Жили-были (вместо пролога)

      Сегодня Сейшу наденет платье. Купленное по принуждению пару лет назад во время похода по магазинам с матерью и предназначенное якобы для посещения семейных встреч, оно провисело в шкафу, так ни разу и не надетое. Сейшу по-своему использовала это платье, для запугивания себя самой — перед тем, как идти на зачёт, открывала шкаф, смотрела на изящное недоразумение, неведомым образом оказавшееся рядом с привычными вещами, и шёпотом говорила: «Вот только попробуй не сдать с первого раза, тогда наденешь его и будешь носить весь месяц в универ. И в зал. И на работу. Так-то, Сейшу, так-то». Само по себе платье выглядело не так уж плохо — облегающее ципао чуть выше колен, из шёлка бледно-зелёного цвета, вроде как очень подходящего к глазам, и с крупными золотистыми цветами и птицами, которые тоже матери очень понравились и заодно решили судьбу платья — хоть и стоило оно недёшево, но его купили-таки.       — Ёбанные птицы, — прошипела тогда Сейшу, стоя в примерочной и грубо стаскивая его с себя, надеясь как-нибудь незаметно порвать. Но платье оказалось хоть и нежным на вид, но на удивление крепким, и заняло своё место на плечиках среди спортивных штанов, джинсов и рубашек, как вечное напоминание его новой хозяйке о том, что она всё-таки девушка, и однажды ей предстоит это платье надеть, по поводу или без — уже не важно.       Сегодня Сейшу наденет платье.       Она прибегает в мастерскую с перекинутым через локоть чёрным чехлом для одежды, поэтому о том, что сегодня Сейшу наденет платье, Дракен узнаёт первым. Для него она удивительная — вечно куда-то бежит и говорит, что ничего не успевает, но в итоге успевает всё и даже больше.       — Чего это у тебя? — спрашивает он, а заодно посматривает на её туфли — зелёные с россыпью крошечных, как роса, камешков на каблуке и пятке — эту пару она надевала крайне редко, по важным поводам вроде дня рождения.       — Моё платье — первое, единственное и последнее. Хаджиме сегодня позвал меня в ресторан, а время выбрал такое, что мне даже домой заскочить некогда будет. Тут переоденусь.       Не спрашивает разрешения, а ставит перед фактом. Как обычно. Он уже привык к тому, что в мастерской постоянно находятся какие-то её вещички: смена одежды, тёплая кофта, синий дождевик, стопка тетрадей, любимая бутылка для воды с рисунком в виде разноцветных звёзд, книга для чтения и запасной зарядник для телефона. Платье точно не помешает.       — Вот уж не знал, что для того, чтобы сходить поесть, как-то по-особенному одеваться надо.       Сейшу выглядывает из подсобки, натягивая на себя рабочий комбинезон и застёгивая заедающий замок.       — Я тоже, поверь. Но в прошлый раз, когда мы ходили в похожее место и я была… ну, в обычной своей одежде была, на меня даже официант так смотрел… вот так смотрел, будто я его лично оскорбила. Мол, как я вообще могу сидеть в своих драных джинсах в таком шикарном месте, не то что уж кушать там что-то. — На это Дракен только плечами пожимает. Если бы его спросили, он бы ответил, что её драные джинсы очень даже не плохи. — И — ой! — знаешь, когда я заказала на гарнир картошку фри, у него вообще чуть челюсть на упала в мой стакан с газировкой. Я даже, представь, хотела извиниться за это. А Хаджиме ещё такой говорит, мол, чувствуй себя, как дома. Ага, как же. Если бы на меня дома кто-то так смотрел, пока я ем, я бы за три дня десятку скинула.       — А что, картошку фри в таких местах есть запрещено? — смеётся Дракен.       — Кажется, да. Там вообще вся еда странная — то непонятный розовый кисель с запахом рыбы, то суфле на вкус в точности как острый удон. В итоге перепробуешь кучу всяких блюд размером с чайную ложку каждое, и всё равно останешься голодной. Короче, я бы лучше слопала бургер.       — Ну пойдём покормлю тебя бургерами?       — Не-е-е-е, хочу быть голодной, чтоб не выплюнуть раньше времени безе из креветок или микроскопические котлеты из морской капусты.       — Хоть что-нибудь там вкусное есть?       — Есть, — отвечает, а у самой аж душу сводит от предвкушения, — десерты. Хаджиме сказал, что в этом месте самые лучшие десерты. Закажу-ка я сегодня все пирожные, какие будут в меню.       — Раскабанеешь.       — Отработаю завтра в зале.       Первым делом она отмечает свой рабочий день в таблице, расчерченной на клетки по числу месяцев в октябре, — рисует фломастером маленький цветочек рядом с кривым домиком, которым ранее отметился Дракен. Эта таблица на магнитной доске и система цветных стикеров, которыми обозначались разные по важности дела в мастерской, появились здесь по её же милости — однажды Сейшу устала разбираться в амбарной тетради, которую кое-как заполнял Дракен, и сказала, что учёт отныне будет вестись по-новому. Он спорить не стал и позже даже согласился с тем, что теперь искать телефоны клиентов и считать прибыль стало гораздо легче.       — Ты же в курсе, что там просто земля? — спрашивает Дракен, когда Сейшу приступает к ещё одному своему обязательному делу — поливает посаженное в маленькое ведёрко из-под краски нечто, которое, по её мнению, в скором времени должно проклюнуться ростком, а потом и вытянуться в персиковое деревце.       Сейшу этот вопрос слышала уже не раз, но снова с улыбкой закатывает глаза и говорит так, словно ребёнку объясняет очевидные вещи:       — Земля. А в земле персиковая косточка. Ты знаешь, какие они твёрдые? Но если поливать и ухаживать за ней несколько лет, то она прорастёт. Я хочу посмотреть, как это будет, понимаешь?       — Понимаю-понимаю… Надо было на этот день рождения подарить тебе набор цветочных горшков и справочник садовода.       — Да ладно. Мне пока всего двадцать два, а не восемьдесят.       Сейшу вдруг вспоминает тот день, почти полгода назад, когда она принесла в мастерскую это ведёрко с посаженной косточкой. Дракен был не рад. Дракен был не рад и сообщил об этом так откровенно и не стесняясь, как мог только он. Тогда Дракен спросил, неужели…       — … в новой квартире места нет для твоего цветка? А вроде говорила, что она очень просторная. И окна там от пола до потолка. И солнца твоего там столько, что от него не спрячешься.       В его голосе так и сквозила то ли обида, то ли даже злость, совершенно непонятная для Сейшу. Она сделала вид, что не заметила, и, поставив ведёрко на узкий подоконник, спокойно ответила:       — Мне кажется, ей уютней будет со мной. А я здесь времени провожу больше, чем дома.       — Да? И как же это так получается? — он явно издевался, или насмехался, или… Сейшу даже не знала, как именно охарактеризовать эту интонацию и мрачный взгляд лучшего друга, который теперь вёл себя почему-то совсем не как друг. — Неужели настолько не хочется возвращаться в шикарную квартиру на чёрт знает каком этаже? Неужели не хочется проводить там время с тем, кто устроил тебе такую сладкую жизнь? Неужели… Чего молчишь, Сейшу?       Она тогда испугалась — сама не поняла, чего именно, но неосознанно вновь взяла с подоконника ведёрко и прижала к себе, стоя спиной к Дракену.       — Я не знаю, что сказать тебе. И не знаю, почему ты зол на меня.       — Да потому что!       — Это не похоже на объяснение.       — Потому что ты всегда была умной девчонкой, Сейшу!       — А сейчас?       — А сейчас ведёшь себя, как дура, — выплюнул он и шваркнул ящиком с деталями по полу. — Как слепая дура себя ведёшь. И да, я говорю именно так, как хочу сказать, и именно так, как это выглядит со стороны.       — Грубо. Слишком грубо. — Прошептала она. А про себя подумала, что лучше бы уж он ей врезал, если действительно есть весомый повод и если она подобное заслужила.       — Извини, — бросил он через плечо, вот только на извинение это меньше всего походило. — Ты как будто не видишь, что происходит. Твой… твой возлюбленный деньги зарабатывает явно не тем, что отсиживает положенное количество часов в офисе, и уж конечно не вечерней подработкой в магазине. И ты сама это знаешь. И продолжаешь закрывать на это глаза и думать, что всё хорошо и прекрасно. Но, блять, Сейшу, не будь ты тупой курицей! Пока что жизнь идёт, как по маслу, но, вот увидишь, позже он втянет тебя в какую-нибудь ебанину, из которой по своей воле ты уже не выйдешь, и никто тебя не вытащит: я не вытащу, потому что не смогу, а он — потому что ему станет плевать на тебя.       Она некоторое время простояла молча, стискивая пальцами края ведёрка, переваривая его тираду и ожидая, что он скажет что-то ещё — возможно, более жестокое или вовсе способное убить её на месте.       — У меня такое ощущение, что ты меня совсем не любишь, — наконец выдавила она и тут же мысленно дала себе крепкий подзатыльник.       Сейшу знала — в этом мире никто никого любить не обязан. Если любишь какого-то человека, считай, что перед ним безоружен. А кому захочется стать таким по доброй воле? Дракен и так делал для неё слишком много — был ей и другом, и помощником, и наставником, учил в зале на тренировках и на работе тому, что сам умел. Требовать от него ещё что-то она просто была не в праве.       — Да люблю я тебя! Люблю, потому и беспокоюсь. Чего непонятного-то?       — Я тоже очень тебя люблю, — честно призналась Сейшу. — Но ты говоришь то, о чём не имеешь понятия. Я не стану обижаться на тебя за это, правда. Я знаю, что тебе очень не нравится Хаджиме — это нормально, не может человек нравиться абсолютно всем. Но я сама знакома с ним всю жизнь — нет, не преувеличиваю — действительно всю жизнь. И я уверена, что он никогда не сделает мне ничего плохого и никогда меня не оставит одну в беде.       Тогда Дракен больше ничего не сказал, лишь кивнул в ответ, хоть в душе был, откровенно говоря, не согласен. Сдался окончательно, когда она обняла его. Обнял в ответ и даже улыбнулся оттого, каким неловким вышло это дружеское объятие — собственно, такими бывают все примирительные объятия, когда одному всё ещё есть, что сказать, но он молчит, чтоб не обидеть, а другой просто тихонько радуется, что ссора миновала. Пообещал, что не будет больше так жёстко высказываться, и извинился — гораздо более искренне, чем ранее.       Она выбрасывает из головы воспоминание о том неудобном для них обоих разговоре и, подвинув ведёрко с посаженной персиковой косточкой так, чтобы на него падал солнечный свет, выуживает из памяти другое, драгоценное и любимое, как последний день перед летом, воспоминание — о ночи, когда эта самая косточка у неё появилась. До боли сжимая влажную от сладкого сока персиковую косточку в руке, Сейшу узнала, насколько восхитительной может быть близость с тем, кого любишь больше жизни, и насколько прекрасной может быть она сама, Сейшу, выкупанная в его любви, обласканная его руками, согретая его поцелуями, как солнечными лучами. Он пришёл тогда к ней один раз и остался насовсем, пообещав, что всю жизнь — её и свою — будет рядом. «Умрём в один день?» — посмеиваясь, спросила она. Он серьёзно ответил: «В один день». Она ему сразу поверила и, прижавшись щекой к его груди, слушала о том, что всё у них скоро станет хорошо, что жить начнут, как никогда не жили, и у неё будет всё-всё, что она любит и хочет, в особенности туфли, очень много туфель, самых разных, чтобы каждый день могла надевать новые. Сейшу только улыбалась этим его мечтам. Сейшу была уверена — окажись она с Хаджиме на улице без гроша в кармане и только с ведёрком, в котором должен будет проклюнуться росток персикового деревца, она всё равно будет самой счастливой. Потому что дело не в туфлях и даже не в дорогой квартире, дело лишь в них двоих, Сейшу и Хаджиме, ведь им вместе быть суждено — уж она это точно знает.       Через пару часов Сейшу от работы отвлекается на сообщение:       сегодня в 8 особенный ужин       помнишь, да?       Она отвечает:

помню

      Он снова назвал ужин особенным. Ещё четыре дня назад, приглашая её, он сказал это — «особенный ужин». Может, Сейшу надумала себе слишком много лишнего. Может, стоило у него прямо спросить, что же особенного должно произойти, но она предпочла тихонечко мечтать все четыре дня и терпеливо ждать этого вечера. Решила, правда, платье надеть впервые в жизни. Вдруг ей захочется этот вечер запомнить гораздо больше, чем все остальные вечера?       чё там косточка твоя?       проросла?

пока нет хотя ей уже больше года

      ничего       прорастёт       сегодня вернёмся домой и прорастёт

ага но увижу я это завтра она в мастерской

      Он напоследок отправляет ей адрес ресторана. Снова. Будто она могла забыть. Будто она не выучила его наизусть с первого раза. Сейшу всё равно благодарит и теперь только минутки считает до того момента, когда можно будет сорваться с места и бежать на автобусную остановку.       Спустя ещё час она по-быстрому складывает в ящик свои инструменты, оттирает руки щёткой и мылом, которое не только въевшуюся техническую грязь убирает, но и, кажется, частично кожу, переодевается и долго смотрит на себя в зеркало. Отражение ей, честно говоря, совсем не нравится, платье подчёркивает как будто бы только то, что подчёркивать совсем не нужно, да и неуютно в нём, непривычно тесном, плотно обтягивающем грудь и царапающем «молнией» бок. Сейшу считает: должно быть что-то одно — либо платье, но с кроссовками, либо туфли, но с джинсами, потому что платье вместе с туфлями смотрится как какая-то пошлятина. Ещё и Дракен, как назло, отвлекается от работы, и, вытаращившись на неё, чешет затылок, а потом выдаёт:       — Ух ёб… Сейшу, какая ты, бля, вот ну…       — Не смей ничего говорить, слышишь? Ни слова. И вообще забудь о том, что ты это видел. Ага?       — Забудешь тут… — еле слышно мычит он, а вслух говорит: — Ага-ага. Тебя, может, подвезти, красавица?       Сейшу, услышав последнее слово, даже нос морщит, но всё же награждает Дракена улыбкой, означающей: «шуточка за триста принята, засчитана, молодец, мог бы и промолчать».       — Дракен, ну ты чё? Как я в этой хуйне на байк залезу? Доеду на автобусе. — Она наспех заплетает косу, хватает рюкзак и, уже выбегая из мастерской, добавляет: — Но всё равно спасибо!

***

      Она думает, что эта дорога никогда не закончится, и, когда автобус в очередной раз слишком задерживается на остановке, сама жалеет, что отказалась от предложения Дракена.       Всё-таки опаздывает — немного, на десять минут, но пишет об этом Хаджиме, который наверняка приехал заранее и, как обычно, ждёт её и готовит целую речь о том, что её работа его с ума сведёт, ведь невозможно столько времени тратить на дело, не приносящее почти никакого дохода. Сейшу готовит отговорки и заодно извиняющуюся улыбку, за которую он её, конечно, простит.       Но в этот раз её ведут к столу, за которым пока никто не сидит, и вручают меню — Сейшу начинает его рассеянно листать, поглядывая в окно, но очень скоро не выдерживает и пишет:

где ты?

      Ответа не получает.       Она даже звонит ему несколько раз и подолгу слушает гудки, отправляет ещё сообщения и снова звонит.       Сейшу изо всех сил старается не переживать и не думать о плохом, но тревога затапливает её мгновенно, когда подходит официант и сообщает, что её спутник просил передать — присутствовать сегодня на ужине он не сможет.       — Это какая-то ошибка, мы договаривались заранее, — Сейшу свой голос будто со стороны слышит, и он кажется ей похожим на невнятный лепет.       Он обещает уточнить, но возвращается очень быстро и говорит ровно то же самое:       — Ошибки нет. Ваш спутник принёс свои извинения и просил сообщить, что ужин уже оплачен, вы можете приятно провести время здесь. Так… вы уже готовы сделать заказ?       Сейшу качает головой и делает крошечный глоток из стакана с лимонной водой, который просила принести ранее.       По пути домой она от телефона не отрывается ни на секунду, звонит, пишет и ответа ждёт так, как ничего не ждала в своей жизни.

это и был тот самый особенный ужин? ответь мне почему ты не отвечаешь? ты хотя бы дома? скажи, что ты дома ты дома, Хаджиме? где ты? где ты? где ты?

      И в самом конце, уже безо всякой надежды, она набирает короткое:

поговори со мной, пожалуйста