Пропади пропадом

      О том, что у отца появилась другая женщина, Сейшу узнала первой. Это случилось в момент страшной неопределённости, где-то между восемнадцатью и девятнадцатью годами — жуткое для неё время, изматывающий бесконечный путь, с которого она готовилась свернуть либо к Хаджиме, либо прочь, прочь, прочь — прочь от него, прочь от родителей, прочь от мёртвой Акане и её фотографии, что мрачным памятником отобранной любви и одновременно сестринской привязанности стояла на прикроватной тумбочке. Прочь для начала хотя бы из города.       В тот день она раньше пришла домой. По классике жанра на её месте должна была быть мать.       Мать.       Мама.       Мама, которая однажды пошла наперекор своим родителям и вышла замуж за одноклассника, которого полюбила ещё в школе раз и, кажется, навсегда, которая очень быстро поняла, что любовь и искренняя вера в родство душ — это одно, а совместная жизнь с человеком другого характера, других привычек, другого воспитания и общий с ним быт — совсем иное, которая, возможно, даже немного в своей любви разочаровалась, но поделать уже ничего не могла, потому что настало время нести ответственность не только за себя, ведь прелести материнства свалились на неё слишком внезапно. Ночами прижимая к груди маленькую плачущую дочь и слушая недовольное бормотание мужа, она давала себе обещание никогда, ни при каких обстоятельствах, ни за что на свете не повторять этот свой горький опыт. Однако, спустя пять лет, когда схлынула сердечная боль и в заботе о дочери растворилось одиночество, она, вновь обнимая круглый живот, решила, что двум девочкам в семье будет намного лучше, чем одной. Тогда она и помыслить не могла о том, что одну из них она позже потеряет в страшном пожаре, а другая будет переносить все страдания молча, стиснув зубы — так, как не смогла в своё время она сама, потому что всё же выплёскивала отчаяние и обиду громкими, но быстрыми скандалами и слезами каждую ночь в ванной перед зеркалом.       Одним словом, маме предназначалось это испытание, ведь она была приучена уже ко всему на свете и наверняка знала, что делать с новой напастью.       Но в тот день именно Сейшу увидела в прихожей пару чёрных лаковых туфель. У неё таких не было, чёрный — не её цвет. Чёрный — цвет зимы и пожара, и ей, летней, юной, персиковой, он не подходил. А мама носила туфли другого размера и не на таком высоком каблуке. Туфель мамы вообще в тот момент не было, потому что она ещё не пришла домой.       Сейшу думала, что сумела отрастить себе достаточно толстую кожу. Сейшу думала, что и лицо может сохранить в любой ситуации. Но когда отец вышел из спальни — из их с матерью спальни — с другой женщиной, Сейшу посреди коридора так и осталась стоять без кожи. И без лица.       На отца ей смотреть не хотелось, она смотрела только на женщину — красивую (откровенно красивее, чем мама), молодую (моложе, чем мама), одетую в сидящий точно по фигуре (модельной, не как у мамы) костюм (таких у мамы тоже, конечно, не было). Ей единственное у этой женщины спросить хотелось: «Что ты в нём — в нём! — нашла? У него седина на висках, не пережитое семейное горе, кредиты и не такая уж престижная работа. Он простой человек, не бизнесмен и не начальник. Он ездит на работу на метро. Он…» В те первые секунды Сейшу оправдывала отца, как только могла, но потом он вдруг потянул дверь спальни на себя, прикрывая, правда, не до конца, и Сейшу сразу поняла — он сам виноват. Сам виноват. Папа. Отец. Теперь — какой-то чужой мужчина, который, конечно, останется в квартире даже когда эта женщина наденет свои чёрные лаковые туфли и уйдёт. Он останется, заварит чай и наверняка даже не подумает сменить постель, а мама об этом так и не узнает, и поздно вечером, когда пора будет ложиться спать, мама тоже ляжет, ляжет в ту самую постель, которую просто необходимо было сменить — Сейшу это омерзение чувствовала.       — Это Сейшу, моя младшая дочка, — вполне будничным тоном произнёс отец, и Сейшу бы даже подумала, что он ни капли не встревожен, если бы не его громкий вздох всей грудью перед этими словами. — Сейшу, это моя коллега, нам нужно было поработать немного, чтобы успеть подготовить отчёты к грядущей проверке.       Она в ответ кивнула. Кивнула и, оставив сумку со спортивной формой на полу в прихожей, прошла на кухню, по пути невольно глянула через приоткрытую дверь в родительскую спальню, где белым скомканным пятном светилась разобранная постель. Потом услышала возню из коридора и сказанную очень тихо фразу: «Я не знала, что у тебя есть дочь». Хотела даже крикнуть в ответ: «Конечно, не знала, ведь единственную оставшуюся после пожара фотографию, которая стояла у него на рабочем столе, он принёс мне, потому что я не могу жить без своей мёртвой сестры!»       Конечно, ты ничего не знала.       Конечно, ты ничего не знала, снимая свои дорогие чёрные туфли.       Конечно, ты ничего не знала, раздеваясь в чужой спальне.       Конечно, ты ничего не знала, когда оставляла после себя мятые простыни.       — Сейшу, как прошёл день?       Наверное, отец заранее вызвал этой женщине такси и дал денег, потому что зашёл на кухню, застёгивая бумажник. Застёгивая бумажник и интересуясь, как прошёл день у дочери. Попытался бы он так же сделать вид, что ничего не произошло, если бы вместо неё на кухне сидела мама или Акане? Акане была умной, а мама просто видела его насквозь, только Сейшу почему-то считалась дурочкой, с которой можно поступать вот так — будто она слепая, глухая, немая, умственно отсталая.       Она прекрасно знала, что отец терпеть не мог, когда ему отвечали вопросом на вопрос, но, придвинув свой стул ближе к столу и сцепив пальцы в замок, спросила:       — Когда ты…

***

      — …уйдёшь?       Она в себя приходит посреди мастерской. На улице льёт — ноябрь балует дождём, промокли кроссовки, липнет к спине толстовка, а руки от холода почти не чувствуются. Пахнет свежезаваренным чаем и едой из дешёвой кафешки недалеко отсюда, за которой Сейшу забежала по пути на работу.       — Я говорю, может, уйдёшь с дороги-то? Уснула стоя? Присядь, что ли. Или ты теперь только так отдыхаешь? И вообще, иди переодевайся лучше. Мокрая, как мышь. Не хватало ещё, чтоб свалилась с воспалением лёгких. — Дракен забирает у неё пакет и достаёт контейнеры, проверяя надписи на каждом, чтоб отложить неострую еду для Сейшу, которая всё же села за стол. — Стоп. А почему это ты себе ничего не взяла?       — Я не хочу.       — Напрашиваешься на то, чтоб кормил тебя с ложки, как маленькую? Сейшу, сегодня работы много. Что я буду один делать, если у меня напарник начнёт в голодные обмороки падать? Ты давай это… прекращай, ладно?       Он всегда умел её отвлечь: работой, которая для неё была не работой даже, а увлечением, делом жизни и универсальным способом от любых проблем на время убежать; дурацким дружеским подколом, доброй шуткой, понятной порой только им двоим. Сейчас всё идёт во вред, назло и против. Даже Дракен будто специально не оставляет её в покое, будто специально дёргает и дёргает, и дёргает… Подумай о себе, Сейшу. Тебе нужно отдохнуть, Сейшу. Поешь, Сейшу. Попей, Сейшу. Тебе пора домой, Сейшу. Звонок. Звонок. Звонок. Утром звонок. Звонок в обед, когда она идёт в кафе за едой. Звонок вечером. Звонок перед сном. Как ты Сейшу? Где ты, Сейшу? Чем ты занята, Сейшу? Ты точно дома, Сейшу? О чём ты думаешь, Сейшу? Ты нормально себя чувствуешь, Сейшу?       Её имени, произнесённом голосом Дракена, в один момент стало слишком много. А она так хочет услышать его всего лишь один раз и от Хаджиме.       Она думает, что вот-вот сорвётся. Думает, что накричит — не на Дракена, нет, — просто на пустоту, на серую стену напротив, на чёртов стеллаж, который так эпично грохнулся несколько лет назад, на разобранный наполовину байк, стоящий в углу, да хотя бы на себя, глядя в зеркало. Она чувствует: что терпения, что сил у неё осталось — каждого по одной тонкой ниточке, которые она к тому же сама старательно пилит тупым ножом.       — Не будет никаких обмороков. Я просто не голодна.       Еда… пф-ф-ф-ф! Сейшу не может вспомнить, когда ей удавалось уснуть больше, чем на пару-тройку часов за последние две недели. Листать телефонный справочник ночами, обзванивать больницы, морги, полицейские участки, называть каждый раз одно и то же имя, которое частью её сердца стало, и слышать формальные ответы — вот что страшнее всего.       — Кажется, я понял причину, — Дракен держит в руке тест на беременность, странным образом оказавшийся в пакете, рассматривает заинтересованно бело-розовую упаковку, но потом вдруг сам понимает, насколько это для Сейшу смущающе, и неловким движением подсовывает коробочку ей под руку. — Так значит… значит, настолько всё серьёзно? — осторожно начинает он, не решаясь в лоб спросить, действительно ли она оказалась дурой и залетела от человека, который просто исчез, не дождавшись приятной вести. Сейшу сама знает — у любой другой Дракен спросил бы, не стесняясь, оттого ещё более незаслуженным ей кажется его понимание, принятие и даже жалость. Она ведь и правда дура. Надо было думать головой, а она лишь искренне верила в то, что они с Хаджиме друг от друга никуда не денутся и все проблемы будут решать вдвоём. Теперь… теперь нет Хаджиме. Зато есть страх. И есть проблема. На́ вот, решай.       Сейшу двигает коробочку поближе и, сложив руки перед собой, склоняет на них голову. Мечтает оказаться под тяжёлым одеялом и скулить в подушку. Но ни одеяла, ни подушки нет, перед носом сейчас только злосчастный тест, который она даже толком не знает, как сделать. Просто раньше ей этого не надо было. Стало надо этим утром, когда она стояла в ванной, несколько минут гипнотизировала нераспечатанную упаковку тампонов и, быстро прикинув в уме, поняла, что задержка в восемь дней, которую она и не заметила поначалу, потому что была занята поисками Хаджиме, — это совсем, совсем, совсем не хорошо.       — Надеюсь, что нет, — глухо мычит она из своей темноты и трётся лбом о влажный рукав толстовки. — Это ерунда. Просто на всякий случай. Не бери в голову, ага?       Дракен должен был сказать: «Ага-ага, не буду», или: «Ага-ага, давай работать». Но он молчит. Молчит слишком долго. А потом, после молчания этого, вроде бы даже осуждающего, Сейшу чувствует тепло, накрывшее её со спины, и горячие ладони, что обхватывают её руки.       — Сейшу, ты не плачь. Не плачь, а? — и от этого «не плачь», сказанного так тихо и так близко, её наоборот тянет прижаться к его плечу и разрыдаться в голос. — Нормально всё будет. Нормально, я уверен. Это сейчас кажется, что пиздец, а потом… ну, само образуется. Вот увидишь. И ты ж не одна в конце-то концов. Если что, ты академ можешь взять, найдём квартиру другую, этажом пониже хотя бы, чтоб тебе с… ну, с ребёнком было удобно. Или, это самое… врача хорошего, я у девчонок знакомых поспрашиваю. Как скажешь, так и будет, Сейшу. Ты, главное, сгоряча решение не принимай и сейчас сама себя в угол не загоняй.       Дракен очень добрый, хоть по нему и не скажешь, и советует по делу так, что даже сейчас Сейшу его словам верит и потихоньку успокаивается.       — Ты меня спасаешь, — произносит она едва слышно.       — Я тебя знаю, — как обычно отвечает Дракен и трогает мокрую толстовку на её плечах. — И давай-ка переодевайся. Ну серьёзно, как я один тут буду справляться, если заболеешь?       Она послушно шлёпает в подсобку, оставляя влажные следы от кроссовок, из шкафчика достаёт стопку сухих вещей и с себя стаскивает вымокшее и холодное. Из кармана толстовки выпадет сложенный вчетверо листок, который она разворачивает и некоторое время разглядывает портрет, оглаживая кончиком пальца каждую чёрточку на любимом лице, вспоминая, что ещё совсем недавно, каких-то пару недель назад, всё было хорошо.       — Дракен, ты знаешь, я сегодня утром снова ходила в полицию.       — И что там было? — кричит он из-за стенки.       — Там? Там… Там мне ведь первое время отказывали, говорили не переживать так, говорили, что он сам ещё вернётся. А сегодня велели принести его фотографию. Я не знала, какую взять, и выбрала несколько, правда на некоторых мы были вдвоём, но я взяла те, на которых его лицо крупно сфотографировано и хорошо получилось… ну, очень похоже, понимаешь? И ни одна не подошла, потому что на всех он улыбался. Мне так и сказали — он улыбается. А у меня просто нет таких фотографий, где он был бы строгим или грустным, или серьёзным. Он везде был счастлив, он везде улыбался, потому что он не думал… не думал, что по какой-то из них его будут искать. Я ответила, что у меня нет других фотографий, и тогда там всё же выбрали одну. И сделали её чёрно-белой. Чёрно-белой, представляешь? Зачем они сделали её чёрно-белой?       — Сейшу…       — Нет, я просто не понимаю, как можно найти человека по чёрно-белой фотографии? Но её сделали чёрно-белой, одну вложили в папку, другую отдали мне, а третью прикололи к доске с другими фотографиями. И их было так много. Так много других чёрно-белых фотографий пропавших людей… Он ведь потеряется среди них, про него забудут, его не найдут.       — Успокойся, найдут. Не мог он исчезнуть без следа. Что тебе ещё сказали?       — Всё то же, что и обычно. Мол, слишком много людей пропадают каждый день. Мол, найти человека, который ушёл по своей воле, почти невозможно. Мол, скорее всего, он сам решил уйти и сделал всё так, чтобы его не отыскали. А я не верю, не верю, не верю! Он не мог так поступить со мной.       Дракен долго думает, и слишком уж явно скрывает свои мысли за ненужными действиями — проходит вдоль стеллажа и передвигает коробки, стул переставляет с места на место, и Сейшу из-за стены слышит, как он всё-таки садится на него и толкает локтем шуршащий пакет.       — Сейшу, ты, конечно, скажешь, что я опять тебе мозги ебу попусту и вообще не в своё дело нос сую. Короче, прости меня заранее за этот вопрос, но ты не думала о том, что твой хорёк действительно мог сам свалить? Так-то мне его делишки не всрались, и я без понятия, что он там со своими дружками мутит, но это так называемое «исчезновение» похоже на какой-то очередной его выверт, чтоб задницу прикрыть и следы замести. И вот сколько хочешь отрицай, но так оно и есть: ты очень мягкая, мягкая и доверчивая, а он просто прилип к тебе и твоей доверчивостью… ай, ладно! Не буду больше ничего говорить. Просто он хитрожопый, а я хитрожопых не люблю. Забудь. Давай сделаем вид, что ты ничего вот этого от меня не слышала. Не злись только, Сейшу, а? Сейшу? Сейшу, ну не молчи ты!       Она выходит из подсобки, опускается на перевёрнутый ящик, на котором обычно сидит, пока работает, обнимает свои колени. Ей стыдно даже себе признаться: она не раз думала о том, что Хаджиме ушёл сам, причём сделал это именно так — тихо, оставив все свои вещи, просто испарился — чтобы не травмировать её, потому что она и правда была слишком мягкой рядом с ним. Сейшу вспоминала своего отца и понимала, что и Хаджиме, как мужчине, свойственно выбирать. И однажды он может выбрать кого-то лучше, женственней, приятней в общении, да в конце концов красивее, чем она. Она знала, что он её любит, и верила каждому слову, когда он клялся, что будет до конца жизни с ней, и только с ней. Но ведь отец тоже когда-то любил маму и наверняка говорил ей такие же слова… То был просто иррациональный страх, которому она всё чаще позволяла выпускать цепкие когти. Но сейчас измученное тревогой сердце подсказывало ей, что это не тот случай, что Хаджиме не ушёл от неё таким образом. С ним что-то случилось.       С ним что-то случилось.       — Я бы, может, даже хотела быть уверенной в этом так же, как и ты, — начинает Сейшу, и голос её совсем тихий, будто тише ноябрьского дождя. — Но я не могу. Он бы никогда не оставил меня вот так, ни слова не сказав. Он бы не сумел. У нас была связь, понимаешь? Такая… м-м-м-м… не могу объяснить. Но я её давно почувствовала. Это было что-то особенное. Тогда я…

***

      …вернулась домой после тренировки и снова увидела отца.       Прошло уже столько дней, а он всё жил и жил, и жил с ними, и уходить не собирался. Он поговорил с Сейшу ещё тогда, проводив свою новую женщину. Вернулся на кухню и поговорил с дочерью, как со взрослой и понимающей. Сказал, как сильно сожалеет. Сказал, что вообще этого не хотел и не планировал (а как такое в принципе можно планировать, у Сейшу в голове не укладывалось), что он маму любит и бросать её, конечно, не собирается, что он любит свою дочь и хочет видеть её каждый день. А затем он сказал фразу, которая перечеркнула все его жалкие оправдания: это нормально. Нормально то, как он поступил. Нормально, обычно. Так изредка поступают все. Он даже заверил Сейшу, что мужчине, который однажды будет с ней, тоже захочется попробовать (он так и сказал — «попробовать») с другой, и ничего в этом страшного нет, если вернётся он всё равно к Сейшу.       Она в тот момент не знала, как дышать — горло было заполнено криком, как мокрым песком. Она глаз не поднимала от стола, а отец, говоря это всё, то и дело пытался заглянуть ей в лицо и поймать её взгляд.       Она не могла отделаться от липкого ощущения, будто это её — её, Сейшу! — в грязи вымазали, а не родительскую постель.       Она понятия не имела, о каком таком мужчине говорит отец, ведь себя она представляла только с Хаджиме и любила только его.       Но!       Ему!       Чёрт!       Возьми!       Было!       Всего!       Восемнадцать!       Как!       И!       Ей!       Был ли он в свои восемнадцать лет тем самым мужчиной, который в будущем должен непременно что-то пробовать с другой? — этого Сейшу не знала.       Отец пообещал, что сам расскажет матери обо всём, Сейшу поверила и честно ждала, когда он соберёт вещи и уйдёт из дома, оставив их — это было не так страшно, уж что-что, а заработать на оплату аренды квартиры Сейшу могла. Но время шло, отец продолжал жить с ними, как ни в чём ни бывало завтракал с семьёй, ходил за покупками, проводил выходные дома, и однажды Сейшу не выдержала и сделала сложную работу за него — рассказала маме. Каково же было её удивление, когда в ответ она получила лишь грустную улыбку матери и странные слова:       — Ты ещё слишком юная, Сейшу, и мало что понимаешь. Твой папа очень хороший человек, я его люблю, и он меня любит. И мы с ним очень любим тебя. Нельзя, чтобы семья разрушилась из-за такой ерунды, из-за досадной ошибки.       — Ерунды, мам? — переспросила она. — Но это не ерунда, он изменил тебе, он испоганил всё, он был здесь с…       — Успокойся. Ты должна понять, что в жизни всё происходит не так, как об этом пишут в книгах или показывают в кино. Иногда бывают ситуации, когда нужно чем-то жертвовать, когда нужно наступить себе на горло, пересилить, промолчать.       Сейшу тогда так и не поняла, жертвовала ли мама ещё чем-то, кроме своей гордости. Той же ночью, притворяясь спящей в своей комнате, она слушала разговор родителей, который вёлся на повышенных тонах, и инициатором которого явно была мама: она то и дело спрашивала у отца, не мог он разве не таскать свою блядь в их дом, а, как раньше, повести её в гостиницу, чтобы та хотя бы не попалась на глаза дочери — Сейшу поняла, что тот случай был не первым и далеко не единственным. Вот только она не ожидала, что сама окажется виноватой.       Следующим вечером она вернулась домой после тренировки и снова увидела отца.       — Зря ты сказала матери, — он едва владел собой, Сейшу это поняла по трясущейся левой руке, но всё равно решила не уходить от разговора и заставила себя посмотреть в его лицо хотя бы для того, чтобы понять, как сильно он её ненавидит.       — Она и так всё знала, — вздохнула Сейшу и добавила очень-очень тихо: — Это ведь, оказывается, был не первый раз.       Если бы его злостью не колотило изнутри, если бы не стучал донышком о стол стакан с водой, Сейшу бы спросила, с каких пор это началось, и можно ли этот поступок отца оправдать смертью Акане. Сейшу правда была готова к разговору, к нормальному разговору без оскорблений и лжи.       — Но она думала, что ты ничего не знаешь! — выпалил отец и с силой швырнул злосчастный стакан в мойку — тот каким-то чудом не разбился. — Она думала, что ты — ты, ты, ты! — ничего не знаешь. Что ты занимаешься учёбой, готовишься к своим ёбанным соревнованиям, пропадаешь или в зале, или на своей этой никому не нужной подработке — вот что она думала! Она не ожидала, что ты сунешь свой нос, куда не следует!       Подобного гнева Сейшу ещё ни разу не видела. Она испугалась.       Она испугалась, оттого только и смогла выдавить в ответ:       — Я не знала. Прости. Я пойду.       — Куда собралась?       — К Хаджиме, нам нужно проект подготовить к завт…       — Ты слишком много времени с ним проводишь. С чего бы это?       — Хаджиме мой лучший друг, мы очень давно дружим, ты это знаешь, пап, — осторожно, тщательно подбирая каждое слово, произнесла Сейшу.       — Лучший друг… поменьше общайся с ним. А то натворите там ещё дел.       — Например, каких?       — Будто ты не понимаешь, каких! Таскаешься со своим Хаджиме постоянно, то проект у вас, то библиотека, то ещё какая ерунда. Как бы нам с матерью не пришлось потом думать, что делать с твоим животом. Надеюсь, вы двое ещё ни до чего такого не додумались. С лучшими друзьями, знаешь, не только дружить можно. — Он плюнул в неё этим отвратительным подозрением и, кажется, даже был собой доволен.       — Как и с коллегами по работе?       Сейшу увидела, как дёрнулся его рот, до этого искривлённый усмешкой, и следом отец замахнулся на неё. Она тут же закрыла голову руками и на долгие секунды замерла, впервые в жизни ожидая от него удара. Тогда, зажмурившись и превратившись в ком страха, боли и унижения, она мысленно просила об одном — оказаться избитой до полусмерти в одной из разборок между группировками, но не узнать, каково это, когда её ударит собственный отец. Она ждала, слушала своё колотящееся сердце. Она не знала, почему сидит, скукожившись, на стуле, хотя легко может себя защитить.       Отцовский гнев так и остался с ним: в его руке, поднятой для удара, в его глазах — но теперь он был обращён к нему самому, а для Сейшу, для младшей единственной дочери Сейшу, осталась какая-никакая жалость и сожаление.       — Сейшу, извини меня… дочка, прости, прости, я чуть…       Она не дослушала, сорвалась с места, в прихожей схватила рюкзак, наспех заправила шнурки внутрь кроссовок и выбежала на улицу.

***

      Тем поздним весенним вечером, приятно-тёплым, но отдающим уже летней духотой, Сейшу стояла возле дома своего лучшего друга и проверяла, сколько минут прошло с того момента, как он прислал сообщение со словами «ща выйду» в ответ на её скромное «пойдём погуляем?». Вдалеке слабо громыхало: чуть позже вместе с щедрым долгим освежающим дождём обещала явиться гроза — та самая ночная гроза на исходе весны, после которой обычно становится ясно — теперь лету точно быть.       Сейшу то и дело доставала телефон из кармана и смотрела на сообщение.       ща выйду       За этими словами виделось другое, не написанное, но легко читаемое его голосом: «Ща выйду. Сейшу, ну чё ты такая нетерпеливая? Сказал, что выйду, значит, выйду. Вот, вышел. А ты почему опять без кофты (без куртки, без шапки)? Дура совсем? Сейчас же ноябрь (декабрь, январь). Заболеешь. Ты ж девчонка». А ещё она представляла, что он выходит из дома и говорит ей немного другое: «Сейшу, я ведь тебя люблю. А ты всё ещё без меня. Дура совсем? Завтра ведь май».       Прошло всего три минуты. Три минуты, а она уже вся извелась. Успела даже набрать матери несколько сообщений, чтоб та не волновалась и думала, что её дочь работает в мастерской и вернётся только утром, и ничего страшного, что не поспит — выспится днём после учёбы.       — Мне домой сегодня нельзя, — сразу выдала Сейшу, потому что Хаджиме с явным подозрением посмотрел на её кроссовки, тёмно-синие лосины и вязаную кофту поверх домашней футболки.       — А я-то думаю, чего ты без своих копыт сегодня. Что случилось?       — Ничего. Просто нельзя.       — Папаша твой учудил? — Она не ответила, только подбородок наморщила и отвела взгляд, а Хаджиме покачал головой. В последнее время Сейшу, бывало, рассказывала лучшему другу о том, как изменился её отец, и как ей самой жилось дома. — Ну, он у тебя такой, с ебанцой старик, понимаю. Может, у меня сегодня останешься?       — Нет, твои родители моим скажут по-любому.       — Ладно, есть идея. Ща позвоню кое-кому и доедем в одно место. Хотя погоди… ты голодная?       — Не. Поужинать успела.       — Тогда погнали.       В этот раз он не пытал её вопросами — какое счастье. А она в благодарность не спрашивала, куда он её ведёт, просто послушно пошла за ним, когда он, взяв её за руку, зашагал к ближайшей остановке. Потом села в автобус и тихонько сказала «спасибо» — он на это вроде как улыбнулся; хотя улыбка с его лица не сходила, поэтому Сейшу не могла с уверенностью сказать, что тогда он улыбнулся именно для неё, но предпочла думать, что это было так, ведь тогда она в его улыбке нуждалась, как никогда ранее.       — Инупи, нам, если что, ещё полчаса ехать, так что можешь, ну…       — Чего?       Её недогадливость именно в тот момент его немного раздражала, он поджал губы и подёргал плечом — тем, что к ней ближе:       — Вздремнуть можешь.       — Я пока спать не хочу, — но сама же через минуту повернулась к нему спиной, уложила голову на плечо и почувствовала, как он поправил её волосы и чуть подался назад, чтоб ей стало удобнее на узком сидении.       — Разбужу, когда приедем, — сказал тихонько и прислонился щекой к её макушке.       Но она не спала. Всю дорогу просидела с закрытыми глазами, слушала ветер — предвестник надвигающейся бури, вечерний шум города и щёлканье клавиш телефона — Хаджиме переписывался с кем-то, иногда звонил и говорил вполголоса.       Сейшу очень старательно, со всей присущей ей ответственностью пыталась сопоставить в своей голове образ своего отца с образом Хаджиме, и у неё… не получалось. Не получалось. Настолько несоразмерными они были, настолько чуждыми друг другу: она и поверить не могла, что однажды второй превратится в первого, а она сама станет точной копией своей матери — уставшей женщиной с грустными глазами. Сейшу утешала себя тем, что этого не случится по одной простой причине — у неё никогда ничего не произойдёт с Хаджиме. А если не с ним, то и ни с кем больше, ведь никого ей так не ждалось, не звалось, ни о ком так не мечталось, как о нём. Она, конечно, могла быть для него деткой, малышкой и золотом. Но была просто Сейшу, лучшим другом Сейшу — это горькое осознание шибало её почти ежедневно, и, сколько бы она ни проклинала такую болезненную лично для неё дружбу, результат был один: дружба — единственное, что их связывало, единственная возможность для неё быть рядом с ним. И тогда, склонив голову к нему на плечо, она думала, сможет ли он когда-нибудь узнать, осознать и принять то, что происходило с ней в его присутствии, сможет ли он посмотреть на неё другим взглядом — не тем, которым он смотрел на своего лучшего друга Сейшу? Сможет ли? Захочет ли?

***

      Только когда за её спиной закрылась дверь, она поняла, куда Хаджиме привёл её.       — Это что… комната для свиданий?       Он улыбнулся — совершенно глупо, но так очаровательно, как улыбался обычно, когда ему было стыдно за то, что он сказал или сделал:       — Сейшу, прости, а? В нормальную гостиницу нас бы не пустили без документов и родителей, а тут у меня один знакомый работает, так что… короче, мне больше ничего в голову не пришло. Всё равно нам только на один раз, и тут хоть поспать сможем… — он запнулся, услышав визг и женский хохот за стеной. — …спокойно.       — На одной кровати и одной подушке?       На это он только фыркнул, плюхнулся в кресло и, достав из-под задницы пульт, включил маленький телевизор в углу, который вряд ли хоть кто-то из посетителей вообще замечал:       — Инупи, ты такая капризная, честное слово. Подумаешь, одна кровать! Помнишь, три года назад в лагере мы ходили в поход и жили с тобой в одной палатке. Нормально же было?       — Ну да.       Нормально. Сейшу помнит. Тогда Хаджиме за первые три дня, проведённые в лагере, успел нажить себе врагов из ребят постарше, и, когда настало время идти в поход с ночёвками на природе, он каждый вечер незаметно для других залезал к ней в палатку, благо девочка, которая должна была жить с ней, в последний момент заболела и со всеми не пошла. Полночи они, водя карманным фонариком по страницам, читали по очереди друг другу книжку, которую прихватил с собой Хаджиме, а потом разговаривали — о том, о сём, обо всём в общем и о чём-то в отдельности, и Сейшу, слушая его голос и подперев склоняющуюся к спальнику голову, думала о том, что совсем не хочет возвращаться домой, что готова даже сама попросить тех ребят щемить её друга подольше. Каждое утро после этого они ходили сонными мухами или валялись на траве у речки, обещали друг другу, что вот теперь точно будут спать сразу после отбоя. Однако следующей ночью мозолила глаза недочитанная книга, под конец главы сам собой занимался новый разговор, и утро, конечно, снова наступало слишком быстро.       — Вот и представь, что это палатка. Похоже ведь?       — Есть немного. Ты прав.       — Ну подушку ещё одну могу спуститься попросить, если хочешь.       — Да ладно, не надо, — сев на кровать, она достала расчёску и зеркальце, чтобы как-то время занять. Хаджиме глянул на неё, на это маленькое круглое зеркальце с перламутровыми цветами на створках, и с усмешкой покачал головой — он почему-то временами забывал, что Сейшу, хоть и была его лучшим другом и по совместительству товарищем по группировке, хоть и не пропускала ни одного боя в зале, но всё-таки была девушкой.       Телевизор — это, конечно, совсем не то, что одна на двоих книга. Телемагазин. Боевик. Дурацкий мультфильм. Сериал. Телемагазин. Новости. Телемагазин. Мультфильм. Комедия. Новости. Новости. Новости. Сейшу вздрогнула от яркой долгой молнии и мощного раската грома. Изображение на экране, дёрнувшись, исчезло, погас и свет в комнате.       — Пизда, — громко оповестил Хаджиме, стараясь перекричать то, что творилось у посетителей через стенку, и уставился на Сейшу, которая так и замерла с расчёской в руках. — Дыра тут, конечно, та ещё. Ну да ладно. Двинься давай.       Не сговариваясь, они повернулись друг к другу спиной, и Хаджиме потянул на себя единственную подушку, заставляя Сейшу лечь ближе и прижаться лопатками к его спине. За окном ещё пару раз сверкнула молния, тяжёлыми каплями, как пригоршней камней, сыпануло по стеклу, и следом начался такой ливень, что вымокнуть до нитки можно было бы просто выглянув на несколько секунд на улицу. Сейшу не сдержалась — заулыбалась и дождю, и грому, и этой странной ночи, и грядущему свежему солнечному утру, и едва уловимому запаху одеколона Хаджиме, и даже его наигранно-недовольному голосу.       — Инупи, что у тебя?       — А что?       — Когда ты радуешься, ты часто дышишь. Это всегда заметно. Ну-ка признавайся, чего ты там щас так дышишь, а?       — Лето скоро. Вот после этой грозы как раз и будет. Люблю эту грозу. — Сейшу хотела бы рассказать ему и про дождь, и про ранее утро, и даже про солнечные зайчики, что прыгают сквозь листву на тенистых тротуарах, но решила, что сказанного уже достаточно, ведь Хаджиме и так знал, что она каждый год ждёт июнь. В то же время ей покоя не давало ощущение свербящей в груди, невысказанной благодарности, поэтому она проговорила совсем тихо, но так, чтобы он услышал каждое слово: — Без тебя я бы осталась дома, и так и не увидела её. Спасибо, Хаджиме, ты мой… мой… мой самый… — любимый. — …самый лучший друг. Я тебя так… — люблю. — …ценю. Ты представить себе не можешь, насколько.       — Ерунда, мне не сложно.       Она не стала спорить с ним и переубеждать. То, что он считал ерундой, для неё было едва ли не самым лучшим подарком в жизни, и она отчего-то была абсолютно уверена в том, что никто никогда не сделает для неё больше, чем он.       Тогда Сейшу чуть не призналась ему, чуть не выпалила на одном дыхании, что никакой он ей не друг, что у неё сердце сводит постоянно (вот так сильно она его любит), что он ей нужен, нужен, нужен всегда и везде (рядом, в сообщениях, в звонках), что ей без него не думается, не живётся и не дышится — да, вот настолько далеко её одержимость зашла, вот до чего он её довёл своей улыбкой. А ей самой должно быть стыдно. С-т-ы-д-н-о. Потому что нельзя называть человека другом и тайно умирать по нему. Неправильно это. Подло.       Ей, воспитавшей саму себя в строгости, привыкшей любые решения принимать с холодной головой, невыносимо было чувствовать себя настолько уязвимой и нерешительной только лишь из-за того, что Хаджиме находился близко. Для Сейшу она была очень частой, близость эта, ведь в конце концов они с Хаджиме лучшие друзья с детства, так что взять за руку или обнять друга было в порядке вещей. Но именно тогда её разрывало изнутри от ощущения его тепла, от каждого его незначительного движения, от его голоса, глубокого дыхания и прохладного аромата одеколона.       Однажды Хаджиме вспомнил ту ночь, улыбнулся и сказал, что тогда тоже едва не сказал Сейшу, как сильно любит её. (Насколько всё было бы проще, признайся они тогда друг другу? Или, наоборот, сложнее?) Но ему помешало постоянное чувство вины перед мёртвой Акане за то, что он мысленно раз за разом предавал её, представляя на месте прежней возлюбленной её младшую сестру. Бедный. Ему ведь тоже было по-своему с-т-ы-д-н-о.       Сейшу не хотела молчать. Сейшу боялась, что Хаджиме даже по её молчанию может о чём-то догадаться, он ведь знает её, как облупленную. Поэтому она сплела пальцы в крепкий замок и, прислонив их ко лбу, тихонько проговорила:       — Я не хотела так утруждать тебя сегодня. Я бы провела время где-то ещё, но я подумала сразу о тебе, извини меня за это. Мне просто необходимо было побыть вне дома, потому что… потому что… Отец нашёл новую женщину.       Хаджиме за спиной встрепенулся:       — Какую женщину?       — Не знаю. Сказал, что она с работы. Да и не важно, откуда она. Просто однажды я увидела их дома и…       — И чего они?       — Ну…       Ночь всё-таки длинная, а он сам спросил, поэтому Сейшу, прерываясь на особо громких раскатах грома, рассказала всё с самого начала и до этой ночи, которую она решила провести где угодно, лишь бы не дома.       Дослушав, он повернулся к ней и приподнялся на локте:       — Сейшу, знаешь, что?       — Что? — она, немного смутившись от того, что он стал ещё ближе, чуть отодвинулась и стиснула в ладони уголок подушки.       — По-моему, если сказал, что любишь, то любить надо до конца. А твой отец хуйню какую-то тебе говорил. Ты ж не поверила ему? Я знаю, что не поверила. Вот я бы никогда не изменил никому. И тебе бы не изменил, — он почувствовал, как она напряглась, и решил распространить мысль: — Ну, в смысле, если бы мы с тобой когда-нибудь там… чего-нибудь… ну, это… если бы что-то такое у нас… так вот, я бы не изменил! Слышишь, Сейшу? Никогда бы не изменил тебе. Ты ж поняла меня? — Она поняла. Настолько поняла, что аж дар речи потеряла, а он уже злился из-за её молчания потому, наверное, что чувствовал себя именно в этот момент совершенным глупцом. — Ой, да ну тебя, ты наверняка не так поняла! Короче, я хотел сказать, что не все кругом такие ушлёпки, как твой папаша. Уж я точно не такой.       «Ты точно не такой», — мысленно повторила Сейшу, а вслух сказала:       — Я тоже никогда не смогу поступить с тобой плохо, Хаджиме. Ты мой самый лучший друг, и я ни на кого тебя не променяю.       Этот ответ его удовлетворил более чем, и Сейшу выдохнула с облегчением, когда он снова лёг рядом, освободив её от своего проницательного взора — слишком уж рискованно было глаза в глаза говорить с ним на такую тему, которую он затронул случайно (или нет).       — Я тут подумал недавно: нам с тобой ведь уже восемнадцать. Немного времени пройдёт, и сможем свалить отсюда. Хочешь, Инупи?       — А отсюда — это откуда? — спросила Сейшу, приучившая себя каждый шаг обдумывать. — И куда?       — Из страны. А вот куда… даже не знаю. У нас ведь весь мир есть. Можем в Европу или на Филиппины.       Первый вариант ей совсем не нравился — далеко, долго, страшно, и кругом — люди как будто из другого мира. Но Хаджиме, порой заводя разговор о будущем, утверждал, что уезжать нужно именно туда, попутно расписывая Сейшу, как красиво на самом деле в Барселоне, Мадриде, в солнечном Риме и даже холодном Лондоне. Потому она так удивилась, что он упомянул Филиппины, о которых раньше даже и думать не думал.       — На Филиппины? А что там?       — Лето, Сейшу. Там всё время лето. — Он захохотал, потому что его прервал очередной раскат грома, и Сейшу заулыбалась следом. — И твои любимые грозы наверняка каждую неделю. И дождь, и солнце, и песок белый, и небо выше, и океан больше.       Океан больше…       — А как мы будем там жить совсем одни?       — Да обычно. Замутим какой-нибудь бизнес-хуизнес, чтоб были деньжата на путешествия и всякую срань вроде шмоток. Арендуем тебе гараж, который ты переоборудуешь в магазинчик байков, как и мечтаешь, или в мастерскую — ну, просто чтоб тебе не скучать, ты ж любишь с этим возиться. Вечерами будем валяться на берегу и сосать коктейльчики. Красота же, Сейшу?       — Красота, — это такая красота, о которой она и мечтать не могла, особенно с ним вдвоём, но вот он сам сказал всё это, вслух сказал, и у Сейшу в груди затрепетало только от того, что она сказанное вообразила ярко-ярко — так, как могла именно она. Правда ей казалось, что он дал обещание, которому не суждено сбыться.       — Ещё чуть-чуть осталось, потом бросим всё и свалим, — продолжал Хаджиме. — А вообще-то можно и не ждать. У меня есть знакомый, который может сделать нам паспорта. Подумаешь, в фальшивых документах станем чуть постарше. А, Сейшу? В теории ведь мы можем прямо сейчас уехать? Можем, да?       Она едва сумела сдержать бунтующее нечто внутри, которое будто забавлялось ею самой, как игрушкой, подбивая её раскрыть, наконец, рот и сказать: «Давай не будем ждать! Давай уедем сейчас! Ты прав — нечего сидеть в этом городе, в котором существует какая-никакая, а зима. Делай паспорта, а я сделаю всё, чтобы нашего исчезновения не заметили сразу. Давай уедем вдвоём».       — В теории можем, — осторожно согласилась Сейшу, но с горечью понимала, что просто обязана всё это обратить в шутку, она ведь тоже хорошо знала Хаджиме, и знала, что он может слишком далеко зайти, если дать ему волю. — А на практике тебя мама не пустит.       — Пфффф, мама… Мои родители сами мечтают уехать отсюда. — Промычал он, и некоторое время они лежали молча, глядя на тёмный потолок и стены, на которых иногда застывали тени предметов из-за вспышек молнии. — Слышь, Сейшу: моя мама сказала недавно, что ты хорошенькая. Так и сказала: «Сейшу хорошенькая, правда?» А я говорю, мол, конечно, правда. Как она может быть не хорошенькой? Это ж Сейшу, мы с ней друганы. А она посмеялась надо мной. Вот чего она тогда хотела, а?       — Не знаю. Наверное, намекала на то, что ты мне не подходишь.       Хаджиме поначалу закивал в ответ, а потом, осознав услышанное, глянул на неё и нахмурился.       — Чего это я тебе не подхожу?       — Ну, я стараюсь быть ответственной и поступать по совести. А ты только с виду порядочный мальчик, на самом деле любого облапошишь, тебе только волю дай.       Обиделся. Вернее, сделал вид, что обиделся и, цыкнув языком, сложил руки на груди.       — Всё понятно с тобой, Инупи. Спи давай. Надоела бубнить.       — Это же ты бубнишь.       — Потому что ты пристала ко мне с ерундой. Ты вообще всегда такая зануда, Сейшу. — Она ничего не ответила, легла на бок, натянула покрывало на ноги и прикрыла глаза, а вот Хаджиме, несколько раз повернувшись с боку на бок в бесплотных попытках унять собственную совесть, после всё же очень тихо позвал: — Сейшу? Сейшу, ты обиделась, что ли?       — Нет, чего на тебя обижаться, ты ж глупенький, — так же шёпотом отозвалась она.       — Глупенький? А какого хрена ты тогда списывала у меня все контрольные?       — Тебе с вариантами везло.       Он толкнул кулаком свою половину подушки и, пробормотав под нос что-то вроде: «Вот оно, женское потребительское отношение», улёгся так, что они снова оказались спиной к спине. За стеной кто-то опять начал использовать комнату для свиданий по прямому назначению.       — Сейшу, тебе удобно? Сможешь уснуть?       — Думаю, да. Спокойной ночи, Коко.       — Спокойной, Инупи.       — Хаджиме?       — Чего?       — Ты на мои волосы лёг.       — Сама виновата. Раскидала тут.

***

      — Да, дела… — Дракен чешет подбородок и исподлобья глядит на Сейшу. — Так а чего он, папаша-то твой, как с цепи сорвался? Нормально же вроде было даже после того, как… после того, как ты его с той девахой увидела.       — Нет, не нормально. Он, наверное, и так ожидал, что я выдам всё маме, и постоянно цеплялся ко мне по любому поводу. Когда я вернулась домой после той ночи, он ничего не сказал мне — я так этому обрадовалась, и потом всё время, что я жила дома, мы с ним старались держать нейтралитет. Нейтралитет, который он порой нарушал. Не знаю, почему он не мог успокоиться. Не знаю, почему считал, что я во всём виновата. Не знаю, почему он так невзлюбил Хаджиме, почему стал постоянно говорить гадости про него и про нас вдвоём. Хотя… о последнем я догадываюсь. Отец как-то узнал, что Хаджиме связался с Манджиро и его друзьями и тогда… — Она вдруг застывает, поражённая внезапной догадкой. Мысль, которая пришла ей в голову, оказалась настолько очевидной — Сейшу понять не может, почему она догадалась об этом только сейчас. — Манджиро! Дракен, ты понимаешь, что сейчас произошло?       Дракен не понимает. Или делает вид, что не понимает. Или не хочет понимать. Но Сейшу уже не унять — она вскакивает с места, хватает свой телефон и листает список контактов в поисках хоть кого-нибудь, кто может вывести её на нужного человека.       — Чёрт, как же я сразу не додумалась. Хаджиме работал на него, Манджиро точно должен знать, что произошло. И он знает, я уверена. Я приду к нему. Я выясню. Я найду Хаджиме. Вот увидишь.       — Конечно, выяснишь, — вздыхает Дракен. — Кто ж тебя теперь остановит…