужаса, за которую схватилась. Я отдергиваю руку, делая глубокий вдох. Моя собственная тревога усиливается под этим мерзким ощущением, но до меня начинает доходить. Что бы это не было, это не физическая боль. Это что-то, что сидит внутри него. Я не знаю, что именно он пережил, но я чувствую, как сильно это ранило его. Я смотрю на свои руки. Чакра, тело и разум. Получится ли у меня? Разум — это не рана, которую можно затянуть. Не кость, которую можно восстановить. Не повреждённая ткань, которую можно соединить. Я никогда не пробовала и даже не была уверена, что это возможно. Но сейчас, глядя на Саске и чувствуя, как его чакра дрожит под поверхностью, будто всё ещё пытается вырваться из чего-то невидимого, я понимаю одно. Я должна попытаться. Я осторожно кладу ладонь ему на живот — туда, где находится центр циркуляции чакры, где физическая и духовная энергия соединяются, формируя поток, который затем расходится по всему телу. Это не то место, куда я направила бы чакру при обычном лечении. Но сейчас я не ищу повреждение. Я ищу его. Не тело. Его самого. Я чувствую, что это правильно. Я закрываю глаза и делаю медленный вдох. Позволяю своей чакре течь. Медленно. Осторожно. Сначала я чувствую только сопротивление. Его чакра будто отталкивает всё вокруг, закрывается, не позволяя никому приблизиться. И это так похоже на него. Но я не пытаюсь пробиться. Я просто остаюсь рядом. Проходит много времени, и все же, постепенно его чакра перестаёт сопротивляться. В какой-то момент моя чакра касается его чакры — мягко, почти робко — и она отзывается. Аромат кофе перестает быть просто запахом, его чакра становится осязаемой, я чувствую ее каждой свой клеточкой. Она щиплет. Своей болью. Своей усталостью. Это… неприятно. Мне приходится прикладывать усилия, чтобы не обращать внимания на эти кислотные выплески, которые бьют по мне. Я не останавливаюсь. Чакра течёт дальше — спокойно, размеренно, как свет в тёмной комнате. Я не пытаюсь проникнуть в его разум — я предлагаю ему путь назад. Я не знаю, как это работает. Я не знаю, правильно ли я делаю. Но я чувствую его — где-то там, в глубине. Это не оформлено в слова, не имеет формы. Как если бы я стояла на краю тёмного леса и протягивала руку в пустоту. Я не вижу, что там, я не знаю, что ждёт меня. Но я знаю, что он там. И я зову его. Тихо. Без слов. Просто своим присутствием. Просто тем, что я здесь. Со временем его чакра становится ровнее. Минуты тянутся одна за другой — я не знаю, сколько их прошло. Может, десять. Может, час. Время перестало иметь значение. Его чакра не нормализовалась, но она перестала метаться, как загнанный зверь, который наконец понял, что его не преследуют. Я чувствую, как она начинает течь по каналам — медленно, неуверенно, будто учится дышать заново. И вдруг я чувствую его. Не его чакру. Его самого. Будто он повернулся в мою сторону в этой темноте, в которой застрял. Будто наши взгляды пересеклись. По моей коже проходятся мурашки от этого ощущения. Его дыхание становится глубже. Не ровным, но другим. Будто он возвращается. Будто он слышит меня. В какой-то момент я начинаю чувствовать собственную слабость. Становится тяжелее держать контроль. Я понимаю: моя чакра на исходе. Нужно остановиться. Если я продолжу, то снова выпаду из жизни. Но разве это важно сейчас? Он возвращается. Я чувствую это. Его чакра становится теплее. Она больше не кричит. И я не могу остановиться. Потому что если я отпущу его сейчас, он может снова упасть в эту темноту. Я не могу позволить этому случиться. Я сжимаю зубы, заставляя себя держаться. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. — Сакура? Я медленно перевожу взгляд на Саске, останавливая действие ниндзюцу. Уже хочу облегченно выдохнуть, в голове проносится: «он в порядке», но уже через секунду я понимаю — нет. Это не так. Он не в порядке. Он разбит. Его чакра может и стала насыщеннее, может и наполнилась, может он и пришел в чувство, но он сам — ни черта не в порядке. С каждой секундой его запах кофе начинает наполняться горечью и кислотой по новой. Что происходит? Он не смотрит на меня. Смотрит в потолок пустым взглядом, и у меня в очередной раз внутри все сводит от того, что я чувствую, как его накрывает новая волна боли. Целый прилив, от которого я боюсь пошевелиться. Он не кричит, не дрожит, не пытается вырваться — он просто лежит, глядя в никуда, пока его чакра наполняется отрицательными эмоциями. Это что-то, что сжигает его изнутри, заставляя его запах становиться всё более резким, горьким, почти ядовитым. Я не знаю, что он видит, о чем думает. Но я чувствую это вместе с ним — и это разрывает меня на части. Я хочу сказать что-то. Хочу коснуться его, чтобы он знал, что я здесь, что ничего не предвещает беды, что все в порядке. Но я боюсь. Я попросту боюсь. Я никогда не чувствовала Саске таким и не могла даже вообразить. Я не представляю, что сейчас творится в его голове. Что может быть настолько душераздирающим? С каждой секундой мне становится хуже, и я не понимаю, что именно меня добивает — его боль, которую я впитываю в себя, или собственное истощение, которое уже давно перевалило за грань. Голова начинает кружиться, взгляд теряет резкость, предметы расплываются, будто я смотрю сквозь воду. Я знаю: мне нужно уйти. Пока я ещё могу стоять на ногах. Уже в следующую секунду я понимаю, насколько наивно мое предположение. Встаю — и меня тут же меня ведет вперед. В глазах темнеет на секунду, а ноги еле держат. В тот же миг я чувствую, как пальцы Саске смыкаются на моём локте. Он резко подаётся вперёд, не вставая с кровати. — Я в порядке, — говорю я, поворачивая голову в его сторону, пытаясь придать лицу уверенный вид. Не думаю, что получается. Мир ведет от одного поворота головы. — Не похоже. Присядь. — Мне лучше пойти домой. — Ты не в состоянии дойти до дома. — В состоянии, — уверенно говорю я. Как же. Его пальцы разжимаются, и я делаю шаг — но ноги подводят меня раньше, чем я успеваю понять, что происходит. Я хватаюсь за выступ кровати, чтобы не упасть. — Сакура. Я недолго стою, пытаясь взять себя в руки. Смешно, ведь я чувствую, как они дрожат. Я понимаю, что у меня действительно нет выбора. Я не дойду до дома. Вероятно, я просто потеряю сознание где-то в пути, если попытаюсь. Может, оно и лучше. Пусть меня кто-нибудь другой найдет где-то там, где угодно. Но я не хочу, чтобы Саске был в очередной раз свидетелем моей слабости. Особенно сейчас. — Прости, — шепотом говорю я, усаживаясь обратно на край кровати. Я чувствую, как он придерживает меня за спину, словно боится, что я могу упасть. И что теперь? Будем так сидеть, пока мне не полегчает? Тоже глупость. Лучше пойти тогда найти себе свободную койку в больнице. Так и сделаю. Пара минут, немного очухаюсь и уйду. Я вижу, как Саске берёт край одеяла, которое я скинула с него. Он всё ещё придерживает меня за спину одной рукой, а второй накидывает одеяло мне на ноги. Затем его ладонь смещается на моё плечо — и он мягко, но настойчиво тянет меня вниз, заставляя лечь. Я не сопротивляюсь. У меня нет на это сил. Я падаю на подушку, чувствуя, как он поправляет одеяло, укутывая нас обоих. — Прости, — еще раз говорю я, испытывая неловкость за собственное бессилие в такой ужасный момент. Он ничего не говорит. Мы просто молча лежим. Я уверена, что я бы моментально отключилась, если бы не то, как явственно я ощущаю его чакру. Слабость тянет по всему телу, веки тяжелеют, кажется, что сознание вот-вот провалится, но его чакра так сильно бьет по мне, что каждая клеточка продолжает отзываться на ураган чужих эмоций. О чем он думает? Что происходит? Откуда в нем столько всего? — Саске, — я поворачиваю голову в его сторону. Он так же медленно поворачивается ко мне, смотрит пустым взглядом — и это так странно контрастирует с тем, что творится в его чакре. Будто он попросту не в состоянии вытащить всё это наружу. И когда я вижу его пустой, разбитый взгляд, то отчетливо чувствую уже собственную тяжесть на сердце, которую вызывает его состояние. Что же с тобой случилось? Я тяну к нему руку. Не думаю, просто на автомате, устраиваю ладонь на его щеке и медленно веду пальцем, будто пытаясь успокоить. И снова чувствую его. В прямом смысле. Эмоции накрывают меня так внезапно, что на мгновение становится трудно отличить, где заканчиваются мои и начинаются его. Это настоящая буря: тревога, боль, злоба, ярость, даже… жалость к себе? Всё это смешалось в один невыносимый клубок, пожирающий его изнутри. И в нем четко ощущается настоящая свирепая ненависть. Дышать становится тяжелее. Каждый вдох будто проходит сквозь его боль — она оседает в лёгких, сжимает грудь, не даёт сделать полноценный выдох. Я чувствую, как его отчаяние касается меня изнутри, как оно пульсирует в такт моему сердцу, заставляя его биться быстрее. Я смотрю ему в глаза, когда говорю: — Не знаю, о чем ты думаешь, но… Все хорошо, Саске, — уверенно говорю я, пытаясь передать ему этот настрой. — Все обязательно будет хорошо, мы со всем справимся. Я чувствую, как он начинает злиться. Не резко. Не взрывом. Скорее — как тлеющий уголёк, который раздувают снова и снова, пока он не вспыхивает. Сначала это просто тепло, разгорающееся где-то глубоко внутри него. Потом — жар, который поднимается выше. Его чакра, которая ещё минуту назад была просто тяжёлой и больной, снова начинает пульсировать. С каждым ударом сердца она становится горячее, острее, будто кто-то разжигает огонь внутри него. Я. Я разожгла этот огонь. И я тут же чувствую свою неправоту, который вызывает этот запах дыма — не тот, от которого бывает уютно, а тот, от которого хочется закашляться и отвести взгляд. Я ощущаю его злость, которая перебивает все остальное. Как она сжигает его изнутри. Жар его чакры касается меня. И все же — я не убираю руку. Я терплю то, как его злость обжигает мои пальцы. Пытаюсь понять ее истоки, почувствовать чуть тоньше. И понимаю — дело не только в моих словах. Он зол на всё. На того, кто сделал это с ним. На себя. На то, что я здесь, что вижу его таким. Я чувствую это, и мне становится страшно. Не за себя. За него. Потому что эта злость не исчезнет, когда я уйду. Она останется с ним, будет тлеть, пока не вспыхнет снова. И я не знаю, что я могу с этим сделать. — Ты ни хрена не знаешь обо мне, — цедит он сквозь зубы. Он хватает меня за руку, отводя ее от своего лица. Крепко сжимает мое запястье, прожигая меня хмурым взглядом. Я тут же чувствую укор внутри. Чувствую, что совершила ошибку. Позволила себе лишнего. Мне не стоило этого делать. — Да, не знаю, — тихо соглашаюсь я. Но. — Ведь ты привык держать все в себе. Но это не значит, что я не замечаю твои чувства. Ты всегда помогаешь мне, Саске. И я тоже хочу помочь тебе. Он недолго молчит. Дышит так тяжело, что я могу видеть, как поднимается и опускается его грудь. Но я чувствую, что злость немного утихает. — Есть вещи, которые касаются только меня самого. — Я понимаю. Ты привык справляться сам, и я уважаю это. Я просто… я просто хочу облегчить твою боль, Саске, — говорю я первое, что приходит на ум. Ведь это и есть правда. Невыносимо видеть и чувствовать Саске таким. И я действительно хочу помочь ему. — Если есть хоть что-то, что я могу сделать для тебя — только скажи. Я буду рядом. Он отводит взгляд. Смотрит на мою руку, которую все еще держит. На несколько секунд между нами повисает тишина. Его пальцы медленно расслабляются. Я уже думаю, что он отпустит меня. Но вместо этого он осторожно проводит большим пальцем по моей ладони и переплетает наши пальцы. Сцепляет наши руки в замок. Будто сам не до конца понимает, зачем сделал это. Будто это движение произошло раньше, чем он успел его остановить. Я замираю. Сонливость исчезает мгновенно. Сердце начинает биться быстрее. И, судя по тому, как напряжённо он держит мою руку, как избегает моего взгляда, он тоже не знает, что теперь с этим делать. Я чувствую, что он нервничает. Я начинаю нервничать тоже. — Человек, которого я хочу убить, — внезапно начинает он, и я напрягаюсь, абсолютно не ожидавшая такого откровения сейчас, — мой брат. Учиха Итачи. Это он тот, кто убил весь наш клан. Убил всех, кроме меня, посчитав, что я недостоин даже этого. Желая, чтобы я жил долгой и жалкой жизнью с этим чувством вины за то, какой я слабый и ничтожный по сравнению с ним. Но так не будет. Я сделаю все, чтобы стать сильнее и убить его. Я живу только для этого. Только для того, чтобы убить его и отомстить за то, что он сделал. Вот откуда эта ненависть. Она рычит, она заявляет о себе. Это не просто слова — я чувствую эту решимость в его чакре. С одной стороны, это не может не радовать, ведь еще пару минут назад я чувствовала от Саске совсем иной настрой, разбитый и сломленный. Но с другой стороны… у меня так много вопросов. — Почему он сделал это? — Хотел выяснить, на что он способен, — со всей своей злостью выплевывает Саске. Убить весь свой клан для того, чтобы выяснить свою силу? Что за…? — Он вернулся в деревню сегодня. Разница в нашей силе… Между нами все еще такая пропасть… Я ничего не смог сделать… Ничего, — его голос ломается. — Саске, — я тут же пытаюсь перехватить его внимание, не желая, чтобы он снова погрузился в это отчаяние. Крепче сжимаю его руку в своей руке. — Все в порядке, слышишь? Всему нужно свое время. — Что? — только на этих словах он поднимает на меня взгляд, смотрит мне в глаза. Хмурится. — Я не представляю, что за человек твой брат, — пытаюсь рассуждать я. — Но он определенно безумен и силен, раз в одиночку расправился с таким великим кланом. Если даже тогда никто не смог противостоять ему, то это нормально, что сейчас ты не готов к этому. Ты имеешь полное право желать отомстить ему, просто всему нужно свое время, Саске. Он внимательно смотрит на меня, не спешит отвечать. И затем, лишь тихо добавляет: — Верно. Я чувствую, как он успокаивается. На секунду мне показалось даже, будто что-то теплое поселилось в нем. Надежда? Не знаю. Но я рада, что смогла подобрать нужные слова. Но мое истинное рассуждение в голове было иным. «Безумен» — это не подходило человеку, которого я сегодня встретила. Сомнений не было. Тот второй парень — это и был брат Саске. Человек, который убил весь свой клан, убил собственных родителей… Он должен быть психом, чтобы сотворить такое. Во всяком случае, по причине, которую озвучил Саске — ради проверки своих возможностей. Но человек, которого встретила я — таковым не являлся. Я не могу говорить наверняка. Я только начала разбираться в своей сенсорике, в чужой чакре, анализировать ее и понимать, что люди скрывают внутри себя. Но я встречала безумцев с жаждой крови и точно могу сказать, что человек, которого я встретила сегодня — не из их числа. Если бы мне рассказали до встречи с этими двумя, что кто-то из них способен на убийство собственной семьи, я бы скорее поверила, что это мог сделать тот, с хищной улыбкой и острыми зубами. В его чакре чувствовалась та тёмная глубина, которая не боится крови. Такой человек способен на многое — стоит только начаться шторму, и он сметёт всё на своём пути, не спрашивая, кто прав, а кто виноват. Его сила не прячется. Она бьёт в лицо, как солёный ветер перед бурей. Но второй… второй был другим. Его чакра не бьёт, не угрожает и даже не пытается напугать. Да, я чувствовала ее силу. Но в ней нет никакой злобы, никакого желания уничтожить. Ее холод говорит не о жестокости, а скорее об усталости. Мертвая тишина — вот, что я чувствовала в нем. И это не дает мне покоя. Конечно, спустя столько лет человек мог попросту измениться. Но… почему-то мне кажется, что что-то за этим стоит. Не может быть все так просто. У таких вещей должна быть причина. — Почему ты думаешь, что он хотел узнать, на что он способен? — не выдерживаю я и решаю спросить прямо. — Он сам мне это сказал, — холодно отвечает Саске. — Думаешь, это правда? — вырывается у меня. — Что? — он резко смотрит на меня. Я чувствую, как его чакра снова меняется. Будто мое сомнение коснулось того места, которое он годами защищал ненавистью. Голос становится жестче. — Он рассказал мне все! Рассказал, как убил своего лучшего друга ради Мангекё Шарингана! Как ему нужна была сила! Как он хотел проверить пределы своих возможностей! Да, Сакура, это правда! — Я поняла. Извини меня, — я непроизвольно крепче сжимаю его руку в своей. Вопросов все еще остается слишком много, но мне самой становится все тяжелее выдерживать этот пожар из эмоций. Я понимаю, что не нужно раздувать его еще сильнее. — Спасибо, что рассказал мне, — говорю я спустя некоторое время. Саске смотрит на меня, но молчит. Мыслей в голове много. Всяких. Разных. Я вспоминаю отца. Как приписывала ему безумие. Пытаюсь провести параллель между событиями. Пытаюсь подумать, какая еще причина могла бы быть у брата Саске? Пытаюсь еще раз проанализировать его чакру. А толку? «Не может быть все так просто» — а вдруг и может быть? Это я много лет цеплялась за мысли о том, какая причина должна быть у человека, чтобы уничтожить все, что ему дорого. Потому что меня саму пугало ее отсутствие. Когда в таком действии нет объяснений, нет логики — это еще страшнее. Еще больнее. Ведь когда они есть — можно найти оправдание. А здесь другой случай. Причина есть, но она ничего не оправдывает. Наоборот. Неудивительно, откуда в Саске столько ненависти. И теперь я яснее понимаю, почему он так держится за свою цель. Непроизвольно думаю, если бы… если бы я узнала, что отец на самом деле выжил тогда, хотела бы я отомстить ему? Трудно представить подобное. Очень трудно. Даже если я отвечу себе на этот вопрос — я не уверена, что этот ответ будет правдивый. А еще я вспоминаю опустошение, которое почувствовала, когда узнала правду. Когда наконец-то можно было поставить точку в этой истории. Что будет, когда Саске отомстит? Что ему это даст? Облегчение? Действительно ли он получит его? Вероятно, нет. Но разве это важно? Будто бы если бы мне сказали, что не имеет значения, почему отец это сделал, ведь это ничего не изменит для тебя — успокоилась бы я? Нет. И Саске так же не будет спокоен. Это не просто то, чего он хочет. Это цель всей его жизни. Он должен поступить так, как считает нужным. Я смотрю на него. Он лежит с закрытыми глазами. Я знаю — не спит. Наши руки все еще сцеплены, что странно приятно мне. В его чакре до сих пор присутствуют отрицательные нотки, но они отошли на второй план. Сейчас он заметно спокойнее, и под этим спокойствием я начинаю медленно погружаться в сон.

●●●

Кофе. Тёплый, густой, живой. Запах проникает в сознание раньше, чем я успеваю понять, где я и что происходит. Он окутывает меня, мягкий и настойчивый, будто кто-то держит чашку у самого моего лица. Но это не чашка. Я открываю глаза и понимаю — я не в кровати. Я в воздухе. Саске стоит надо мной, держа меня на руках. Одна рука под моими лопатками, другая — под коленями. Моя голова слегка касается его плеча. Я смотрю на него ошарашенно и вижу, что он заметил, что я открыла глаза — так же ошарашенно смотрит на меня. Я чувствую неловкость, которая промелькнула в нем. — Что ты делаешь? — мой голос звучит хрипло, будто я не пользовалась им несколько дней. И мне тут же становится стыдно за него. Не из-за хрипа, а потому что я еще никогда не слышала свой голос таким… Растерянным. Уязвимым. Саске тут же ставит меня на ноги. Я чувствую, как его руки отпускают меня, и в тот же миг понимаю: я ещё не готова стоять. Тело ватное, ноги подкашиваются, и я хватаюсь за его плечо, чтобы не упасть. В голове всё ещё туман, усталость разлита по каждой клетке, и я понимаю, что, несмотря на то, что я очнулась, я всё ещё не в себе. Я всё ещё слаба. Я смотрю на него, пытаясь удержать равновесие, и чувствую, как его плечо под моей рукой напрягается. Он не отстраняется, не скидывает мою руку — просто стоит, позволяя мне держаться за него, пока я пытаюсь собраться с силами. — Я пытался разбудить тебя, но ты не реагировала. Хотел отнести тебя домой. Было бы странно, если бы тебя кто-то увидел здесь. Я очнулась, хотя моя чакра ещё далека от полного восстановления. Получается, это возможно? А почему я вообще думала, что это невозможно? Это ведь не впервые. Тогда, на экзамене, когда Саске сказал поспать мне хотя бы пару часов — тогда я тоже проснулась самостоятельно, никто не будил меня. Это произошло из-за чакры Кабуто. Из-за этого больничного, тошнотворного запаха. А сейчас из-за чакры Саске, которая была слишком близко. Не думала, что я настолько чувствительна к чужой чакре. Впрочем, в этом определенно есть свои плюсы. — Ты как? — спрашивает он, и я понимаю, что слишком долго держусь за него. — В порядке, — отвечаю я, отстраняясь. — Ты говоришь это постоянно, когда на деле это не так. — А зачем тогда спрашиваешь, если все понимаешь? Это значит, что я справлюсь, — говорю я, непроизвольно скрещивая руки на груди. — Сам как? — В порядке, — также кратко отвечает мне Саске. Я понимаю, что это правда. Его чакра течет ровно и спокойно, и в запахе нет никакой едкости. — Хорошо. Я пойду, — говорю я и направляюсь в сторону двери. — Да и я не планировал тут задерживаться. Мы выходим из палаты. Я делаю шаг в коридор, но тут же останавливаюсь, вспоминая про Какаши, запах которого чувствую неподалеку. Нужно проведать его тоже. Я поворачиваю в глубь коридора, нежели в сторону выхода. Саске вначале поворачивает за мной следом, а уже потом спрашивает: — Куда ты? — К Какаши. Я чувствую, как Саске напрягается, как непроизвольно начинает злится, будто сам пытается это подавить. Но легкий запах дыма все равно начинает просачиваться в его чакре. Мы заходим в палату. Рядом с кроватью, скрестив руки на груди, стоит Гай. Какаши лежит на больничной койке. Белая простыня подчёркивает бледность его кожи — и даже маска не скрывает, как осунулись черты лица, как проступили скулы, которые обычно скрывались за привычной расслабленностью. Его дыхание такое слабое, что я едва могу различить поднимающуюся грудь. Гай тут же оборачивается на звук шагов, и его лицо озаряется искренним изумлением. — Саске! — его голос звучит громко, слишком ярко для этой тихой палаты. — Ты очнулся! Живой, здоровый, стоишь на ногах! Это же просто прекрасно! Саске не отвечает. Он останавливается у входа, прислонившись плечом к дверному косяку, и скрещивает руки на груди. Взгляд холодный, непроницаемый — он смотрит куда-то в сторону, но не на Гая и не на Какаши. Я подхожу ближе к койке, чувствуя слабую чакру Какаши. Ноты его чакры сами по себе не насыщенные, но вместе они создают довольно уникальный аромат: что-то, напоминающее костер, потухший от дождя. Это мокрая земля, сырая листва, с холодной металлической нотой, будто старое оружие. Ассоциируется с чем-то унылым, серым и уставшим. Угасший аромат сам по себе, в котором редко проскакивает что-то новое. А сейчас — ощущение, что от этого запаха осталась лишь тень. Делаю вдох. Я знаю, что я чертовски слаба сейчас. Хватит ли мне сил? Не лучше ли вначале самой прийти в себя? Вдруг все будет без толку? Ну и что? — тут же беру я себя в руки. Попытка не пытка. Лучше попробовать, чем не сделать вообще ничего. — Саске, — говорю я, усаживаясь на край кровати. — Твое предложение отнести меня домой еще в силе? Потому что это потребуется. Я опускаю руку, кончики пальцев зависают в паре сантиметров от его груди. Чакра внутри меня уже начинает пульсировать — тёплая, тягучая, готовая к тому, чтобы выплеснуться наружу. — Не пытайся, — говорит Гай, и в его голосе появляется непривычная серьёзность, почти мрачная. — Это невозможно. Его разум разрушен. Травма такого уровня не лечится обычным медицинским ниндзюцу. Есть лишь один человек, который способен на такое. — А вы как думаете, почему Саске сейчас стоит здесь? — мой голос тихий, но я чувствую, как в нём проступает та самая уверенность, которую я так долго искала. Не притворная, которую я выдавливаю из себя обычно. — Вопрос лишь в том, хватит ли мне чакры. Я выпускаю чакру. Медленно, тонкой струйкой, как нить, которую я пытаюсь продеть в игольное ушко. Она просачивается сквозь его грудь, проникает внутрь, скользит по его каналам — и я сразу чувствую, как тяжело ей идти. Я почти сразу понимаю, что дело не столько в моей собственной слабости, сколько в чакре Какаши. Она не откликается. Не потому что не хочет, не потому что нужно время — а потому что я не могу на нее настроится. Я не знаю, как к ней подойти. Чакру Саске я знала почти наизусть. Я чувствовала ее тысячи раз. Не просто запахом — чем-то большим. По тому, как она менялась вместе с его эмоциями, даже когда я сама еще не понимала этого. По тому, какой насыщенной она становилась для меня лично от каждого телесного контакта. По едва заметным колебаниям, которые уже давно научилась различать. Её природа была мне близка и понятна. А здесь — глухо. Я вкладываю свою чакру, стараясь нащупать тот самый отклик, но его чакра словно ускользает от меня. Она лежит где-то глубоко внутри, как тень, как остаточное тепло после потухшего костра. Я чувствую, как моя чакра разбивается о его каналы, как о стену. Это даже не попытка постучаться в закрытую дверь. Будто я не знаю, где эта дверь вообще находится. Лоб покрывается испариной. С каждым вдохом я чувствую, как пустею. Моя чакра уходит — капля за каплей, утекая в него, но отдачи нет. Я не чувствую, чтобы его чакра просыпалась. Я держусь из последних сил, но внутри меня нарастает понимание: я не могу исцелить того, кого не чувствую так глубоко. Саске открылся мне, потому что я знала его чакру до самых потаённых уголков. Изначально — не в прямом смысле, зато именно это и сделало его чакру осязаемой для меня, когда потребовалось. Потому что между нами была связь — тонкая, неровная, но живая. А Какаши… он всегда держал дистанцию. Он всегда был учителем, старшим, тем, кто смотрит на нас сверху вниз и чуть улыбается. Я не знаю его по-настоящему. Я не знаю, что скрывается за его спокойствием. И сейчас, когда я пытаюсь дотянуться до его разума, я понимаю, что не могу найти путь. Я чувствую, как пальцы начинают неметь. Чакра почти иссякла. Моя голова тяжелеет, в ушах появляется звон, а дыхание становится прерывистым. Где-то за спиной раздаётся голос Гая: — Остановись! — мое состояние явно не остается незамеченным. Но я не могу. Я до последнего хочу верить, что у меня получится. Ну же. Я сжимаю зубы и вливаю в него последнее, что осталось, в жалкой надежде, что я смогу почувствовать Какаши. Но чакра уходит, как песок сквозь пальцы. В глазах темнеет. Я слышу свой собственный голос, но он звучит откуда-то издалека: — Простите…