Белее луны (2 часть)

      — Я прям как чувствовал, что ты придёшь. Думаю: «Эта на месте спокойно усидеть не сможет, всё равно на работу притащится». И точно — притащилась. Чего не отдыхается тебе, заноза? Сама ж выходной просила, вот и чеши, загорай где-нибудь-не-здесь.       Дракен вообще-то не злой, просто уставший, и Сейшу, которая очень давно, когда только-только начала работать с ним, пугалась этой его привычки грубо, в лоб и частенько с матами говорить то, что он думает, теперь уже не обращает внимания на его бубнёж. Он вовсю занят работой, даже спину не разгибает, а Сейшу, глядя на него, вдруг понимает, что до смерти хочет посидеть, как когда-то, рядышком перед полуразобранным мотоциклом, чтоб Дракен вполголоса терпеливо объяснял и показывал ей то, чего она не знает, а потом бы давал ей гаечный ключ в руки и следил за каждым её движением, иногда направляя и подсказывая. Теперь уж она в его советах по работе, можно сказать, и не нуждается, а если и нуждается, то понимает всё с полуслова, ей и указаний никаких не надо. Однако, хочется — так сильно хочется! — вновь почувствовать себя юной и неопытной только лишь для того, чтобы подольше побыть около него.       — Ну, на улице сейчас особо не позагораешь, — отвечает она, глядя на свои заляпанные ботинки, ведь несколько минут назад поскользнулась на осенней грязи, шлёпая по темноте мимо гаражей. Сейшу быстренько переобувается, двигает к Дракену свой ящик, обычно заменяющий ей табуретку, и садится близко-близко, откидывается назад, прижимается спиной к его широкой спине и расслабляется, вовсе не боясь переложить на него тяжесть собственного тела. — К тому же стало скучно одной.       — Скучно? А я что, развлекать нанимался? — посмеивается он. — И вот тебя-то на моём горбу ещё не хватало. Работы до жопы, а она пришла тут попиздеть и в потолок поплевать.       — Ой, ладно тебе, не ругайся. Помогу я с работой.       — Да не надо, это я так, к слову сказал. Щас заканчиваю уже. Поставь пока чайник, что ли.       Чай в пакетиках — то ещё дерьмо, если честно. Сейшу никогда его за чай и не считала даже. Но научилась пить, когда пришла работать в мастерскую — Дракен как-то по-особенному вкусно его заваривал, так что она полюбила и яблочный, и малиновый, и вишнёвый, и даже персиковый, который пах чем угодно, но только не персиком. Кстати, сладкие персики сейчас спрятаны внутрь нежного десерта — Сейшу открывает картонную коробочку и, пока Дракен моет руки, пока достаёт кружки, усаживается рядом с ней за стол и заваривает чай, сама рассматривает восхитительные пирожные, которые сделаны настолько мастерски, что их с трудом на вид отличишь от спелых фруктов. Разве что маленькие черешки мяты с листочками намекают на то, что персики в коробке не настоящие. Даже Дракен смотрит на них, как на какую-то диковину, а потом спрашивает:       — Ох, бля, это чего, прям есть можно? Ты где такую красоту купила?       — Я не купила, их сделала моя мама.       — Сама, руками? — Дракен с величайшей осторожностью берёт один и трогает пальцем бархатистые бочка, розовой кондитерской пудрой нарумяненные, словно щёчки девушки.       — Ну да. Раньше она плохо знала язык, поэтому на достойную работу её бы не взяли, да и моя сестра была ещё очень маленькой, нужно было за ней присматривать, поэтому мама подрабатывала тем, что готовила сладости на заказ, в том числе и эти пирожные. Да и сейчас частенько готовит, деньги ведь не лишние и всё такое…       — Охуенная у тебя мама, Сейшу, — он за один раз откусывает почти половину, и, распробовав, делает ровно то же самое, что делает каждый, кто пробует мамины пирожные — прикрывает глаза и мычит от удовольствия. — Вкус какой-то знакомый, как будто из детства, но вспомнить не могу. Вот бы и моя мать тоже чем-то таким занималась, а не… Эх. Вкусно. Как же, чёрт возьми, вкусно.       Сейшу хочет сказать, что кроме пирожных ничего сладкого в их семье нет, что отец скотина скотиной, что мама слишком простая и доверчивая, что с того момента, как умерла старшая сестра, она, Сейшу, стала каким-то неудобным родственником для отца и бесконечной болью для мамы. Сейшу много чего хочет сказать о том, как оно на самом деле живётся в семье, которой у Дракена никогда не было, но о которой он наверняка мечтал в детстве. Но Дракен пододвигает к ней кружку с горячим чаем и отвлекает от тяжких мыслей совершенно неожиданным вопросом:       — А помнишь, в книжке твоей был момент с чаепитием? Тогда Соён принесла генералу чай, а он попросил её остаться.       — Конечно, помню. Я их разговор, наверное, наизусть запомнила, — Сейшу откусывает кусочек пирожного и тихонько улыбается тому, как уговаривала Дракена несколько раз перечитать тот понравившийся ей диалог генерала и служанки. — А ещё помню, как уже он вечером принёс чай ей в её комнату и остался там, пока она занималась шитьём.       — Да-а-а-а, охуенная была глава! Я прям аж… ну, это самое… прям проникся. Не думал, что с книжками такая срань бывает. И генерал — ну, слушай, мужик.       — Мужик — потому что принёс ей чай и развлёк светской беседой? — пожимает плечами Сейшу, с первых строк явно прикипевшая душой именно к Соён, а не к генералу. — Хм, не думаю.       — Чего это ты не думаешь? Она ему нравится — это сразу стало понятно. Он ухаживает за ней, как может. Хоть она такая вот слишком скромная и нелюдимая и не понимает ни черта, он не сдаётся. Так что, думаю, ещё чуть-чуть, и они будут уже того… как бы вот… будут они… короче говоря, это…       — Что? Что будут?       — Так ясно, что.       — Нет, не ясно, ты уж объясни.       — Ну, это самое! Сейшу…       — Да чего? Скажи толком.       — Будто ты не понимаешь.       — Не понимаю.       Дракен напрягается, вскипает, бросает на неё хмурый взгляд и очень шумно отхлёбывает чай.       — Будут вместе. Будут любить друг друга вечно и жить, как в сказке. И помрут в один день, держась за руки.       Сейшу смеётся так, что чай, который она неловко глотнула перед этим заявлением Дракена, фонтаном брызгает изо рта.       — Зачем мучился? Сказал бы просто, что он её трахнет, — отсмеявшись, она вытирает рот краешком рукава толстовки и вновь берёт пирожное, не замечая ещё более суровый и вроде бы даже обиженный взгляд Дракена.       — Пусть будет по-твоему, если тебе именно это ближе. Только это ж удовольствие на пару часов, Сейшу, а иногда и за несколько минут можно управиться. Думаешь, стал бы генерал так заморачиваться и окучивать обычную служанку, если б не любил её по-настоящему? Или, считаешь, специально он это всё затеял, чтоб обидеть её?       — Нет, не специально, конечно. Я думаю лишь, что он поступит с ней так, как поступают в таком случае большинство мужчин.       — Это как же?       — Он не станет утруждать себя заботой о последствиях своих действий.       Дракен задумывается, переваривает услышанное, скребёт подбородок и с надменным прищуром смотрит на Сейшу, которая рисует что-то из капель пальцем на столе. Она вообще-то рада, что они начали вот так обсуждать книгу, ведь поговорить о новых главах сил нет как хотелось, но только Дракен сразу после чтения заставлял её сбрасывать звонок и укладываться спать, манипулируя тем, что если она не ляжет, в следующий раз читать он уже не будет.       — То есть ты хочешь сказать, что генерал членом станет думать больше, чем головой?       — Я такого не говорила.       — Нет, именно такого, конечно, не говорила, ты ж у нас умеешь хуй пойми как завернуть всё словесно так, чтоб всякое дерьмо конфеткой показалось. Но я ж тоже не совсем долбаёб, могу уж понять, что к чему. Ты ведь по правде так и сказала: генерал думает членом, а на неё и срать хотел.       — Хорошо. Пусть будет так. Он думает членом. А на неё срать хотел. Она служанка. Даже нет, не служанка, и того хуже — она практически рабыня, у неё нет никаких прав и нет возможности отказать ему. Она вынуждена подчиняться его воле и в том случае, если он действительно её полюбит, и в том, если он захочет просто с ней поиграть. Она всегда будет находиться в зависимом положении. Пусть её и так ждала не бог весть какая жизнь, но у Соён хотя бы была возможность выбрать себе в спутники человека по душе. Да, он был бы таким же нищим и необразованным, как она, но она хотя бы была уверена в том, что действительно любит того, кто рядом с ней. А так она останется привязанной к генералу его красивыми ухаживаниями, мнимой силой, которой он не смог защитить даже своих покойных жену и ребёнка, а также его неимоверным желанием обладать несчастной служанкой, которой он может обладать так же, как, впрочем, и любой другой девушкой, на которую ему достаточно просто показать пальцем. Конечно, он может поступить с Соён, как благородный человек, может дать образование ей и ребёнку, который, вероятно, появится спустя некоторое время, может обеспечить их, но он никогда не женится на ней, она так и останется служанкой и любовницей, и никакой другой мужчина на неё уже не посмотрит, потому что я не думаю, что в то время очень ценили девушек, которые отдавались кому-то просто по большой любви.       Дракен аж рот открывает, слушая её тираду. Потом закрывает и открывает снова, не в силах подобрать хоть какие-то слова в ответ.       — Вот ты, конечно, бля… я даже это… как его… уф-ф-ф… короче, я не согласен с тобой, — Сейшу только плечами пожимает. — Но ты… ты, Сейшу… ты так на неё похожа. Похожа на Соён. Давно хотел сказать. Очень похожа.       — Чем это?       — Тем, что постоянно как будто скованна чем-то, какими-то правилами, которые наверняка сама себе придумала, страхом, что ничего у тебя не получится и мыслями о том, что чего-то ты там недостойна, а ещё уверенностью в том, как поступать хорошо, а как нет, причём с самой собой поступаешь чаще всего плохо.       — Как именно плохо? — спрашивает Сейшу, хотя заранее понимает, что не услышит того, чего бы она сама о себе не знала.       Вообще, сидеть рядом с ним ей теперь болезненно неуютно, и не потому, что Дракен начал говорить какие-то неприятные вещи — нет. Просто оказалось, что он видит её насквозь. И, хоть так и должно быть, ведь Дракен её друг, ей теперь невыносимо горько оттого, что именно сейчас он замечает недостатки в ней. А Сейшу так хочется быть для него хоть в чём-то идеальной.       — Лжёшь сама себе, против себя же прёшь постоянно, хочешь одного, а делаешь другое.       — Не правда, — тихонько произносит она, мотнув головой.       — Не правда? А что было с тобой, когда ты влюбилась в своего этого самого? — Про Хаджиме. У Сейшу в груди тут же будто какая-то струнка вздрагивает и режет насквозь. — Не помнишь? Или думаешь, что я слепой, глухой и тупой, раз делал вид, что не замечаю, как тебя ломало внутри? А ведь ещё дру́гом его называла. Друг, мать его… Себя обманывала намеренно, и страдала потом. А тот раз, когда ты пришла сама не своя, а после решила бросить универ впервые, помнишь?       Нет, это невыносимо. Невыносимо то, что он говорит. Сейшу успевает сморгнуть слабость, внезапно защипавшую веки, успевает откусить как можно больше от своего пирожного, чтоб на языке стало сладко-сладко-сладко. Вот только на душе всё горше и горше, и с этим как будто уже ничего не сделать. От дикой обиды ей хочется вывалить на Дракена ту самую правду, которую она вроде как скрывает, чтоб ему аж не по себе стало от того, какая она, Сейшу, охуенно честная, и что такая, как она, его любит. Любит. Да, так она ему и скажет: «Люблю тебя». И посмотрит на него, не стесняясь своего некрасивого лица. А это слово, призванное быть светлым и нежным, от неё, предавшей память о первом своём погибшем возлюбленном, прозвучит извращённой насмешкой. И Дракен будет это знать. И она будет это знать. Вот тут всё и закончится.       — Сейшу?       — М?       — Прости меня, дурака, чушь какую-то сказал, не подумал башкой.       — Нет, ты прав.       — Да нихуя я не прав.       — Прав.       — Сейшу?       — А?       — Посмотри-ка сюда. — Она медленно возвращает на стол шуршащую бумажную розетку с остатками пирожного и поворачивается к Дракену, а он глядит на лицо бледного призрака, у которого от Сейшу остались только большие зелёные глаза. — Ты хорошая. Хорошая, слышишь? Самая хорошая, самая прекрасная, самая замечательная из всех, кого я знаю и знал. Ты поняла меня, Сейшу?       — Угу.       — Угу, блять… да что ж я за идиот!       Дракен кладёт горячие ладони ей на щёки без какого бы то ни было на то приглашения, и от этого далеко не самого робкого вторжения её вдруг сотрясает внутри крупной дрожью. Сейшу замирает и холодеет за секунду, чувствует, как ползут его ладони чуть выше, как забираются под волосы такие внезапно жадные до прикосновений пальцы, и не понимает, почему она шевельнуться не может, хотя прекрасно видит — Дракен теперь настолько близко, близко, близко, что она его дыхание уже губами своими ощущает.       — Ты мой друг, — хриплым срывающимся шёпотом произносит она, надеясь на эти слова, как на ограждающее от внезапной опасности заклинание.       — Да? Друг, и только-то?

Не только!

Не только!

Не только!

      Ей кажется, что у неё вот-вот сердце зайдётся, если он в ближайшие пару секунд не сделает ничего.       Нет, нельзя.       Нельзя этого.       Она выскальзывает из его рук, наспех приглаживает волосы и прячет косу сначала в капюшон толстовки, а потом и вовсе заправляет под неё.       — …а знаешь, я думаю, что всё-таки у Соён и генерала может быть хорошее будущее, — говорит она дрожащим от волнения голосом, берёт свою кружку с чаем так, словно видит в ней единственное спасение, потом глядит на Дракена, у которого на лице смятение пополам с обидой, и добавляет: — Просто Соён нужно время, чтобы понять, что генерал её действительно любит.

***

      На следующий день она впервые за долгое-долгое время прогуливает работу. С утра звонит Дракену и сходу сообщает, что у неё болит голова, и приехать она не может.       — Голова? — переспрашивает он, будто сомневается, что голова у Сейшу вообще существует, а если и существует, то в ней точно нет ничего, что могло бы болеть.       Выслушав её наглое враньё в ответ, он милостиво разрешает ей отлежаться дома. Говорит, что может заехать прямо сейчас, привезти лекарства какие-нибудь, или что ей там ещё может быть нужно.       Ничего не нужно. Её и так колотит от одной мысли о нём, не хватало ещё, чтоб он приехал. К ней. Домой. Сам.       Ещё через день Сейшу просыпается с вполне реальным насморком и подскочившей температурой. Будто она не знала, что врать Дракену нельзя. Такое уже было — она наврала однажды и потом заболела серьёзно и надолго. И вот опять. Глупая, глупая, глупая Сейшу. Эта простуда с ней теперь до самой весны. Дракен раньше часто спрашивал, как она может так много болеть, ведь вроде на улице-то не сказать, что очень холодно, да и она, Сейшу, сильная, выносливая, и здоровье у неё должно быть крепкое. Но нет, она и сама уже не знает, что с этим делать, ведь каждый год повторяется одно и то же — ей, чтоб нагнать себе простуду, достаточно как будто всего лишь вспомнить о том, что на улице кровавая тёмная осень, впереди зима, а до лета — целая бесконечность дней, ночей, унылого одиночества.       Жар никак не отступает. В какой-то момент ей начинает казаться, что это покойный Хаджиме в наказание послал ей чёртову лихорадку, неймётся ему на том свете, а вместе с ним и Акане, которая является ей в болезненно-ярких снах, сама вся обожжённая и завёрнутая в окровавленные бинты, и с укоризной говорит о том, какая у неё отвратительная младшая сестра. Сейшу решает, что, если и суждено ей сдохнуть от гадкой простуды, значит, так тому и быть. Она предварительно пишет Дракену адову тучу коротких сообщений о том, что всё у неё хорошо, что беспокоиться и помогать не стоит, что ей надо отдохнуть и поспать несколько дней, недель, лет, и простуда пройдёт сама собой, не впервой ведь. Сама же потом задёргивает шторы, заворачивается в кокон из одеяла, покрывала и пледа и лежит так три долгих дня, не моется и не ест, встаёт только в туалет, попить и в щелку между шторами посмотреть воспалённым взглядом на улицу.       На четвёртый день у неё появляются силы на то, чтобы хотя бы захотеть есть, вот только еда из доставки на вкус кажется тухлой и тут же летит в мусорное ведро, а Сейшу, напившись в который раз тёплой воды, шлёпает в ванную и долго сидит там под душем, оттирая прямо куском мыла зудящую от многократно выступающего и высыхающего пота кожу.       Она боится того, что завтра или послезавтра придётся идти на работу, боится себя, боится Дракена, боится в глаза ему смотреть, не то что находиться рядом. Но в то же время и до безумия хочет и того, и другого. Дракен прав — она скованна внутри всем, чем только можно, каждой мыслью своей, каждым насильно задавленным желанием и невысказанным словом. Она задушена, как проволочной петлёй, обещанием вечно любить другого человека, мёртвого человека. Она сумасшедшая. Просто сумасшедшая. Дракен, чёрт возьми, во всём прав. И ей бы поддаться ему тогда, несколько дней назад, когда он держал её лицо в своих ладонях, когда обцеловывал её одним лишь взглядом, а надо было — губами. Пусть бы всё случилось, пусть бы чёрт-те что произошло у них прямо в мастерской после этого так и не состоявшегося поцелуя, пусть бы она потом рвала свои красивые светлые волосы и трижды жалела о том, что натворила — плевать! — ведь самое главное, что тогда она бы не жалела о несделанном.       Ну вот почему, почему, почему у неё нет отвращения к нему, как к любому другому мужчине? Почему он ей так нужен?       Сейшу чувствует себя опустошённой и будто по швам распоротой — раскрытой для всех неприятностей и болей, что существуют на белом свете. Она лежит и ждёт. Лежит и ждёт.       Дожидается — Дракен пишет ей сообщение, совсем простое, смешной вопрос:       хочешь почитаю тебе?       И пусть она не отвечала ему ни на одно из сообщений, которые он присылал в течение четырёх дней, в этот раз она набирает в ответ:

очень хочу но я не могу включить камеру выгляжу ужасно извини

      тогда надевай наушники       Она долго роется в рюкзаке, потом долго распутывает наушники, потом долго решается написать одно-единственное слово:

готово

      Ровно в тот же миг, когда сообщение помечается отправленным, поступает входящий звонок от Дракена, который Сейшу принимает так же, не дожидаясь, чтобы с той стороны для него прозвучал хоть один гудок.       Дракен не здоровается с ней, не спрашивает, как она себя чувствует и что она делала все эти дни, он просто шуршит страницами книги, находя нужную, и начинает читать, а Сейшу, будто повинуясь воле его голоса, по привычке усаживается на постель, потом склоняет голову на подушку и на этот раз выключает свет, чтобы темнота в комнате слилась воедино с вечерней теменью за окном.

***

      В дымных сумерках, как никогда за последние дни, чувствовалась осень. С улицы доносился шум — крестьяне возвращались с полей, слуги таскали воду в купальню, из кухни тянуло ароматом свежеиспечённых лепёшек, неподалёку за воротами играли и заливисто смеялись ребятишки — дети слуг и жителей деревни.       Генерал сидел в беседке, наполовину укрытой тенью раскидистого клёна, лениво следил за происходящей вокруг него жизнью и наслаждался тем, чего ему давно не хватало — покоем. По правде сказать, генерала с тех самых пор, как он приехал сюда, не покидало ощущение того, что время здесь идёт по-особенному медленно, плавно и тягуче, словно мёд. Когда-то он глупым самонадеянным юнцом вырвался из этой тишины и чуть ли не проклинал место, в котором родился и вырос и в которое трижды обещал не возвращаться. Но вот, взобравшись на невероятную высоту и после с этой же высоты рухнув на самое дно, потеряв любимую жену и сына, он всё-таки вернулся домой, и этот дом оказался родней всего после стольких лишений и утрат. Прав был покойный отец, который говорил, что дом — это единственное в мире место, где ты будешь чувствовать себя нужным. Теперь генерал чувствовал себя нужным не только своему дому, но и одному особенному человеку в нём.       Соён.       Странная, доверчивая, любопытная, улыбчивая, милая Соён. Казалось, не было того, чего бы она не знала или не умела в доме. Да она будто вообще знала этот дом гораздо лучше, чем сам генерал! Она охотно рассказывала всё обо всём и сама с любопытством слушала рассказы генерала, столь заинтересованным взором одаривая его каждый раз, что он просто не мог не поведать ей что-то интересное — например, забавные истории, происходившие при дворе, которые вызывали у неё искренний звонкий смех, или же то, что ему приходилось узреть своими глазами в жестоких сражениях, и от этого её взгляд вмиг наполнялся грустью, а она сама, выслушав, повторяла одну и ту же фразу: «Как хорошо, что вы, господин, вернулись домой, ведь тут ничего плохого и страшного вас уже не ждёт».       Отчего-то и сейчас эта девушка не шла у него из мыслей, и генерал не сразу осознал, что не сводит глаз с окон комнаты, в которой теперь жила и работала Соён. Окна были светлы. Она наверняка вновь сидела, согнувшись, над шитьём, хоть генерал сам достаточно строго и под страхом наказания приказал ей не работать вечерами при свечах. Глупая непослушная девчонка. Мысль о ней вызвала на его губах лёгкую улыбку, и он тут же захотел навестить её, во-первых, затем, чтобы в очередной раз высказать ей за непослушание, а, во-вторых, чтобы побеседовать с ней, ведь сегодня он к ней ещё не заходил, да она из своей комнаты на улицу не показывалась. Однако, стоило генералу подняться с места, как он тут же опустился обратно, пожелав остаться незамеченным под сумрачной вечерней тенью старого клёна и крыши беседки. Дело в том, что неподалёку разговаривали девушки, причем разговаривали так, что сразу стало понятно — их беседа для чужих ушей не предназначалась. Генерал бы не стал подслушивать разговор служанок, но мелькнувшее вдруг имя Соён заставило его поменять решение, поэтому он, здраво рассудив, что должен знать абсолютно всё, что творится в его доме, продолжил слушать.       — Нет, ты только подумай, какая она наглая девка, так умело втёрлась в доверие к господину, — говорила одна.       — Хм, думаю, ей это не составило труда, — отвечала другая, — ведь такая, как она, понравится любому мужчине, будь он простым конюхом или знатным господином.       — Ты права. Соён глупенькая, а такие вот глупенькие нравятся всем. Представляешь, что я видела на днях?       — Что?       — Я зашла в покои господина, чтобы подать ему обед, а Соён сидит перед ним, и он сам учит её писать и читать. Я чуть в пол ногами не проросла, а он рассмеялся и говорит мне, мол, чего стоишь, можешь поставить нам обед. И, самое главное, эта паразитка Соён даже с места не поднялась, а ведь сама такая же служанка, как и я!       — Как ты думаешь, скоро ли господин решит сделать её хозяйкой этого поместья?       — Ха, да никогда! Но вот то, что ведьма Соён может что угодно и про кого угодно нашептать господину — это точно!       — Ты права. К тому же сейчас она шьёт одежду для него, а вскоре может начать шить и для его ребёнка. И тогда она будет здесь уже не служанкой. Ты ведь понимаешь, о чём я говорю?       — Понимаю. Нужно что-то с этим делать…       Лишь дождавшись, когда девушки уйдут, генерал решил, что он может отправиться к Соён.       Она, как обычно, сидела на полу, подложив под колени маленькую потёртую подушечку, и, ловко орудуя иголкой, заполняла вышивкой рукав его нового одеяния. Девушка так увлеклась, что заметила генерала только когда он встал над ней, загородив собой свет.       — Ты много трудишься, Соён. Я ведь говорил тебе не сидеть так вечерами, но ты меня не слушаешь. Почему? — спросил он и тут же приметил скромную улыбку, тронувшую её губы.       — Хочу поскорее закончить.       — И куда ты спешишь? Неужели желаешь поскорее отделаться от работы, м?       — Нет, что вы! Я лишь хочу увидеть господина в одежде моей работы.       — Но ведь ты всё равно увидишь, рано или поздно. Разве не так, Соён?       — Именно так, господин, вы правы.       Она закрепила нить, убрала иголку, расправила на полу рукав, над которым работала, и генерал, увидевший результат её многочасового труда, не сумел сдержать изумлённый возглас.       — Это прекрасно! Неужели ты сама это вышила, Соён?       — Благодарю, господин. Конечно, господин. Я впервые делала такую вышивку на одежде.       — Впервые? Значит, ты ничью одежду не украшала ранее?       — Нет, я только шила. А вашу мне захотелось украсить.       Она поклонилась ему, на несколько мгновений прислонившись лбом к полу, после с тихим кряхтением поднялась, оправила свою простенькую залатанную по краю подола юбку и осмотрела разложенные на полу почти дошитые одежды из самой дорогой ткани, что нашлась в городе. Тогда, глядя на то великолепие, что лежало у его ног, и на девушку, сотворившую это, генерал понял, что не в состоянии даже отблагодарить её, ведь теперь её работа для него бесценна.

***

      На следующее утро генерал проснулся не от дождя, скромно шуршащего за окном, а от шума и суеты, что творились в коридоре. Это было крайне необычно, ведь ранее слуги даже днём ходили при нём на цыпочках — хоть генерал и был справедлив и добр, но производил впечатление человека строгих правил, при котором любая небольшая оплошность обязательно должна караться.       Он, окончательно отринув сон, подождал ещё немного, прислушиваясь к тому, что происходило снаружи, но услышал крики, громкий плач и уже не смог оставаться в стороне. Он распахнул двери своих покоев, тяжёлым шагом двинулся туда, где собрались люди и откуда происходил шум — к комнате Соён. У входа творилось что-то невообразимое, было ощущение, что сюда разом сбежались все слуги и вдобавок некоторые жители деревни, даже старик, который подметал дорожки во дворе, притащился поглазеть на разразившийся скандал.       — Что за базар вы тут устроили? Разойдитесь! — приказал генерал, освобождая себе путь.       О, лучше бы он не видел того, что предстало перед его глазами!       На полу так же, как и накануне, лежали разложенными одежды, которые шила Соён, но теперь они были испорчены безвозвратно — дорогая ткань сплошь облита вонючими помоями, а рукава с искусной вышивкой распороты вкривь и вкось. Тут же сидела на коленях Соён, плакала навзрыд и прижимала к лицу чудом оставшийся чистым и целым краешек ткани.       — Господин, господин, это не она! — воскликнул какой-то мужчина из толпы и тут же бросился в ноги генералу. — Это не она! Моя дочка, моя Соён не могла такого натворить. Она хорошая, она добрая, спросите кого угодно, все подтвердят. Не могла она сделать такую подлость. Прошу вас, господин, поверьте, она этого не делала.       Генерал по какой-то непонятной для себя самого причине избегал его умоляющего взгляда. Он глянул лишь на несчастную Соён, сгорбившуюся над испоганенным чужими руками результатом своего многодневного труда, а потом развернулся и вышел из комнаты.       — Сейчас же всем собраться во дворе, — велел он перед уходом, а слуге, который помогал ему с ежедневным облачением, сказал: — Возьми хлыст и тоже вынеси во двор. Виновный должен быть наказан.       Испуганно вскрикнули девушки-служанки, мужчины замолчали, и только отец Соён продолжал тихо повторять, всё ещё стоя на коленях:       — Это не она, это не она, это не моя Соён…       Тихий дождь, начавшийся ранним утром, обещал остаться на весь день и, возможно, даже разразиться хорошим ливнем примерно к обеду. Двор, обычно оживлённый, теперь казался совсем пустым, хотя здесь собрался весь штат слуг. Генерал и подумать не мог, что однажды окажется в подобной ситуации у себя дома. Конечно, живя в этом доме ещё мальчишкой, он прекрасно помнил, как отец собственноручно наказывал провинившихся, ведь тот настаивал, чтобы сын присутствовал при этом и привыкал «вести дела и быт», как он любил говорить. Позже во время службы и ссылки генералу не раз приходилось жестоко наказывать предателей и воров, убийц, насильников, да и тех, кто просто смел ослушаться приказа. Но каждый раз, совершая свой долг, он чувствовал себя так, будто наказан сильнее, чем тот, кого он наказывал. Это ощущение пришло к нему вновь, когда он, держа в руке длинный хлыст, собранный кольцами, спрашивал у слуг, бестолковым стадом сбившихся перед ним, кто из них совершил такой проступок — кто посмел намеренно испортить одежды господина?       Соён, сама опустившаяся на колени подле него, вымокла под дождём до нитки, была едва жива от страха и изредка всхлипывала. Она не просила пощады и не оправдывалась, и от этого её молчаливого принятия генералу стало совсем тяжко. Он, наверное, на всю жизнь запомнил тот её взгляд и ту нежность, с которой она прижимала к себе грязные изрезанные клоки ткани, ещё прошлым вечером бывшие изумительной по красоте и изяществу одеждой.       — Что ж, раз никто не признаётся, — начал генерал, с трудом подавляя внезапную боль в сердце, — значит, передо мной действительно та, кто осмелилась совершить такое. Все ли согласны с тем, чтобы Соён была наказана по всей строгости, как она того заслуживает?       Слуги молчали. Молчала и сама Соён, низко опустив голову, будто готовая вот-вот получить первый удар.       — Стойте! Стойте, погодите, господин! — выкрикнул из толпы какой-то парень и тут же принялся отбиваться от того, кто явно пытался заткнуть его. Оказалось, что он вовсе не отбивался, а насильно пытался вытащить вперед девушку, которую схватил за ворот, будто котёнка за шкирку. И это ему в итоге удалось — девушка, хоть и явно не хотела показываться перед всеми, всё равно предстала перед строгим взором генерала. — Вот, господин, это она всё сделала!       — Объясни, почему ты так думаешь?       Тот, всё ещё крепко держа девушку за руку, разволновался, вытер ладонью дождевую влагу с лица и, быстро поклонившись генералу, спешно и сбивчиво заговорил:       — Я вообще-то работаю во дворе, господин, чиню то, что ломается, и просто слежу, чтоб… ну, не сломалось. Это я к тому, что не моё дело следить за служанками, но нынче погода такая гадкая, да и работы и поручений у меня поутру ещё не появилось, потому я решил посидеть на кухне с другими слугами. И вот, значит, сижу я, гляжу в окно, и вижу — выходит из дома Соён и идёт сюда, а следом за ней из-за угла выскакивает вот эта… — парень со злостью тряхнул за руку девушку, которую так и не думал отпускать. — …вот эта, а в руках у неё ведро — видимо, с теми самыми помоями, которыми испачкано то, что шила Соён. А спустя некоторое время… не очень много на самом деле прошло… она выбежала обратно и скрылась за углом. А Соён поздоровалась со мной, взяла свой завтрак да пошла обратно.       — Ты врёшь! Ты врёшь! — завизжала девушка, тут же падая на колени перед генералом. — Он врёт, наговаривает на меня, не было такого!       — Нет, так оно и было, господин. И прикажите отрезать мне язык, если я вру!       Генералу не хотелось знать, насколько злой может быть зависть, как не хотелось знать, почему этот парень вступился за Соён, хотя мог промолчать, как и все остальные, которые наверняка тоже знали, кто настоящий виновник. Он лишь желал поскорее прекратить это всё и увести Соён от чужих осуждающих, жалостливых и просто злых взглядов.       — Скажи, ты правда это сделала? — спокойно спросил генерал у девушки.       Та не смела больше сопротивляться и лгать, потому вздохнула и, со всей уверенностью глянув ему в глаза, произнесла:       — Да, господин.       Генерал заметил, как Соён затряслась и заплакала. Он наклонился к ней, тронул её дрожащее плечо, жестом приказал подняться, а после снял своё верхнее одеяние и набросил на хрупкие её плечи, укрывая от дождя и холода. Генерал обнял её, привлекая чуть ближе к себе, краткой этой, едва заметной лаской извиняясь перед своей маленькой служанкой. Он обязательно извинится перед ней чуть позже — как только войдут они в дом, велит ей сесть подле него, прикажет подать горячего чаю со сладостями и вот тогда, когда они останутся наедине, а сама она отогреется и отойдёт от своего страха, он скажет ей, что у него и в мыслях не было её наказывать за то, чего она не совершала.       — Господин, что прикажете делать с провинившейся служанкой? Высечь её при всех? — спросил управляющий, догнавший его почти у входа в дом. Этот суровый старик служил здесь ещё при отце, самого генерала помнил глупым сопляком, а теперь ждал от него единственно верного решения.       — Нет, девушку не трогать. Отправьте на чёрные работы, пусть узнает настоящую цену труду.

***

      — Ну, вот и всё, — Дракен, прошуршав страницами, откладывает книгу, а Сейшу в очередной раз хочет попросить его прочесть ещё главу. Хоть полглавы, хоть четверть, хоть пару строчек в самом начале. Но откуда-то у неё возникает ощущение, что Дракен читал ей в последний раз. — Придёшь завтра, а?       У неё мурашки по спине бегут то ли от простуды, которая пока не отступила, то ли от его голоса, то ли от воспоминаний о том, что́ чуть не произошло в мастерской в последний раз.       — Приду.       — Это хорошо, очень хорошо, — Сейшу слышит, как он встряхивает одеяло, ложится, и её греет мысль о том, что сейчас он так же, как она, смотрит в потолок и держит в руках телефон. А мог бы просто быть рядом. — Я сейчас, может, хуйню скажу, совсем для тебя не нужную. Но вот ты знаешь, Сейшу, без тебя всё как-то через задницу. Ты-то и порядок в заказах наведёшь, и деньги распределишь грамотно, и с клиентами некоторыми, долбоёбами, поговоришь так, чтоб даже они всё поняли. Я думал — ну, как-нибудь справлюсь без тебя, не совсем уж дурак, ты ведь справлялась и с основной работой, и со всем этим вот. А я тут за твои дела взялся, и нихуя у меня не получается, да и со своими потом такая же срань — всё из рук валится. Я понимаю, что ты болеешь и нелегко тебе, наверное, но поскорей бы ты уж вернулась ко мне, жду тебя очень.       Сейшу едва улыбается и улыбку эту прячет за уголком подушки, лишь бы Дракен её не услышал, не почувствовал. Она знает, как ему сложно говорить такое, ведь раньше он не мог признаться даже в том, что устаёт от тяжёлой работы, которой порой было чересчур много, от слишком дорогой жизни, от постоянной тревоги за друзей, которые со временем и друзьями-то быть перестали. В такие моменты она просто просила Дракена заварить чаю, и пока он, вымотанный, стоял над закипающим чайником и глядел в одну точку, сама потихоньку помогала ему с его заказом.       Сейчас ей хочется обнять его, как прежде, будто и не было в её голове всяких дурных мыслей, а с его стороны — той неудавшейся попытки поцелуя, о которой Сейшу горько жалеет, ведь хочет и повторить, и довести до самого конца. Какого именно конца — неизвестно. Нет. Как прежде, уже не будет. И Сейшу чувствует, как болит внутри всё то доброе прошлое, которое было у них с Дракеном, и которое ещё каких-то пару месяцев назад было настоящим.       — Спасибо, что сказал это, — шёпотом отвечает она. — Я почти поправилась и обязательно приду завтра. Даже не мечтай, что когда-нибудь останешься один.       Дракен посмеивается в ответ:       — Ладно, блондинка, давай-ка засыпай. Ты у нас, конечно, болезная, но это не значит, что я буду прощать тебе опоздания. До завтра, Сейшу.       — До завтра, Дра… кен.       Она не знает, почему её голос дрогнул вдруг на таком неудачном моменте — на таком двусмысленном и чертовски неудачном моменте! — и она поскорее списывает это на свою простуду, на то, что сама она отвыкла от разговоров, да хотя бы просто на то, что мысли её в тумане который день, который месяц. Лишь бы Дракен не заметил. Лишь бы не заметил.       Но он замечает, многозначительно хмыкает в трубку и Сейшу, запертая в ночной темноте собственной комнаты, чутким слухом различает даже то, как он вдыхает перед тем, как ответить ей.       — До завтра, Кен, — спешно произносит она и успевает сбросить вызов, при этом чуть не плача от собственной глупости и беспомощности.       Ведь он для неё совсем не тот, кем она его назвала.       Для неё он Дракен. Только Дракен и всё.       Спустя примерно час ей приходит сообщение. От Дракена или от Кена — не разобрать.       я ведь знаю что ты не спишь       Сейшу       Знает. Он как будто рядом стоял и видел, что за этот час она даже не попыталась призвать к себе сон. Сейшу, не медля ни секунды, набирает в ответ:

не сплю

      почему?

не могу не могу уснуть не могу успокоиться всё стало слишком сложным для меня сложным я не вывожу хочется напиться

      мне тоже

какой у тебя повод?

      самый ебанутый повод       влюбился

расскажешь? кто она?

      Дракен молчит. Сейшу, наплевав на своё встрепенувшееся сердце, собирается уже написать сообщение с извинением, пожеланием спокойной ночи и обещанием быть завтра с утра на работе вовремя, но получает от него несколько сообщений одно за другим — они летят так быстро, будто Дракен их держал где-то долго, и они копились, копились, копились, а теперь вот вырвались — стоило только спросить.       девчонка из соседнего двора       необыкновенная       люблю её давно       вижу её каждый день и всё мало       обнять бы хоть раз по-хорошему       чтоб она поняла, что я без неё никто       но она ж не позволит       а уж о том, чтобы что-то там с ней, я и не мечтаю       на неё только смотреть можно       и мне так хочется       так хочется, Сейшу       глаз с неё не свожу       красивая она       охуеть какая красивая       я б для неё что угодно сделал       только всё зря       я ведь ей не нужен       Сейшу откладывает телефон, прислоняет ладони к груди и держится изо всех сил, чтоб не застонать в голос, до того мучительно осознавать, что теперь внутри неё появилось ещё одно умершее смрадное нечто — мечта, которой не суждено сбыться. Дракен и не знает, каково ей. Дракен страдает от того, что сам влюблён. А она что-то там себе про него надумала. Хорошо хоть ему так и не решилась ничего сказать. Сейшу живо воображает себе короткий диалог, в котором она, наконец, открывается Дракену, а он в ответ говорит о том, как сильно любит другую. Неудобно. Некрасиво. Дёргает в груди. И поцелуй тот неудавшейся кажется ей теперь дурацкой пародией, насмешкой и всего лишь попыткой Дракена заменить, забыть его новую возлюбленную, которая взаимностью ему не отвечает. А Сейшу просто подвернулась под руку. Да, так и есть, она всего лишь случайно оказалась рядом.       Сейшу перечитывает вновь все эти сообщения как будто лишь для того, чтобы лишний раз подразнить себя, и в ответ пишет:

она просто пока не знает, как ей повезло, что есть ты почему ты думаешь, что не нужен ей? у неё кто-то есть?

      вроде как нет       а вроде как и есть       так, мозгоёб один       сейчас он не с ней       и не будет с ней       но я ж знаю, что если он вдруг объявится       Сейшу, она ж рванёт к нему сразу       дурочка она       не различает, где хорошо, а где плохо

я вот сама уже не знаю, где хорошо, а где плохо так что не вини её вдруг она тоже просто потерялась

      потерялась       так и есть, потерялась       но так хочется прижать её к себе       и сказать, что я её нашёл       что она моя       и держать, пока она не привыкнет только ко мне       но она слишком особенная       она не поймёт       вот что мне делать, Сейшу?

держи, если знаешь наверняка, что нужно держать раньше я бы такого ни за что не сказала но сейчас я уверена, что так и нужно держи так крепко, как можешь

      Сейшу вновь откладывает телефон и вновь обещает себе не думать про Дракена, не сочинять мысленно свои глупые признания для него, не мечтать о том, чему не суждено сбыться. Он ведь любит другую, а она, Сейшу, ему уж точно ни к чему. Но ей приходится вновь открыть диалог, потому что Дракен присылает новые сообщения.       ты права, Сейшу       ты всегда права в подобных делах       ну так что, тебе всё ещё хочется выпить?

пиздец как хочется

      тогда я знаю местечко

прям щас?

      прям щас       собирайся, минут через 20 заеду за тобой

***

      На ней два капюшона — от толстовки и от куртки, рука Дракена пробирается и под один, и под другой для того, чтобы ласково ущипнуть её за щёку и сразу же загладить нежностью, собравшейся на огрубевших кончиках пальцев, такое вот шутливое прикосновение.       — Бледненькая ты, Сейшу. Да нахуй работу, сиди завтра дома, тем более погоду обещают дерьмовую.       На улице вообще-то темно, и Дракен наверняка не видит толком её лицо, а про то, что она бледная, говорит, потому что слышит её хрипловатый после болезни голос, но Сейшу всё равно отстраняется нехотя и опускает голову ниже.       — Нормально. Я нормально. Едем?       Чуть позже, сидя на байке и обнимая Дракена со спины, Сейшу думает о том, как же всё-таки несправедливо устроена жизнь: люди, которые во что бы то ни стало должны быть вместе, оказываются разлучены, потому что кто-то мёртв, а кто-то любит другого. Дракен ведь явно не её мечтал везти куда-то по ночному городу, да и она не должна чувствовать, что без него — без него, без него, без него! — пропадёт, сгинет в этой осенней темноте.       Она прижимается крепче. Он замедляет скорость. Она ощущает, что вот именно теперь колет. Пребольно, горячо и сильно колет.       Наконец-то колет — значит, это всё-таки любовь.       — Тут мой старый знакомый работает, — объясняет Дракен, будто оправдываясь за то, что бармен слишком-уж по-дружески махнул ему, когда они вошли.       Сейшу в ответ лишь пожимает плечами, а сама радуется, что народу в этом подвале даже в столь поздний час очень много, и что сели они за столик в самом дальнем углу. Она отказывается от чего-то полегче вроде сладких коктейлей, потому что единственное, чего ей сейчас хочется, это надраться до беспамятства, потом магическим образом оказаться дома и вырубиться часов на пятнадцать. Дракен её, наверное, понимает, поэтому не перечит, но удивлённо вскидывает брови, когда она молча опрокидывает в себя первый шот и морщится от того, как щиплет потрескавшиеся губы крепкий алкоголь, да горит после него горло.       — Не смотри на меня так. Думаешь у тебя одного тут горе? — грустно улыбается Сейшу.       Дракен, хохотнув, выпивает свой шот, как воду, и Сейшу даже становится немного стыдно за то, что у неё уже после первого в голове появляется муть, а язык готовится сморозить какую-нибудь ерунду. Она садится прямо, но потом всё же подпирает голову кулаком и мысленно заключает, что не закинуть ничего съестного в желудок перед этой поездкой было очень плохой идеей.       — Ты хоть пила когда-нибудь, блондинка? — спрашивает Дракен, глядя в её блестящие глаза.       — Было…

***

      — …дело, — ответил Хаджиме на вопрос, пил ли он сам хоть раз то, что предлагает ей.       Она не хотела его впускать в такое время, во-первых, потому что уже несколько часов упорно готовилась к зачёту и, чем дольше сидела над учебниками, тем больше ничего не понимала, а, во-вторых, потому что совсем скоро с работы должны вернуться родители, и, если мама очень любила Хаджиме и всегда была ему рада, то отец, мягко говоря, был не в восторге от возлюбленного дочери — хоть сам он имел крепкую дружбу с родителями Хаджиме ещё со школьных лет, к их сыну относился предвзято и крайне негативно, чего, собственно, и не скрывал.       Она не хотела его впускать. Но Хаджиме, как обычно, обезоружил её ослепительной улыбкой и грандиозным приветствием, в котором мелькнули незатейливо ввёрнутые словечки «детка» и «красотка», а потом, привалившись плечом к дверному косяку, сказал, что, если она не пустит его, то профукает самое главное удовольствие в её жизни. Конечно, она не могла устоять, правда, перед этим предупредила, чтоб он захлопнул дверь и кинул свою обувь в шкаф куда-нибудь подальше, чтоб отец не заметил, что у его дочери гость. Сейшу не стала предлагать ему ни чай, ни светскую беседу, эти условности у них никогда не имели особого значения, поэтому она просто вернулась к учебникам, предоставив его самому себе. Хаджиме любил сидеть в её комнате: та, хоть и была маленькой и принадлежала столь особенной девушке, как Сейшу, всё же казалась ему по-девичьи уютной, тёплой и светлой. Он обвёл цепким взглядом все знакомые ему вещи, отметил, что над кроватью появилась гирлянда с белыми крошечными фонариками — гирлянды Сейшу почему-то очень любила; заметил также, что рамка с цветочным гербарием, которая раньше висела над рабочим столом, переселилась поближе к комоду, а вот на самом комоде поменялись некоторые баночки с уходовыми средствами — поначалу ему было удивительно, что братан Сейшу пользуется чем-то таким, совершенно девчачьим, но потом, обнимая её и вдыхая раз за разом аромат её волос или кожи, он понял, что эти маленькие приятные секреты и у братана имеют место быть (конечно, если этот братан оказался девушкой, да к тому же по совместительству ещё и твоей любимой девушкой).       В конце концов, дав по комнате пару медленных кругов, постояв у окна, посидев задумчиво на краешке кровати, рассмотрев корешки всех книг на полке, Хаджиме приставил табуретку к столу, за которым работала Сейшу, уселся и, шумно выдохнув и резко прихлопнув рукой тетрадь с конспектом, выпалил:       — Яхчутбяпцлвать.       — Чего? Хаджиме, у тебя ведь всё в порядке с дикцией, — она нахмурилась, выдёргивая у него свою тетрадку, а Хаджиме понял, что Сейшу очень красивая даже в такие моменты, когда одновременно и недовольна, и не уверена в себе и даже немного злится. — Говори, как человек.       — Я. Хочу. Тебя. Поцеловать. — Отрывисто и чётко произнёс он, а потом добавил тихо и как будто с какой-то обидой в голосе: — Мы ведь так никогда и не целовались. Ну… по-нормальному.       По-нормальному. Это смешно. Она давно привыкла к тому, что в её жизни всё идёт не то что не по-нормальному, а даже, можно сказать, напрямик через жопу, потому думать о так и не случившемся первом поцелуе, и уж тем более жалеть о нём, потерянном, Сейшу считала просто бесполезным занятием.       — Ну, вообще-то мы не только целовались, — поправила она и вновь обратилась к своему конспекту, на этот раз с особым вниманием, намекающим на то, что Хаджиме не сто́ит затрагивать данную тему.       Сейшу надеялась, что он не станет продолжать этот разговор, не станет заставлять её в подробностях вспоминать то самое тридцатое ноября, когда им, глупым, взбрело в голову стать друг другу настолько близкими, насколько это вообще возможно. Она не хотела, не хотела, не хотела вспоминать! Ведь они уже всё выяснили и договорились никогда не думать о плохом и не ворошить прошлое. Но вот минуло почти четыре месяца с того ночного разговора, и Хаджиме пришёл к ней с таким дурацким поводом. Чёрт его дёрнул ляпнуть это!       Она схватила со стола ручку и принялась щёлкать колпачком, чтобы отвлечься от мрачных воспоминаний.       Они целовались тогда. По-нормальному. Ну… как получилось. Она ни с кем не встречалась ранее, оттого понятия не имела, как следует себя вести, и понадеялась, что уж у него-то наверняка кое-какой опыт есть. Оказалось, что он тоже ни черта не знал, поэтому вначале просто неумело тыкался своими губами в её, приоткрытые, бледные от волнения и сухие, одновременно гладил её по волосам, едва сдерживая дрожь в руках, и между прерывистыми вдохами и смешными неправильными поцелуями шёпотом повторял одно и то же слово — «люблю». Потом понял, что Сейшу, скованная стыдом и боящаяся даже воздуха в лёгкие набрать лишний раз, просто не в состоянии ему ответить, и оставил, наконец, попытки поцеловать её так, как ему мечталось. Или просто не хотел ещё дольше видеть жуткую отметину на её лице. Поэтому спустился ниже. Она же мысленно корила себя за то, что была такой деревянной и неприветливой, а ведь могла бы хоть какое-то движение ему навстречу сделать — может, тогда бы и случился в её жизни настоящий — как в кино, как в книгах! — поцелуй, а не просто секс.       — Не только, — подтвердил он. — Но мы же не о прошлом говорим, а о том, что сейчас. А сейчас я сильно, безумно, невыносимо, до сумасшествия хочу тебя поцеловать.       Сейшу дёрнулась под столом и больно ударилась коленками о дно выдвижного ящика. Она не ожидала от Хаджиме такого напора, и уж конечно не ожидала, что следом он поставит на стол прямо перед ней бутылку чего-то, совсем не напоминающего газировку или сок. Она уставилась на неё, выпучив глаза, а после перевела взгляд на Хаджиме — тот был явно доволен и собой, и произведённым эффектом.       — Это что?       — Ром. Чёрный. Чтоб тебе было легче. Расслабишься, раскрепостишься, ну и… — Хаджиме стушевался под её мрачным взором и наверняка решил, что идея оказалась провальной. — Ну, и мы оба… расслабимся… возможно… да… или нет. Давай, Сейшу! Что в этом такого? Это вкусная штука, отвечаю!       — Ты сам это пил?       — Было дело, — глупо хихикнув, он на мгновение отвернулся, а потом, всё же не в силах скрыть от неё хитрющий взгляд, явно намекающий на что-то нехорошее или, возможно, даже немного опасное, цыкнул языком и распространил-таки мысль: — Мы после нового года пили с Иоши и другими парнями в закрытом парке с аттракционами. Правда, я не помню, что происходило потом, но точно было весело.       — Иоши — кретин, чёртов фашист и просто ёбнутый, и ты прекрасно это знаешь. Тайджу сам несколько раз хотел выкинуть его из Драконов, потому что тот творит какую-то лютую хрень. А ты с ним пить осмелился? Можешь не отвечать, вопрос риторический.       — Ну, он весёлый, — пожал плечами Хаджиме.       — Нашел, с кем веселиться.       — А с кем ещё? Ты-то у нас теперь сама серьёзность.       Сейшу на это покачала головой и вновь обратила всё своё внимание на параграф в учебнике. Она так и знала — ничего хорошего от бывшего лучшего друга ждать не стоит, особенно в тот момент, когда он в приподнятом настроении и что-то задумал.       — Может быть и так. Может быть и сама серьёзность. И за это ты решил напоить меня какой-то палёной бормотухой, которую купил в круглосуточном ларьке за углом?       — Ину-у-у-упи… — разочарованной потянул Хаджиме, с обидой глядя на бутылку. — Ну какая бормотуха, ты чего? Я вообще-то такой видел даже у своего отца. А купил в нормальном магазине. Даже чек взял. Показать?       — Раз ты уверен, что это не хуйня, на кой тогда чек притащил?       — Ну, вдруг в магазине бы наебали, и мы б с тобой умерли, как эти… как их?.. Сначала он её поцеловал, потом она его и всё — оба того…       — Ромео и Джульетта?       — Ну типа. Но я тебе обещаю, всё нормально будет, зуб даю.       — А без зубов не боишься остаться?       — Сейшу, да бля, тебе понравится, честное слово!       — Каждый раз, когда ты обещаешь, что мне что-то понравится, зуб даёшь и клянёшься, в итоге мы вдвоём то убегаем от своры собак, которых на нас спустили, то оказываемся связанными на каком-то складе, то ныкаем по всему городу сумку с фальшивыми документами, которую ты должен передать очередному своему «клиенту», то несколько дней сами сидим по домам, не высовываемся и не отвечаем на чужие звонки. А сейчас так ты меня вообще отравить решил? Дай дожить хотя бы до сессии.       — В этот раз будет иначе. Ну, правда, Сейшу, пожалуйста…       Она не смогла противиться этому умоляющему взгляду и совершенно скромной улыбке, мягкой тенью притаившейся в уголках его капризно изогнутых губ, поэтому со вздохом забрала из его рук мигом открытую бутылку, сделала довольно большой глоток и сразу же закашлялась.       — Горькое.       Хаджиме, не медля ни секунды, ухватил её за подбородок, перегнулся через угол стола и припал своими горячими губами к её губам, не давая ей возможности высказать хоть какое-нибудь сопротивление и заодно догадаться, что он сам чертовски боится этим поцелуем испортить всё окончательно. Сейшу зачем-то закрыла глаза и никак не могла понять, отчего у неё так сильно печёт в груди и кру́гом идёт голова. Должно быть от алкоголя, которого она вообще-то никогда ранее даже не пробовала. А, может, оттого, что Хаджиме делал нечто странное: его губы давили и раскрывали, одновременно заставляя тянуться навстречу, и Сейшу тянулась ровно до тех пор, пока он как будто случайно не дотронулся её языка своим — после этого он вдруг сам с судорожным вздохом отодвинулся от неё, но всё ещё продолжил поглаживать большим пальцем её чуть наморщившийся от внезапной обиды подбородок.       — А ты сладкая. И… ты ж мне теперь не врежешь за это?       Она осторожно, чтоб невзначай не потерять его прикосновение, покачала головой и хотела было уже, лишившись всякого стыда, спросить, поцелует ли он её ещё раз, но Хаджиме опередил её — вскочил с места, пару раз глотнул из бутылки, а после уселся на кровать.       — Иди сюда, тут удобнее, — сказал он и приглашающе похлопал себя по колену.       Сейшу понятия не имела, почему так послушно подошла к нему, оставляя свои книги и недочитанный конспект. Она ведь обещала себе не слушать чушь, которую он будет молоть, и обязательно выгнать его, если он станет мешать готовиться. Но вот она встала перед ним, опираясь коленями на край постели, глянула на него сверху, стараясь не задумываться о том, что может значить его хитрый кошачий взгляд, и… едва успела обнять плечи Хаджиме, когда он по-хозяйски уложил ладони на её талию и резко дёрнул на себя, заставляя сесть на его бёдра.       — Вот теперь я точно выше, — пробормотала она, неловко переминаясь от кажущегося в первые секунды неудобства и слишком уж стыдной близости.       Хаджиме, не обращая внимания на её смущение, стащил вниз резинку с косы, освобождая густые локоны, а Сейшу подумала, как же это, чёрт возьми, приятно, когда тебе распускает волосы тот, кого ты любишь.       — Мне нравится, не комплексуй, — улыбнулся он и костяшками пальцев погладил её шею, одновременно убирая назад тонкую светлую прядь.       Легко сказать. Обычно она снимала туфли, чтоб быть одного с ним роста. Сейчас это бы не помогло, да и туфель на ней нет. Она сама явно не похожа на девушку, которая должна сидеть на чьих-то коленях, а он, Хаджиме, зачем-то продолжает настойчиво делать вид, что ему такая-она нравится, и что не хотел бы он на её месте видеть кого-то миниатюрнее, стройнее, женственнее и, чего уж там, красивее. Вот только если дать ему волю, он совсем заиграется. И закончится это всё какой-нибудь очередной позорной хуйнёй, о которой Сейшу вновь будет безуспешно пытаться забыть. Надо прекратить это сейчас. Надо прек…       — Чёрт, ты ещё не готова, у тебя слишком осознанный взгляд, — резюмировал Хаджиме, внимательно посмотрев в её глаза.       — У меня осознанный взгляд, потому что я сама хочу, чтобы он был осознанным, — возмутилась Сейшу и даже встала бы, если бы он не удержал её, обхватив обеими руками и крепко прижав к себе. — Отпусти меня.       — Никуда я тебя не пущу. Выпей ещё, Ину-у-упи? Пожалуйста… Нет, погоди, сначала я. Вот. Всё. Теперь ты давай.       Хаджиме верить нельзя. Все это знали. И она это знала. Но почему-то вновь оказалась бессильной перед ним, когда он бесцеремонно прикасался к ней, забираясь руками под рубашку и оглаживая ямочки на пояснице, бесцеремонно смотрел ей в глаза, ни капли не стыдясь своего поведения, и бесцеремонно же целовал её, глубоко и чувственно, так, как не решился поцеловать тогда, в последний день ноября. Сейшу не сопротивлялась даже когда он уложил её спиной на кровать и начал гладить и трогать везде, где только мог достать, сильно и порой даже больно надавливая ладонью на живот и линию рёбер. Он тяжело дышал в её шею, беспокойно перебирал свободной рукой её волосы и то и дело быстрыми поцелуями прикасался к её щеке и губам. Сейшу поняла, что он изо всех сил старался скрыть волнение, потому сама с удовольствием приняла даже такую грубоватую его ласку. Хаджиме дрожал и без конца шептал, чтоб она успокоилась, хотя казалось, что успокаивал больше самого себя, он только с четвёртой попытки расстегнул одну из верхних пуговиц на её рубашке и сразу носом и губами прижался к тонким ключицам, вдыхая такой знакомый летний аромат погорячевшей кожи, а после кончиком носа прочертил линию вниз — к едва заметной ложбинке. Сейшу с ужасом вспомнила, что под домашней рубашкой у неё ничего нет, и Хаджиме, тоже внезапно это осознавший, медленно смял ладонью упругую мягкость, в которую до этого беззастенчиво тыкался лицом. Когда он слегка прихватил губами, а затем вобрал в рот и ткань рубашки, и плоть под ней, Сейшу решила, что она находится в каком-то чёртовом неправильном любовном романе, в котором принц отказался от предназначенной ему принцессы, предпочтя некрасивую служанку, чтобы творить с ней всё, что в голову придёт. Она зажмурилась и отвернула лицо в попытке абстрагироваться от того, что происходило с её грудью. Ей было слишком горячо и слишком страшно. Снаружи был он, его губы, влажная от слюны рубашка, влажная кожа. Внутри было едва теснящееся сердце. Хаджиме наверняка знал про сердце. Он не мог не знать, ведь теперь это было и его сердце тоже. Да что там, оно давно принадлежало ему одному.       Бедная, бедная, бедная служанка, продалась за пару поцелуев. Принцесса бы так никогда не поступила.       — Я люблю тебя, я люблю тебя, Хаджиме, — выдохнула она. Но слова эти были обидно перебиты посторонним шумом из прихожей — кто-то открыл своим ключом дверь и вошёл в квартиру. — Чёрт, это папа с работы вернулся. Он нас увидит. Он нас увидит, говорю же! Слазь с меня живо, ну!       Будто в подтверждение, отец несколько раз позвал Сейшу, а потом направился к её комнате, каждом шагом приближая её к сердечному приступу — не иначе.       — Будешь орать, и он точно увидит, — нагло улыбнулся Хаджиме, осмелевший, очевидно, от выпитого рома и совершенно не переживающий, что их может застукать злой отец возлюбленной.       — Пап, не заходи пока, пожалуйста, не отвлекай меня, ладно? Завтра зачёт, я хочу успеть подготовиться и лечь пораньше, — выкрикнула Сейшу, стараясь делать свой голос как можно более ровным, хоть это было крайне сложно из-за того, что на ней лежал Хаджиме, вылизывал её шею и наглаживал грудь — пока, к счастью, через рубашку.       — Ладно, готовься, — проговорил отец, остановившийся буквально в полушаге от двери, и Сейшу с облегчением вздохнула, когда услышала, что он прошёл мимо комнаты на кухню, включил телевизор и закрыл дверь.       — Врёшь и не краснеешь, — с улыбкой прошептал Хаджиме, в очередной раз прихватывая губами кожу около её плеча.       — Сам-то? Обещал ведь, что никаких приключений не будет, а нас чуть папа не заметил. Мне-то пофиг, а вот ты бы без пиздюлей точно не ушёл.       — Не-е-е-е, если твой отец увидит нас, он тебя тоже накажет. Тогда я буду лазить к тебе в окно, как тот лошара Ромео. Только я уж не доведу до того, чтоб мы с тобой померли. По отдельности.       — Вот последнее замечание внушает доверие, знаешь ли. И ты сказал, что хочешь только поцеловать, а у меня такое чувство, что это уже давно не просто поцелуй.       — Тебе кажется, это всё ещё поцелуй, — промычал он в ответ и вновь принялся ласкать губами и пальцами её открытую шею и линию подбородка. — Я ещё хочу кое-что попробовать, только это… тебе удобно, Сейшу?       — Ну, как сказать… Мне было бы гораздо удобнее, если бы ты не лежал всем весом на моих ногах. Тем более правая после травмы, ты знаешь.       — Понял, — он ловко ухватил её правое колено и, отодвинув в сторону, устроился прямо между её ног. — Теперь как?       — Лучше, — хриплым шёпотом ответила Сейшу.       — Охуенно, Инупи… как же с тобой охуенно… — он резко качнул бёдрами вперёд, а Сейшу чуть язык не проглотила, когда до неё дошло, чем именно он прижался к ней там, внизу.       Вообще-то ей вроде как уже и не положено смотреть на него такими круглыми от испуга глазами в подобный момент. К счастью, он этого её взгляда не видит, занятый тем, что с упоением гладит и целует её волосы и пьяным шёпотом говорит ей о любви. Вообще-то она его тоже очень-очень-очень любит. Вообще-то, когда любишь, не вспоминаешь дурацкое горькое прошлое, вообще-то, когда любишь, отдаёшься просто так, не думая о том, что было раньше, и что будет потом — так считала Сейшу в девятнадцать лет.       Она заставила себя обнять его талию ногами и осознала, что ей этого не хватало, что ощущение беззащитности вышло на какой-то новый уровень, ведь теперь от него не страшно — теперь хотелось его продлить. А руки, её собственные руки, ей уже как будто и не принадлежали: слишком чувствительные, слишком живые и ласковые — гладили его спину и плечи, зарывались пальцами в чёрные мягкие волосы, прижимали крепче, заставляя его отдавать больше поцелуев, больше нежности и любви. Хотя казалось бы, куда ещё больше.       Домой с работы пришла мама, но на это никто не обратил внимания, Сейшу лишь спустя несколько минут услышала её голос из кухни. Следом Хаджиме в шутку назвал Сейшу непослушной красоткой и легонько ударил по бедру, из-за чего её щёки вспыхнули алой зарёй, а он, заметив это, тихонько посмеялся и сказал, чтоб она готовилась. К чему именно, не сообщил, но в какой-то смятый её памятью момент он оттянул резинку её домашних спортивок и всей ладонью огладил горячую кожу на животе, задевая краешек белья. Она не ожидала. Она испугалась и забилась под ним, втягивая живот и безуспешно пытаясь подтянуть колени и свести их вместе, чтобы как-то оградить себя от прикосновений, напоминающих ей о том страшном и позорном соитии, произошедшем несколько месяцев назад.       — Перестань, — выдохнула она, слабо ухватив его за запястье. — Пожалуйста, не надо.       — Почему? — он отстранился, с удивлением глядя на неё, испуганную почти что до смерти.       — Не надо и всё, — Сейшу отпустила его руку и натянула как можно ниже полы своей рубашки, стараясь спрятаться, но на самом деле открывая ещё больше молочной кожи на груди.       — Да в чём дело? У тебя что, месячные?       — Чего? Нет у меня никаких… ну, есть вообще-то, но не сейчас.       — А что тогда? Тебе ведь будет приятно, обещаю. Сейшу, ну… ну Сейшу… — она в ответ закрыла лицо ладонями и замотала головой. — Что ж такое, бля…       Зачесалось, заскребло за беспокойным сердцем. Нет, у неё не получится. Нет, это не для неё. Для какой-нибудь другой девушки, которую никогда не называли именем покойной сестры. Но не для неё.       Сейшу дышала в свои ладони и потихоньку успокаивалась. Хоть не разрыдалась, как тогда — и то хорошо.       Хаджиме по-прежнему держал руку на том же месте, иногда медленно и мягко скользил ближе к боку и обратно, потом огладил белую линию на животе, в конце проваливаясь подушечкой большого пальца в ямку пупка. Приятно.       — Мне можно доверять, — произнёс он и заглянул в любимые зелёные глаза. — Правда, можно. Ты веришь мне? Скажи, что веришь, Сейшу?       Она слабо кивнула в ответ и тут же уловила новое прикосновение его горячих пальцев, осторожно забирающихся под бельё. Верить ему, когда он был таким родным и необходимым, известным и понятным до кончиков зачёсанных набок чёрных кудрей, оказалось проще простого, но Сейшу решила, что её вот-вот сведут с ума мурашки, разбегающиеся прочь в разные стороны, потом вновь собирающиеся на его тепло, проникающие ниже и глубже, заставляющие её спину непроизвольно выгнуться то ли чтобы избежать первого откровенного касания, то ли, напротив, прочувствовать его всем телом.       — Слышь, Сейшу, а мы ведь с тобой и правда как Ромео и Джульетта, — сказал вдруг Хаджиме, на мгновение остановившись.       — Ага. Только вряд ли он её домогался. У них была большая и чистая любовь.       — Так у меня тоже чистая. И охуеть какая большая.       — Не сомнева-а… а!.. юсь…       — Во, нашёл. Всё, Инупи, ща обалдеешь. Не дёргайся только, ладно?       Может, ей стоило лучше помнить, что произошло тогда. Может, ей стоило думать о том, что это может повториться в любой момент, ведь Хаджиме достаточно забыться на секунду, закрыть глаза и представить на её месте другую — ту, которую он любил всегда. Может, и стоило… Но она ничего не могла поделать с собой, глупой и доверчивой, млела от каждого движения его пальцев, отдающегося сладостной негой во всём теле, и, в большей степени, от того, что он раз за разом повторял её — только её, — летнее, наполненное шелестом дождя по горячим крышам, имя.       Ей казалось, что она вот-вот умрёт. Возьмёт и умрёт сама по себе просто оттого, что ей невыносимо хорошо. Она даже хотела сказать об этом Хаджиме, чтоб он был готов к тому, что через несколько секунд будет держать в руках её, совершенно счастливую, но совершенно мёртвую; однако, слова вырвались тихим томным вздохом, услышав который, Хаджиме ещё сильней придавил её к постели. Мимо двери вновь протопал отец.       — Он увидит нас, — сумела-таки прошептать она.       — Да срать, — усмехнулся Хаджиме.       — И выгонит меня из дома.       — Похуй, будешь жить у меня. Или снимем квартиру. В самом центре.       — У нас ведь нет работы.       — У меня есть, нам на всё хватит. Ну что, Сейшу, хочешь?       — Про нас тогда будут говорить. Везде.       — Ебать я хотел чужое мнение. Про нас и так говорят. Знаешь, что я в последний раз слышал про тебя и меня в Драконах? Щас я тебе расскажу, Инупи, слушай… — и он рассказал. Продолжая ритмично двигать пальцами внизу, принялся с улыбкой шептать ей на ухо такую грязь, от которой у неё чуть глаза из орбит не вылезли. В Драконах про них чего только не болтали, Сейшу лишь головой качала, когда до неё случайно доходили кем-то выдуманные подробности их с Хаджиме отношений. Теперь, лёжа под ним, она готова была к тому, что вот-вот реальностью станет любая из тех грязных историй, рассказанных насмешливым шёпотом за её спиной. Она хотела, — честно, хотела — не думать об этом и уж тем более не представлять то, о чём он говорил, но в итоге мысленно назвала себя мерзкой и отвратительной, ведь всё равно представила, и ей это по-нра-ви-лось. — Здорово, Сейшу? Попробуем так? Не зря ж там кто-то старался, придумывал это про нас.       — Я не хочу такого, — одними губами произнесла Сейшу, а Хаджиме лишь усмехнулся, потому что понял — она хочет.       — А тебя никто и не спрашивает. Буду я ещё у своей жены разрешения просить. — Сейшу от этого заявления едва не задохнулась, а он продолжал: — Чего ты такая охуевшая сразу? Думала, кому-то другому достанешься? Нет уж. Будешь моя. Всегда. Всю жизнь. Слышишь, Сейшу? Только попробуй быть с кем-то ещё, только попробуй. Я ведь тогда… умру без тебя. Что ли…       Сейшу хотела сказать, что и ей, кроме него, никто не нужен, что она давно готова за ним куда угодно помчаться и от чего угодно его спасти и защитить, если нужно будет. Да и просто всю себя ему отдать готова. И случилось это с ней не только сейчас, а уже несколько лет назад, ещё когда Акане была с ними. Тогда Сейшу, конечно, не решилась бы и вида подать, что влюблена в Хаджиме, зато теперь она не постеснялась бы во весь голос прокричать о том, что она жива и счастлива только подле него. Но слова, которые она раньше и мысленно произнести боялась, так и остались в ней, Хаджиме несколько раз надавил на клитор, севшим голосом прошептал, какой она на самом деле оказалась мягкой и отзывчивой, и последнее, что почувствовала Сейшу перед тем, как потерять весь мир вокруг себя, была его, Хаджиме, ладонь, зажимающая её рот, и долгий влажный поцелуй в шею.       Чёрт возьми! Чёрт возьми! Чёрт возьми! Лишь бы он не заметил, как её накрывает с головой этим ненормальным, пугающим удовольствием. Но он заметил. Сказал ей: «Тш-ш-ш-ш-ш, какая ты хорошая» и легонько погладил её волосы, невесомо коснулся груди и после целомудренно прикрыл уголком рубашки её живот.       У неё голова закружилась от того, что́ именно вот только сейчас произошло между ними, от того, что Хаджиме настойчиво продолжал называть это «первым поцелуем»: он лежал рядом с ней и с дурной невозможно красивой улыбкой говорил о том, что это был лучший первый поцелуй. А ещё от того, что он наговорил ей минутами ранее…       — Ты всерьёз это? — спросила она, не решаясь уточнить и надеясь, что Хаджиме сам поймёт всё.       — Что?       — Ну… про нас вдвоём, что мы с тобой можем… это самое…       — Всерьёз, — твёрдо произнёс Хаджиме и, приподнявшись на локте, навис над ней и посмотрел очень внимательно. — И скажу ещё. Выйдешь за меня, Инупи? Я понимаю, насколько дерьмово это выглядит сейчас, нам ведь всего по девятнадцать, да и предложения так не делаются, я знаю, но просто… но просто… выйдешь, а? Когда-нибудь?       — Да, выйду, — едва помня себя от волнения проговорила Сейшу.       — Охуеть… — выдохнул Хаджиме, не ожидавший, что она вот так сразу согласится. Он провёл кончиками пальцев по светлым волосам на виске, потом прислонил ладонь к её щеке и, осоловело глядя прямо в зелёные глаза, шёпотом продолжил: — Я сделаю тебе нормальное предложение попозже, обещаю. Прям как в кино чтобы: с кольцом каким-нибудь шикарным, с цветами — со всем вот этим вот. И приглашу тебя в ресторан, а ты наденешь то балдёжное китайское платье в облипон, которое тебе мамка купила.       — Откуда ты знаешь про платье? — так же шёпотом спросила Сейшу.       — Так твоя моей фотку скинула, где ты в нём в примерочной, а я подсмотрел.       — Мама…       Ну, конечно. Мама просто не могла не.       — И ещё, Инупи, знаешь, что?       — Что?       — Хочу, чтоб у нас были дети. Несколько детей. Много детей. И чтоб только девочки.       — Почему только девочки?       — Мальчики слишком много косячат. А девочки будут похожи на тебя. Хочу, чтоб они были похожи на тебя. Инупи, слышишь? У нас же будут девочки?       — Ты сумасшедший, — не пряча улыбку, прошептала Сейшу.       — Сумасшедший, ага.       — Ага…       Сейшу никогда ранее не задумывалась о детях, но тогда про себя решила, что раз Хаджиме хочется девочек, то она будет совсем не против, если когда-нибудь они появятся у них. У неё.       Весеннее солнце всё же слишком рано ложится спать, потому за окном давно стемнело. На кухне отец по телевизору смотрел бой года — он давно ждал его и не хотел пропустить. На кухне мама занималась выпечкой — по всей квартире распространился аромат свежеиспечённых веночков с корицей. На кухне были люди, для которых она, Сейшу, когда-то была желанным ребёнком, а вот теперь она сама думает о том, что и у неё однажды будут дети.       — Девочки так девочки, — вздохнула она. — Но ты всё-таки сумасшедший, Хаджиме. Почему я до сих пор с тобой дружу, даже не знаю.       — Потому что любишь меня без памяти, дурочка.       Подготовка к зачёту, сам зачёт, а вместе с ним и суровый преподаватель и весь универ были счастливо посланы куда подальше, ведь Хаджиме сказал, что на улице сейчас красота, балдёж и чудо, Сейшу его конфетка, птичка и любимая девушка, а ром почему-то ещё не допит. Сопротивляться такому она, конечно, не могла, так что приказала ему молча и бесшумно собрать манатки и выйти из комнаты, а сама натянула уличные лосины и набросила толстовку потеплее. Хаджиме зашнуровал ботинки и, как назло, встал столбом посреди прихожей ровно в тот момент, когда по телевизору на кухне началась реклама, и отец поднялся с места, шваркнув ножками стула по полу.       — Да бля, чё ты застрял тут?       Он отмахнулся от неё и нагнулся, чтобы вновь снять обувь.       — Погоди, я хочу с мамой поздороваться. И я чувствую, пахнет теми булочками, моими любимыми, которые только она печёт.       Нет, к такому жизнь её не готовила.       — Какую тебе маму ещё? Какие булочки? Выметайся давай, пока отец не вышел, — зашипела Сейшу и кое-как вытолкала его в подъезд.       На следующий день пришлось в который раз оправдываться перед родителями и придумывать причины, которые заставили её уйти из дома на ночь глядя, но Сейшу была уверена, что эта ночь, когда они с Хаджиме пешком обошли весь район и целовались почти на каждой скамейке, была одной из лучших ночей в её жизни.

***

      — Ты думаешь, это реально — забыть о них? — спрашивает Сейшу.       О ком именно — о них — не уточняет, да это и не нужно вовсе, потому что Дракен понимает и так. Он бы, наверное, и по взгляду её всё понял, если бы она этот взгляд старательно не прятала, откидываясь на спинку дивана, скрываясь почти полностью в тени.       — Глянь-ка на меня, — Дракен ждёт, когда она подвинется ближе и посмотрит на него совершенно бестолковыми глазами напившегося вусмерть несчастного, отчаявшегося и разочарованного человека. Он-то сам в порядке, хотя выпил почти столько же, глядит на неё с жалостью и грустью — вот-вот вытянет из-за стола и вытащит на улицу, где мокрый асфальт, мокрое небо, мокрый город. Наверняка он бы так и поступил, если б она старательно не делала вид, что всё понимает и соображает хорошо, хоть еле-еле связывает слова воедино, и в который раз достаёт его болезненными вопросами. Она изо всех сил пытается выглядеть адекватной и вдумчивой, и у неё это немного получается, так что Дракен вынужден ответить: — Я думаю, о них нужно забывать как можно скорее. Иначе они поступят так, как не поступили бы никогда, если бы были живы: они могут убить. И если тебя это интересует, то… да, я забыл. Это реально, Сейшу. Реально. Правильно. Необходимо. А хочешь, скажу, что ещё необходимо?       — Скажи, — шепчет Сейшу и тоже чуть наклоняется к столу по примеру Дракена, который будто собрался поведать ей какую-то тайну.       — Их необходимо заменять другими.       Нет…       Нетнетнетнетнет…       Дракен не должен такого говорить. Только не он. Только не ей. Только не сейчас, когда она готова выбрать его самого на замену.       — Другие не нужны, — бросает она, отпрянув обратно в тень. — Другие всё делают не так — говорят не так, не так обнимают и целуют тоже. Другие не подходят для…       Она замолкает, не осмеливаясь озвучить мысль, коей порой пыталась себя отучить от позорной привязанности к Дракену, которую она упорно отказывалась считать любовью.       — Для чего не подходят другие? — спрашивает он.       — Для того, чтобы любить их. Их нельзя любить. Они чужие.       — Глупая. Ребёнок. Птичка.       Последнее ей показалось. Совершенно точно показалось. Он не мог назвать её так, как называл когда-то Хаджиме. Сейшу даже встряхивает головой в тщетной попытке очнуться от наваждения, в котором смешались реальность и воспоминания, человек мёртвый и человек живой. Становится хуже. Начинает тошнить.       Кажется, быть в стельку пьяной входило в её планы. Но ведь таким образом она хотела почувствовать себя живой, а не абсолютно мёртвой. Из своей темноты она смотрит на Дракена, как на единственного человека, который связывает её с миром живых и одновременно с этим может и в неё жизнь вдохнуть. Дракен же смотрит на неё так, будто всё понимает.       — Скажи, Эма была красивой?       — Была.       — И доброй была?       — Была.       — И вообще была самой-самой лучшей?       Нет, сейчас он точно припечатает её затылком к стене и надаёт по зубам, чтоб думала головой прежде, чем спрашивать такое и копаться в том, в чём именно ей копаться априори запрещено.       — Са́мой, — отвечает Дракен, а в его ответе сомнения через край и вроде бы какая-то злобная насмешка.       — А девушка, которую ты полюбил, красивее Эмы?       — Гораздо.       — И…       — Она во всём лучше Эмы, — обрывает её несостоявшийся допрос Дракен. — Во всём. Идеальная.       — Вот только она сейчас не с тобой, да? — не скрывая горькой тоски, отзывается Сейшу. Она уверена — ей тут делать нечего, она случайно этой ночью оказалась рядом с ним, потому что вновь повела себя как слабак и нытик, а Дракен вновь не смог оставить её одну. — Что ж. За неё. За новую любовь.       — За неё, — Дракен вслед за ней выпивает очередной шот и не сразу замечает, что она тут же двигает к себе следующий. — Сейшу, я думаю, тебе уже хватит, и так завтра проснёшься с больной головой.       Ей становится смешно. Смешно настолько, насколько вообще может быть смешно человеку, оказавшемуся в такой ситуации. Дракен ведь ясно дал ей понять — ему не нужен никто, кроме той, новой, красивой и замечательной, но она, Сейшу, отчего-то всё равно силится заставить себя признаться ему в том, что сама теперь только в нём нуждается. Даже её любимый мертвец стал блеклым и серым рядом с Дракеном.       Она поступает плохо.       Плохую же половину лица, отвечающую за все отвратительные поступки в её жизни, она закрывает ладонью, кончиками пальцев трогает неприятную наощупь обожжённую кожу, лишний раз напоминая себе о том, что это всё ещё она — не изменившаяся волшебным образом, не превратившаяся в принцессу, а просто прежняя она, некрасивая, слабая, раздавленная горем и воспоминаниями, простуженная.       — Нет, подожди, я должна кое-что тебе сказать, — в ожоге чувствуется боль, которой давным-давно не было, Сейшу осторожно поглаживает его, а потом опускает руку на стол, намереваясь перетерпеть, она ведь в конце концов не какая-то психованная. — Помнишь день, когда мы познакомились с тобой? Я тогда не думала, что когда-то мы станем друзьями. Да и ты наверняка даже предполагать не мог… — Дракен хочет возразить, что он-то, видимо, мог и очень даже предполагал, но Сейшу, приложив палец к губам, просит его повременить, ведь не для того она напивалась в хлам, чтобы слушать его рассказы о былом. — Ты не мог предполагать, какой я окажусь в итоге.       — Сейшу?..       Лишь бы только он не принял её слова за пьяный бред, она ведь столько недель вынашивала их в недрах растревоженного сердца.       — Знаешь, мне всё чаще хочется вернуться в моё детство, стать вновь чистой и глупой, не думать о том, с кем мне хочется спать, кому, что и когда именно нужно говорить, и искренне верить в то, что люди вообще-то хорошие, и никакое зло меня не коснётся. Но вот оно коснулось, и я бы растеряла себя окончательно, если бы не был ты рядом. Ты самый лучший друг, который только может быть. И я не знаю, могу ли я сказать что-то ещё, чтобы ты понял, как ты дорог мне. Я осознала это, когда умер он… — Докатилась. Хаджиме теперь просто он. А Дракен всё равно что целая вселенная. Подумать только. Подумать. Только. — …когда умер он, и у меня остался только ты. Я тогда подумала: а что будет со мной, если и тебя вдруг по какой-то причине не станет? Ты ведь теперь гораздо больше, чем друг, и от этого мне жутко, ведь… Ведь я бы без кого угодно в этом чёртовом мире прожила, но не без…       тебя       тебя       ТЕБЯ       ТЕБЯ!       Да скажи уже это, Сейшу!       — …но не без тебя, — на выдохе произносит она и запивает свой позор очередной порцией крепкого алкоголя, который в этот раз шибает в голову адовым пламенем.       Сейшу тихонько закашливается, зажимая рот тыльной стороной ладони. Тошнота подкатывает к самому верху, в голове шум и бешенный круговорот, ей кажется, что её вот-вот либо вывернет наизнанку, либо она просто упадёт без сознания. Либо и то, и другое одновременно. Запоздало вспоминает, что толком и не ела ничего, кроме пары кусочков курицы из дневной доставки, которые тут же и выплюнула. Выходит, она даже блевать не сможет. Ну и чёрт бы с ним.       Ну! И! Чёрт! Бы! С! Ним!       Она беззастенчиво смотрит Дракену в глаза, но уже через пару мгновений почему-то оказывается лежащей на диванчике, и Дракен трясёт её за плечо, переворачивает на спину, и голос его слышится будто издалека и очень-очень глухо, а потом и вовсе пропадает.

***

      Кругом тихо.       Тихо и пахнет знакомо и приятно.       Вначале Сейшу понимает, что она лежит, а потом — что её здорово пробирает ознобом, будто лежит она на улице. Левой рукой она осторожно сминает в комок рукав своей куртки и заодно лёгкое одеяло — нет, получается, всё-таки не на улице. Какое счастье. Затем кто-то расшнуровывает её ботинки, снимает один, другой, и после, удерживая ступню, гладит её ладонью, легонько растирая и будто невзначай дотрагиваясь до щиколотки, едва прикрытой коротким носком. Отпускает. Слишком быстро отпускает. Сейшу случайным вздохом, случайным движением боится показать, как ей хочется ещё такого вот ласкового прикосновения, но чувствует себя доведённой до крайнего отчаяния, когда тот, кто может это прикосновение подарить, оставляет её и выходит из комнаты. Недалеко слышится шум воды из крана, а потом шаги и стук, с которым донышко бокала опускается на прикроватную тумбочку. Должно быть, вода для неё.       Пить она не хочет.       — Сейшу, Сейшу? — шёпот, призванный разбудить, напротив заставляет её онеметь и ни в коем случае не обозначить то, что она уже не спит. Дракен рядом, совсем близко, он садится на край кровати, Сейшу понимает это по тому, как пригибается под ним матрас. — Эх, девчонка, хуёво ж тебе будет утром. Прости меня, а? Я ж не знал, что ты такая слабенькая, иначе б не дал тебе столько пить. Прости, Сейшу? И ещё прости за…       Он не говорит, за что. Молчит и вздыхает, наверняка силясь подобрать слова для того, что́ он собирается совершить. Не выходит. Да и ни у кого бы не вышло.       У Сейшу стучит в висках, в груди дрожит от неясного ожидания, хочется открыть, наконец, глаза и посмотреть на Дракена, но веки будто намертво склеило. Может, оно так и надо было, чтоб она не видела, а лишь чувствовала?       Он осторожно отворачивает наверх резинку её толстовки, а после и край футболки — очень аккуратно и трепетно: обычно так приподнимают белое покрывало, чтобы взглянуть на лицо любимого мертвеца. Вот только она, Сейшу, пока не мертва, но уже вот-вот душу отдать готова лишь только за то, чтоб он тронул её. Дракен ждёт чего-то — Сейшу ощущает тепло его руки, зависшей в нерешительности. Наконец, он проводит по одной стороне расстёгнутой молнии на куртке и вновь возвращается к тому, что под ней: задирает и толстовку, и футболку почти до груди и наконец касается кончиками пальцев горячей кожи, мягко обводя по кругу пупок. От этого прикосновения, одновременно и неожиданного, и желанного, живот её рефлекторно втягивается, а Дракен, приняв это за испуг, останавливается на полпути к завязанным бантиком шнуркам на поясе её штанов и отдёргивает руку.       — Да какого ж хрена я творю? Прости… прости меня, Сейшу. Спи. Пожалуйста, спи, я не буду тебя беспокоить. Никогда не буду тебя беспокоить.       Сейшу открывает глаза. Темно. Сейшу чувствует себя раскуроченной морской раковиной, оставленной на солнце — она вся горит, но не может спрятаться. У неё ум за разум заходит, когда она пытается понять, действительно ли желает Дракена головой и сердцем, или вместо неё говорит её изголодавшееся по ласковым прикосновениям тело. Пока она борется и с тошнотой от выпитого, и со своим грёбанным инфантилизмом, который приказывает ей захныкать, извиниться и попроситься домой, Дракен поднимается с места и, подойдя к окну, немного отодвигает штору. Сейшу смотрит на его крупный тёмный силуэт, и её мгновенно бросает в другую крайность — хочется обнять Дракена крепко-крепко, сказать без стеснения, как сильно она его на самом деле любит, и потом раздеться. Самой. Медленно. Перед ним. Не стыдясь непривлекательного тела и ожога на лице. Ведь всё равно в темноте её внешних недостатков не видно — может, Дракен и согласится, он ведь как будто тоже хотел…       Стыдно. Позорно. Горько.       Дракен всё ещё здесь, стоит спиной у чётко очерченного шторой прямоугольника окна — свет из него едва-едва проникает в комнату и повисает эфемерной дымкой. Видно кусочек осеннего ночного неба, по которому бредёт, заглядывая в окна, горбатый скиталец-месяц. Сейшу неловко касается рукой своего обнажённого живота там, где недавно касался Дракен — странно, всё цело, а ведь казалось, что там теперь аккуратный разрез, формой повторяющий путь его пальцев. Сейшу вновь закрывает глаза и невольно стягивает края воображаемой раны, больно царапая её ногтями.       — Почему ты остановился? — спрашивает она у темноты.       — Потому что я не понимал, что делаю, и потому что тебе это не нужно сейчас, — отвечает темнота голосом Дракена. — Да и вообще не нужно.       — А если бы была другая на моём месте, ты бы…       Конечно, Дракен в слово «другая» вкладывает совсем иной смысл, нежели Сейшу, поэтому говорит, не раздумывая:       — Да, если бы была другая, я бы продолжил.       Этот ответ яснее ясного. Белее белого. И никаких здесь нет полутонов и откровений, кроме одного-единственного, но самого кровавого — она, Сейшу, не подходит, и расцветшая любовь её на самом деле пуста и мертва.       Она едва не плачет. Ох, если бы только можно было найти на своём теле потайную «молнию», с тихим шуршанием расстегнуть и содрать неприятную оболочку, показавшись другому человеку такой, какая она есть на самом деле. Если бы… Сейчас же от невзаимности и несправедливости хочется убиться.       — Я знаю… я знаю, что я выгляжу непривлекательно и на девушку толком не похожа, но… но всё же почему ты остановился? Только поэтому?       — Сейшу.       — Нет, правда, ты скажи лучше вслух, потому что догадаться я не могу, я сама себя уже не понимаю. Если это действительно так, и ты из-за такого прекратил, то… Ты знаешь, я никогда не была красавицей и никому особо не нравилась. Хорошо бы эту способность — нравиться тому, кому хочешь — можно было купить за деньги, я бы тогда купила, правда бы купила. Но нельзя. Ох, чёрт возьми, нельзя!..       — Сейшу, ты нравишься… — говорит он, вновь садясь рядом с ней и следя за её взглядом, устремлённым в окно на тот самый кусочек неба, виднеющийся из-за тёмной шторы.       Да какая ж она всё-таки дура! Дракену ведь есть, о ком мечтать, кого хотеть и кого представлять ночами. И это, конечно, не она. Как она могла об этом забыть?       Теперь… теперь не забудет. Но всё равно продолжает допытывать — себя, а не его:       — Но у меня есть кое-что другое взамен красоты и привлекательности. Я могу быть честной. Честной, даже когда это неприятно и больно. Сейчас мне больно. И неприятно. И тебе наверняка будет, если я скажу, что я соврала тебе. Та девушка, про которую ты говорил, не любит тебя. Она не любит, а я — да.       — Сейшу…       — Та девушка не ответит тебе взаимностью не потому что ты плохой или какой-то неправильный, а потому что так заведено в мире — нам не нужен человек, который готов для нас на всё. И ты ей не нужен. Я уверена, она в итоге выберет другого. Она выберет, а я — нет. Я — нет!       Дракен качает головой и, уложив ладонь на её щёку, заставляет посмотреть на него. И Сейшу смотрит, и даже нежное касание её не успокаивает, она чувствует, как дрожит нижняя губа и мешаются в голове мысли, которые она уже перестаёт связно формулировать.       — Сейшу, ты хоть понимаешь, кто я?       — Ты — это ты.       — Кто я, назови?       — Думаешь, я совсем глупая?       — Думаю, ты совсем пьяная.       Она согласно мычит, одновременно всхлипывает и, вновь отворачиваясь к окну, отталкивает его тёплую ладонь и облизывает губы. Кажется, она всё-таки хочет пить. Ничего. Напьётся слёз через день — когда будет вспоминать всю ту дурь, которую несла сейчас.       Нет!       Нет, она не может сейчас сделать вид, что сердце её было спокойно последние недели, да и весь минувший год! Остановиться на полпути не может.       — Я люблю тебя.       — Сейшу, ты не соображаешь, что говоришь.       — Я люблю тебя. Люблю, люблю, люблю! Почему вы заставляете меня говорить это и убеждать вас, хотя убеждать я никого не хочу? Я не хочу убеждать, слышишь? Я не хочу убеждать в том, что такая, как я, может что-то чувствовать, может кого-то любить. Я хочу, чтоб мне верили, как и любой другой. Я хочу, чтоб мне верили просто так, просто потому что я это сказала вслух, а не проглотила, как отраву. Я хочу!.. Я хочу всего лишь, чтоб мне верили… как… как ты бы верил той твоей девушке, если б она сказала то же самое…       Ну вот здравствуйте, не хватало ещё пьяной истерики.       Горло сдавливает будто камнями, а ведь ей ещё много чего нужно сказать ему: например, о том, что он при желании может называть её любым именем, ей не будет обидно, она ведь давно поняла, что имя — это в сущности такая ерунда, им можно пренебречь, если рядом тот, кто говорит о любви; например, о том, что ей до сих пор невыносимо стыдно перед Хаджиме, но она настолько слаба, что не может ничего с собой поделать; например, о том, как она боролась с собой, но всё равно проиграла.       Не успевает.       У неё светлые волосы и сухие губы. Дракен целует светлые волосы. Целует сухие губы. Совсем недолго, совсем скромно и бережно, почти целомудренно. А после шепчет в них же:       — Прости меня, Сейшу, такой я дурак, такой дурак… Не представляешь, как долго я мечтал о тебе… — Сейшу собирается ответить: «Нет, ты врёшь, ты мечтал о ком-то другом, о Эме, о девчонке, которую увидел на кассе в супермаркете, о девушке друга, о ком угодно — одним словом, не обо мне», но замирает испуганной птичкой, поддаётся его объятиям, его рукам, робко пробирающимся под слои тёплой одежды, его поцелуям, которые он оставляет на её шее, пробуя на вкус её кожу, её душу. Сейшу не верит своему слуху, когда Дракен дрожащим от нетерпения шёпотом, сбиваясь и вздыхая, говорит такие вещи, которые она и не чаяла услышать: — …как мечтал, Сейшу. С того самого момента, когда увидел тебя впервые в зале. Прям тогда. Прям сразу. Прям там. Прям навечно. Я подумал — ведь ты же для меня, для меня, для меня! Только для меня существует такая Сейшу, и больше ни для кого. А если для меня, так какого же чёрта она с другим?! Так хотелось отобрать тебя у него, Сейшу, отобрать и спрятать, чтоб ты ему никогда не досталась. И нет никакой девушки, слышишь? Нет её. Никого, кроме тебя, у меня нет.       Будь она в здравом уме, она бы при одном упоминании Хаджиме вспомнила до мелочей всё с ним связанное и нашла бы способ в последний момент разорвать тонкую ниточку, только-только соединившую её и Дракена. Но сейчас она словно отодвигает прочь мёртвого своего возлюбленного, зато к другому, к новому, тянется всем телом, льнёт к его рукам, сжимающим грудь и рёбра, и еле слышно умоляет:       — Поцелуй меня, поцелуй меня ещё раз.       Выпитый алкоголь идёт на пользу, и забыться, принимая Дракена ещё ближе к себе, ей до крайнего просто. Через обрушившийся на неё напористый поцелуй она копит ощущение его губ, языка, вкус его слюны и его запах — всего лишь укрывая собой, он как будто окружает её со всех сторон, Сейшу практически только им дышит, и самое ужасное, что она понимает сейчас: его запах не вызывает отторжения, напротив, ей хочется задержать его, завернуться в него, как в тёплое уютное одеяло, и вдыхать, вдыхать, вдыхать. Дракен, должно быть, слышит её мысли, потому что обнимает крепче, утешая и баюкая, как малого ребёнка, по собственной глупости подхватившего простуду.       — Ну вот почему ты всегда болеешь осенью? Ведь вроде тепло одета…       Лето не знает.       Лето не знает, отчего оно добрую часть года прячется под тремя одеялами, едва успевает греться остывающим за считанные минуты чаем и пьёт таблетки от кашля, которые не действуют совершенно, и вылечиться ими можно лишь надеясь на плацебо. Лето простужено с октября по апрель, а Дракен весь полон целительного солнечного тепла. Сейчас как раз ноябрь, впереди долгое лечение, и Сейшу ему бесконечно рада. Ей бы все зимние и весенние месяцы пролежать вот так, в темноте и беспамятстве под чужим тяжёлым горячим телом, чтобы потом, летом, открыть глаза и понять, что человек рядом с ней стал самым родным и любимым, что никого другого, кроме него, она и не знает. Что никого другого, кроме него, она и не помнит.       В удушливом тесном жаре ей до неприличия хорошо, хочется то ли скулить, то ли плакать от счастья, отдаваясь жадным поцелуям, захватывающим открытые участки кожи, коих за считанным секунды становится катастрофически мало.       — Ты не думай, что я теперь стану спрашивать, хочешь ты или нет, — говорит Дракен, а Сейшу не понимает, почему она дрожит от звука его голоса, и почему сама неловко помогает приспустить с её плеч куртку. Ей не страшно. Ей, как никогда, необходимо, чтоб его голос был ближе к сердцу.       — Не спрашивай.       — Дурная девчонка.       Пусть так. Пусть так.       Куртка.       Толстовка.       Футболка.       Штаны сразу вместе с бельём.       Топ. Чёрный с неоново-розовыми полосками по бокам, которые Дракен в потёмках случайно нащупывает, потому и вспоминает их цвет — видел Сейшу только лишь в рабочем комбинезоне и этом топе, когда в мастерской было слишком жарко. С ума сходил. От этих бархатистых полосок, до которых так и тянуло дотронуться. От розового их цвета. От Сейшу. Он говорит ей об этом тихим вкрадчивым голосом, осторожно подсовывая пальцы под резинку топа и медленной лаской обводя ареолы и отвлекая её саму от внезапного волнения.       Нельзя, нельзя, нельзя помнить о Том-Самом-из-прошлого, когда позволяешь другому мужчине раздевать тебя. И Сейшу настырно, со всем упрямством и силой, всё ещё сохранившейся в ней, забывает, глядя Дракену в глаза. С каждой снятой с неё вещью теряет кусок памяти, становясь в итоге не пустой, но стерильно чистой внутри, а снаружи, перед ним — мокрой, болезненно-горячей, болезненно-влюблённой.       Забыла. Взяла и забыла. Изничтожила своего мертвеца прямо здесь, прямо при другом — живом, настоящем, обнимающем крепко и сладко целующем в губы.       На полу вперемешку их одежда и бельё. И ненужное одеяло. Темнота стелется поверх, поднимается выше, с любопытством и томной медлительностью касаясь распущенных светлых волос, что свисают с края кровати, а после, просочившись меж запутавшихся в жарких объятиях тел, наблюдает некоторое время со стороны и в конце концов становится гуще и плотнее, стыдливо укрывая их от подглядывающего в окно белого месяца.       Сейшу казалось, что она уже не сможет вытерпеть, если на неё вновь кто-то будет смотреть так, как смотрел раньше Хаджиме. Ей казалось, что так должен смотреть только единственный человек на свете, и, если он умер, то позволять делать это кому-то другому — просто преступление. Ей казалось, что само её тело будет против подобного.       Но вот она лежит, вполне спокойна и вполне чиста для той, на ком чужих взглядов и чужих прикосновений уже не счесть. Она не пропиталась гнилью насквозь, она не покрылась жирной сажей — руки Дракена не пачкаются, когда он касается её бёдер, живота и шеи, когда наматывает на палец длинный тонкий локон, держит, а потом отпускает, чтоб его закудрявившимся кончиком, как мягкой травинкой, огладить её грудь, щекоча и пробираясь к вершине. Сейшу ждёт, что вот-вот должно произойти нечто ужасное, какое-то наказание за её самоуверенность и дурную любовь, за это бесстыдство и взгляд, которым она сама себе позволяет смотреть на Дракена. Однако, ничего страшного не случается. Разве что ночь становится темнее, а осень холоднее.       — Вспомнила бы ты ещё наутро хоть что-то, Сейшу, — вздыхает Дракен и, изрисовывая её щёку очередным нежным касанием, улыбается ей.       Сейшу не к месту думает, что его улыбку уже слышала этим вечером, когда они разговаривали по телефону. Перед этим Дракен читал ей. Читал… Ей горячо становится от мысли, что где-то поблизости лежит та самая книга с загнутой страничкой. Книга с его голосом, книга с его и её общей памятью — пусть всего на несколько глав, но она есть.       — Вспомню, — говорит Сейшу, ни капли не уверенная даже в том, что собственное имя поутру сможет произнести.       Ну и чёрт бы с ним, с утром. Ну! И! Чёрт! Бы! С! Ним!       Кому нужны эти утра?..       Дракен приподнимается, обнимает её колени, подтягивает её к себе ближе и заставляет согнуть ноги, так что она касается его живота носочками, а потом надавливает на них и разводит в стороны. Сейшу хочет предупредить, что с правой нужно быть осторожнее, но мысленно этими словами давится — сама не знает, откуда это взялось и почему вылезло именно сейчас, ведь правая уже давным-давно в порядке.       Это из прошлого. Это из очень давнего прошлого. Вроде там даже был кто-то другой, как будто человек, которого она знала…       Он проникает в неё. Больно. Сейшу думает, что ему, наверное, тоже не очень приятно, и пытается расслабиться, но боль всё равно никуда не уходит, и она догадывается, что эта боль не в теле, а где-то глубже. Странно. Вроде как уже не из-за чего.       Или всё-таки есть?       Сейшу на секунду зажмуривает глаза, и тут же её шибает, как разрядами тока, краткими воспоминаниями. Вот они познакомились с Дракеном, он для неё выглядел слишком опасным и, возможно, не очень приятным, потому что сам являлся заместителем главы вражеской группировки. Вот они вместе занимались в зале, Дракен оказался не таким уж пугающим — Сейшу поняла, что он на самом деле добрый, да и к ней относится не как все остальные: хоть и подшучивает порой, но учит многому и не тычет её носом в тот обидный факт, что она вообще-то девушка. Вот она пришла к нему в гараж, гордо именуемый мастерской, и там осталась в качестве помощника, а потом и работать стала наравне с Дракеном. Вот у них появилась одна мечта на двоих — открыть магазин и объединить его с мастерской. Сбудется ли она теперь? О, а вот и что-то смешное: однажды они случайно встретились на улице, когда он был со своей группировкой, а она со своей — тогда им пришлось переброситься парой фраз, обычных в такой ситуации, Дракен прошёл мимо неё, специально задев плечом, и за мгновение они успели обменяться короткими взглядами и улыбками; Дракен потом частенько вспоминал этот случай и говорил, что, если б началась заварушка, ему бы пришлось навешать Сейшу пиздюлей, а она, смеясь, отвечала, что в первую очередь получил бы именно он.       Когда-то ему было пятнадцать, как и ей. Когда-то они познакомились и стали хорошими друзьями. Когда-то она была уверена, что в любой момент может прислониться к его сильному плечу и без лишних вопросов получить помощь и защиту.       А теперь всему суждено закончиться тем, что она это самое плечо обнимает дрожащей рукой, пальцами другой вычерчивает неясный узор поверх татуировки на виске, а Дракен помещается в ней — очень плотно, очень полно, даже чересчур полно. Но несмотря на это, ей хочется ещё и ещё, хочется, чтоб он не просто находился в ней и на ней и стискивал обеими руками её несчастное тело, а делал всё так, как она того заслуживает — грубо, жёстко, чтобы у неё из головы одним махом вылетели позорные мысли о том, что она может позволить себе сказать о любви лучшему другу и той же ночью переспать с ним. Да, именно так в наказание оно и должно быть у неё. Грубо, жёстко, долго.       Долго.       Долго.       Долго. Слишком долго он держит её, слишком долго молчит и долго целует её шею и щёки, и Сейшу, в очередной раз почувствовав, как дёрнулся он внутри неё, уже не может выносить эти незаслуженные медленные ласки — приподняв плечи и выгибаясь, она пытается выскользнуть из его железных объятий, лишь бы хоть что-то делать самой, но в итоге просто ёрзает под ним и едва слышно стонет от бессилия.       — Почему ты медлишь? Я ведь давно не девочка, — она, произнеся, от стыда отворачивает лицо, а Дракен, замирает, опешив от этих слов и прижавшись губами к пульсирующей за её ухом венке.       — И что ж ты мне предлагаешь? Наброситься на тебя и делать всё, что вздумается?       — Делай всё, что вздумается… п-пожалуйста… — Сейшу по колючему кому в горле понимает, что до истерики ей в этот раз остаётся всего ничего, потому спешно закрывает глаза, чтоб хотя бы не разрыдаться раньше времени, и шепчет будто в горячечном бреду: — Я тебя люблю… я тебя люблю… я тебя люблю… делай всё, что вздумается… прошу, делай всё, что вздумается…       — Ох, бля, какая ж ты глупая, — он отстраняется от неё, тяжести крупного тела сверху уже не ощущается, но Сейшу отчего-то становится гораздо труднее дышать, она, не видя ничего с закрытыми глазами, невольно тянется за ним, чуть приподнимается на локтях, но вновь оказывается головой на подушке. — Ляг, успокойся.       А она не может успокоиться, задыхается от ощущения того, что он всё ещё в ней, всё ещё добр и нежен настолько, чтобы со всей осторожностью убирать пальцем с её губ тихие сдавленные всхлипы.       — Хочу запомнить тебя такой, — тихо произносит Дракен и, собрав её локоны с подушки, укладывает их на грудь, едва её прикрывая. Да, так лучше, так что-то происходит в ней — что-то ещё, кроме невыносимого желания двигаться и давиться мыслями о том, что это всё наконец-то случилось, и дальше падать уже просто некуда. Что-то тёплое происходит. Что-то похожее на жар ладоней, вынутых из рукавиц прямо на морозе. Что-то отдающее ароматом фруктового пирога в январе. Что-то напоминающее о лете. Что-то напоминающее о счастье. — Какая ж ты красивая, Сейшу. Так люблю тебя, так хочу…       Она думает ответить ему, как положено отвечать в таких ситуациях, да хотя бы просто поблагодарить или улыбнуться, но её пьяный мозг сходу выдаёт первое, единственное и самое главное беспокойство:       — Только не бросай меня. Не бросай, пожалуйста.       — Да куда ж я от тебя теперь денусь.       Он вновь прижимается к ней, заставляет выгнуться от первого плавного движения, шепчет на ухо слова, одно другого ласковей — Сейшу понятия не имеет, откуда Дракен их знает, и почему именно ей все они достались, но она закрывает глаза, под веками ей видится июль — и это, кажется, хорошо.