Белее луны (1 часть)

      — Ты не умеешь читать, Соён? — спросил генерал.       — Нет, господин, — ответила девушка, скромно потупив взор, но из-под опущенных ресниц всё же посматривала на густо исписанный его рукой лист бумаги. — И писать я тоже не умею.       Генерал, хмыкнув, отложил в сторону лист и глянул на неё свысока, будто ожидал, что каждый в его поместье, даже мальчишка, что натирал полы в коридоре, должен уметь читать и писать.       — Почему? Ведь здесь есть школа, в которой учатся дети бедных людей и слуг, — воистину глупейший вопрос он задал этой девочке, которая с самого рождения была обречена (именно обречена, так он сказал в своих мыслях) прислуживать в его доме. Но она, разгладив юбку на коленях и чуть склонив голову к плечу, кротко улыбнулась и объяснила:       — Господин был очень щедр, организовав когда-то школу в посёлке, все до сих пор воздают хвалу господину за то, что он был настолько добр, чтобы нанять преподавателей, которые теперь обучают детей бедняков. Но кому как не господину знать о том, что девочку учат только в том случае, если она родилась в богатой семье. Поэтому я не учусь. Но я и так благодарна за то, что меня оставили здесь, при доме, а не отправили работать в поле, как моих подруг.       Генерал поднялся с места и, подойдя к окну, осмотрел ту часть своих владений, что была видна его взору.       — И чем ты занимаешься в доме, Соён?       Девушка, наконец, тоже осмелилась поднять голову и сразу встретилась с его взглядом. Генерал мельком подумал, что у неё очень красивые глаза, и было бы обидно, если бы эти глаза смотрели на землю и сорную траву в поле.       — Так же, как и все: прибираюсь, слежу за порядком в доме и во дворе, готовлю. А ещё я занимаюсь шитьём и шью очень неплохо. Мой отец слёзно просил вашего управляющего оставить меня, потому что было бы жаль, если бы пропали такие руки. К тому же заказывать одежду у портных дорого, а мне платить не нужно совсем или можно ограничиться минимальной наградой. Я шью для вашего управляющего, для его детей, для господина Бин, его жены и их…       — Не утруждай себя, я понял, — прервал её генерал и вновь подошёл к ней. Слишком близко подошёл и заметил, что она снова провела ладонью по своей юбке и едва заметным движением получше подоткнула её под колени, будто боялась, что он случайно наступит и запачкает её одежду из очень дешёвой ткани — явно не из той, из которой шились наряды для жены господина Бин, старого друга семьи.       — С этого дня ты будешь шить только для меня. Ты согласна, Соён?       Вот опять глупый вопрос. Зачем он спросил это? Неужели думал, что услышит отказ от своей служанки?       Девушка склонилась к полу, коснувшись лбом натёртых до блеска досок.       — Да, господин, я согласна, благодарю вас за эту милость.

***

      Дракен совершенно бессовестным образом загибает угол страницы чуть ли не до половины и закрывает книгу. Сейшу, которая не дышала, кажется, на протяжении всего времени, что он читал, наконец вздыхает шумно и глубоко и, издав разочарованный стон, с нескрываемой тоской в голосе спрашивает:       — Почему ты прекратил на самом интересном?       — Потому что глава закончилась, — отвечает Дракен, явно довольный собой. — И это вообще-то ещё не самое интересное. Чувствую, дальше там такая хуйня начнётся, что только успевай закрывать рот да подбирать слюни, сопли и слёзы… ну, короче говоря, обложку ты видела, чего я тебе рассказываю.       Сейшу видела — именно из-за обложки она бы сама никогда эту книгу в руки не взяла. Но вот уже пятую ночь она спешит забраться в постель с ноутбуком, ведь Дракен говорит, что книгу эту ей ни в какую не даст, а вслух читать станет только в том случае, если увидит за её спиной подушку, на которую она, Сейшу, должна будет сразу после звонка уложить свою красивую головку и уснуть, как хорошая девочка. Уснуть сама, без таблеток. Пятую ночь она слушает историю о человеке, который долгое время служил верой и правдой своей стране и правителю, но однажды в результате придворных интриг попал к нему в немилость, был отправлен на самую границу — якобы на службу, а на самом деле — в ссылку, потерял жену и ребёнка, а в конце концов вернулся в свой старый дом в забытой богом глубинке — и там он встретил странную девушку-служанку, которая, едва он успел переступить порог, подарила ему полевые цветы и уже не выходила у него из головы и из сердца. Пятую ночь Сейшу переживает и томится ожиданием, саму себя забывает на то время, пока Дракен читает. Пятую ночь она оправдывает себя тем, что ей интересно именно саму историю слушать, а не голос Дракена.       Он небрежно отбрасывает книгу на свою разобранную постель, потом тянется за стаканом и пьёт, а Сейшу всё сверлит взглядом злосчастную обложку с дурацкой картинкой, типичной для большинства женских любовных романов.       — Ты вот знаешь, что… — осторожно начинает Сейшу. — Я бы с удовольствием послушала и следующую главу тоже. Она ведь наверняка небольшая и времени займёт всего…       — Нет, — обрывает её Дракен. — Хорошего понемногу. Так-то я бы тебе эту сраную книжку за пару ночей прочёл, и ты была бы счастлива. А мне-то что потом делать? Под каким предлогом посмотреть перед сном на твои зелёные глаза и мокрые волосы? — Сейшу даже немного злится на него — за то, что он, совершенно не скрывая, говорит такие смущающие вещи, и на себя — за то, что горячеет кожа на щеках и груди от его взгляда. И от его слов. — Чего сразу примолкла, блондинка?       Зачем он такое говорит? Вот зачем?       Она бы не молчала… ну, честно, не молчала бы, если бы не было у неё дикого желания прямо сейчас спрятаться хоть куда-нибудь или, напротив, оторвать взор от клавиатуры, посмотреть в глаза Дракену, который в ожидании замер по ту сторону экрана, и высказать то, что она думает и чувствует, открываясь вновь другому человеку, который этой непривлекательной, неприятной ни на вид, ни по сути открытости вообще-то и не ждёт.       Мысленно скомкав самые важные слова и бросив их небрежно за собственное сердце, как за старый пыльный тёмный шкаф, она тщательно подбирает новые, по её мнению, невероятно искренние.       Невероятно. Искренние.       — Я… я благодарна тебе за то, что ты проводишь со мной время и пытаешься как-то меня развлечь, — Дракен лишь вздыхает тяжко, поняв, что кроме общих фраз этим вечером от неё ничего не услышит. — Я счастлива, что у меня есть такой друг, как ты. Ты помогаешь мне и не просишь ничего взамен. Но ты правда не должен всё это делать. Я знаю, ты вновь сейчас скажешь о том, что тебе это труда не составляет и даже самому нравится проводить своё личное время вот так, со мной, но ты…       Но ты… что?       »…делаешь только хуже, потому что я привыкаю к тебе с каждым разом всё больше и больше».       Это ты, глупая, хотела сказать? Это?       Сейшу вдруг запинается — она чуть было не ляпнула то, что Дракену знать было вовсе не обязательно. Как не обязательно знать о том, что она каждой мыслью о нём предаёт Хаджиме. Скоро вообще дойдёт до того, что ей будет стыдно даже писать Хаджиме сообщения. Конечно, он их не прочтёт уже никогда, но Сейшу представить не может, что поступает с памятью о нём так подло — пишет ему, самому своему любимому, о том, как он ей необходим и как сильно она по нему скучает, но тут же думает о другом…       — Я хотела сказать, что не стоит тебе больше тратить столько времени на меня, — вываливает она на одном дыхании, а потом добавляет: — Мы просто друзья и всё! Зря ты вообще тогда позвонил мне. Не нужно было. Правда, не нужно. Ты и так всегда со мной — и когда мне плохо, и когда хорошо, не нужно ещё и…       — Ты и представить себе не можешь, Сейшу, как сильно мне хочется быть с тобой рядом тогда, когда тебе действительно хорошо, — медленно произносит Дракен, до этого спокойно выслушивающий невнятное её страдание, сдавленное чувством долга и стыда.       Сейшу на несколько мгновений застывает каменной статуей, и ей теперь даже всё равно, что Дракен смотрит, наконец, в её распахнутые глаза, цвет которых искажён и камерой, и электрическим светом, но они такие же, такие же, такие же — зелёные-презелёные, и формой как сладкий миндальный орех, и с ресницами светлыми и пушистыми, которых ему хочется коснуться хоть кончиками пальцев, хоть губами. Да, он-то знает абсолютно всё о её глазах. Если бы Дракен имел представление о существовании параллельных вселенных, он бы наверняка высказал предположение о том, что в одной из них сам является знаменитым профессором и преподаёт в каком-нибудь мировом университете дисциплину под названием «Зелёные глаза Сейшу Инуи».       У неё трясутся руки, когда она сбрасывает звонок и захлопывает крышку ноутбука (решает продать его на следующий день, от греха подальше, но об этом забывает сразу же). Сейшу понимает, что даже не попрощалась с Дракеном, просто в очередной раз повела себя, как истеричка, надумав чёрт-те что из-за единственной фразы, в которую Дракен наверняка вкладывал совсем-совсем-совсем другой смысл. Но какой тогда?       Она вцепляется в свои волосы, потом в колени — давит их пальцами, скребёт ногтями кожу, пытаясь слабой болью отвлечь себя от мыслей, которые теснятся в её голове. В конце концов с тихим отчаянным стоном заваливается на постель и быстренько выключает лампу, потому что ей кажется, что только темнота её от этого сумасшествия спасёт. Не спасает. Становится только хуже.       Она должна как-то объяснить Дракену, насколько плохо ей бывает порой. Из-за него же. Из-за него.       Поговорить. Надо с ним серьёзно поговорить. Но он ведь посмеётся. Он всегда смущает её и смеётся. Ничего, это можно пережить. Она не станет уходить от разговора, заикаться и мямлить тоже не станет, она скажет ему прямо: «Дракен, не делай подобного больше, не поступай со мной так». Но он же обязательно усмехнётся и спросит: «Как именно, так?» А потом ещё добавит вот это вот своё: «Блондинка».       Блондинка.       Блондинка.       Отвратительно. Она не хочет, чтоб её так называли. Она не хочет быть такой. Отрезать бы к чёрту эти волосы, да вообще обрить голову, чтоб не осталось во внешности ничего указывающего на то, что она женщина. Да, наверное, именно это и надо сделать — тогда, может, и мысли её очистятся от всякой ерунды. Сейшу обнимает свои плечи, прижимая к груди светлую косу, и чуть не плачет: волосы — это ведь то самое красивое, что есть у неё и что она в себе действительно любит и всегда любила, даже когда в пятнадцать лет попросила Хаджиме отстричь их.       А Дракен наверняка сейчас сидит и думает, что же на неё опять нашло. И рядом с ним книга, которую он читал ей, чтобы ей просто не было одиноко вечерами. Ох, Сейшу, Сейшу…       Ну вот что она опять наделала? Хоть беги, честное слово…

***

      И она старательно бежит от него всю следующую неделю, не отвечая на его звонки, лишь вечером отправляет короткое сообщение о том, что работы много, отвлекаться некогда, но она всё успевает, в мастерской всё в порядке, и у неё тоже всё хорошо. Ответные сообщения Дракена читает на следующий день к обеду, чтоб он не подумал, что она этих его сообщений ждёт. А она теперь ждёт их больше всего на свете.       Сейшу понятия не имеет, как можно смотреть в глаза человеку, который читал ей вслух каждую ночь несколько дней подряд. Это вообще реально — остаться друзьями с тем, кто читает тебе по ночам? Сейшу теперь уверена: это просто невозможно. Она попала в страшную зависимость от его голоса, от рук, перелистывающих страницу за страницей, от секундных пауз, когда он набирал в грудь побольше воздуха и читал немного с другой интонацией, чуть хрипло и устало, но так успокаивающе, от его редкого взгляда, брошенного на экран, чтобы проверить, не уснула ли она, и от улыбки, тронувшей губы — нет, пока не уснула, но ещё немного и будет клевать носом, потому что сон уже залёг мягкими тенями в уголках её глаз и пригрелся на чуть оголившемся из-за сползшей мужской рубашки плече.       Она замучилась ждать его, замучилась думать о нём, замучилась натыкаться взглядом на каждую его вещь в мастерской, замучилась брать его кофту вместо своей, когда нужно было добежать до кафешки за обедом, замучилась вспоминать главы из книги и представлять, что же будет дальше — и с бедной маленькой швеёй Соён, и с ней самой, Сейшу. В этих бестолковых мучениях незаметно проходят последние дни, и Дракен наконец появляется в мастерской одним совершенно осенним, холодным, дождливым, слякотным утром. Сейшу, до этого несколько раз безуспешно пытавшаяся согреться горячим чаем, вдруг понимает — ей нужны были его тяжёлые шаги за дверью, а вовсе не кипяток, — и сама не замечает, как вскакивает с места и замирает в ожидании, когда же он войдёт. Запоздало вспоминает, что у Дракена вообще-то нет повода радоваться встрече с ней, ведь она поступила совсем не хорошо тогда, когда сбросила звонок и даже не попрощалась, да и потом, когда игнорировала его сообщения и звонки, а и сама не позвонила ни разу. Но он будто этого всего не заметил, или общался с какой-то другой, хорошей и доброй Сейшу, потому что сейчас, зайдя внутрь, смотрит на неё и улыбается совершенно по-доброму. — Сейшу, привет! Наконец-то разобрался с ремонтом. Думал, ещё неделя, и ёбнусь там окончательно. Соскучился по тебе. А ты тут в работе совсем закопалась, да? Бедная моя… Ну, щас вдвоём всё разгребём за полдня. — Она и не может не улыбнуться тоже, кивает и стягивает грязные перчатки. — Видела, что на улице творится сегодня? Фу, бля… но погодка как будто специально для тебя по заказу.       Сейшу, конечно, видела. Как она могла не видеть и не промёрзнуть до костей в октябре? Хоть не так уж и холодно было пока, да и на ней несколько слоёв одежды.       — Почему для меня?       — Ты же любишь ливни, грозы и всякую другую непогоду.       — Ну не осенью же.       — А когда? — посмеивается Дракен и разводит руки, будто приглашая в объятия, а потом говорит: — Иди-ка обниму тебя, что ли.       — Летом, — тихонько отзывается Сейшу и несмело подходит к нему.       — Летом, да… как я мог забыть.       Летом.       А Дракен принёс с собой осень и дождь — от него пахнет осенью и дождём.       Кажется, она готова всем сердцем полюбить осень.       — Я вот говорила, что пока тебя не было, всё здесь шло хорошо, и у меня тоже… — начинает Сейшу, едва соображая, как же ей быть потом, после того, как она скажет то, что так давно хотела ему сказать. — На самом деле я наврала. Мне было плохо. Очень плохо. Без тебя.       И за эти слова, и за печальный взгляд с тёплой июньской зеленью в глубине она обнята крепко-крепко и дважды поцелована в макушку. Сейшу, прижавшись к его груди, даже шевельнуться боится, лишь незаметно ведёт пальцами по выпуклому шву на плече его кожаной куртки, и даже дышит через раз, стараясь сохранить в памяти запах, который и так давно знает наизусть. Сейшу не может в точности описать, что именно она чувствует, когда её обнимает Дракен — кажется, что-то подобное она должна была чувствовать, если бы её обнимал родной отец. Но с ним ей не очень повезло, однако, повезло с Дракеном, который умеет обнимать так, что можно не бояться вообще ничего на свете. Он самый сильный и самый родной сейчас, он никуда не денется, не пропадёт, не исчезнет, и Сейшу даже задумывается на мгновение, не потому ли она так привязалась к нему, что увидела в нём человека, который не уйдёт. Нет, не в этом дело. Не в этом. Сейшу притирается щекой поближе к его сердцу, которое стучит размеренно и спокойно, совсем не как глупый октябрьский дождь за дверью. Она из этого домашнего осеннего тепла выползать совсем не хочет, но Дракен легонько похлопывает её по спине, потом проводит рукой по мягким волосам, заботливо и нежно устраивая ладонь на затылке, а после чуть отстраняется и расстёгивает свою куртку.       — Глянь, чего привёз тебе, — он достаёт из внутреннего кармана книгу, ту самую, и в реальности она выглядит совсем старой и потрёпанной, но оттого почему-то ещё более интересной. — Забрал у девчонок, у них всё равно до жопы таких книжек — любят они почему-то всё вот это вот… про любовь. Дочитаешь сама. Я ж знаю, что тебе книга понравилась, а меня ты слушать почему-то уже и не хочешь вроде как…       Сейшу, успевшая уже взять в руки книгу, что на считанные секунды сохранила между страницами его тепло, вдруг вскидывает на него горестный и почти испуганный взгляд.       Нет.       Нет-нет-нет, сама она ни в коем случае не станет её читать. Вовсе не хочет она её читать сама, да и не будет эта книга такой интересной, если её не продолжит читать Дракен.       — Я хочу, — шепчет она. — Очень хочу, чтоб ты дочитал эту книгу для меня…       Он вместо ответа притягивает Сейшу к себе за плечи, забирает всю целиком, несопротивляющуюся и ослабевшую, обратно в горячие объятия и, вытащив её светлую косу из-под ворота его же собственной кофты, старой-престарой, которую она зачем-то надела, хотя он вообще-то давно хотел выкинуть, вновь любовно оглаживает слабо заплетённые пряди — то с осторожностью заправляет тонкий, как пёрышко, локон ей за ухо, то костяшками пальцев пробегает по пробору, то вдруг зацепляет резинку с маленьким красным пластмассовым цветочком, с трудом перебарывая неудобное, неуместное, болезненное желание стянуть вниз эту самую резинку, а дальше — и старую поношенную кофту, и рубашку, и даже то, что под ней, чтоб осталось перед ним обнажённым чистое светлое веснушчатое лето с рассыпавшимися по плечам волнистыми волосами и книгой в руках. Нет, лето не замёрзнет так в октябре, уж как-нибудь он, Дракен, своё лето согреет — крепкими натруженными руками, жаркими поцелуями и словами нежными, которые он копил так долго, не веря, что однажды кому-то сможет их сказать.

***

      Если бы некоторое время назад Соён сказали, что она будет жить в доме господина в комнате, в которой когда-то только прибиралась, она бы не удержалась — рассмеялась бы звонко. Кто же знал, что всё так переменится в её жизни, и она, застыв на пороге, будет осматривать с благоговением большую светлую комнату, которая теперь по воле господина принадлежит ей.       Днём ранее господин пришёл к ней — без предупреждения пришёл, и Соён мысленно похвалила себя за привычку быть чистоплотной и прибираться каждый день. Он окинул взором её каморку, в которой чудом мог расположиться ко сну один человек, и которая явно не была предназначена для того, чтобы в ней занимались рукоделием, едва поморщился и суровым тоном приказал Соён собрать вещи. Брать их с собой не велел, ведь есть для этого другие слуги, однако, Соён решила, что переносить в новое жилище ей особо нечего, кроме пары смен одежды да швейных принадлежностей, увязала всё в узелок и с ним пришла туда, куда велел господин.       Отец посматривал на господина недобро, но приказал дочери слушаться и исполнять все его прихоти. О каких прихотях шла речь, Соён не знала, по её личному уверению она умела всего-то ничего: чисто прибираться в доме, мести дорожки во дворе, готовить да шить, больше ни на что не были способны ни её руки, ни её голова.       — Нравится тебе здесь?       Генерал возник будто ниоткуда, Соён вздрогнула от испуга и всё-таки неловко ступила в свою новую комнату.       — Да, господин. Благодарю, господин. Но вы зря так заботитесь о простой служанке, мне было вполне уютно в моей прежней комнате. К тому же теперь все домашние будут говорить о том, за что от вас такая милость ко мне.       Он на это её замечание только фыркнул. Глупая девчонка — вовсе не заботился он о ней.       — Никто ничего говорить не будет. Ты теперь в роли моего личного портного, а раз так, то жить должна поблизости и работать в нормальных условиях, я ведь не хочу носить абы что, сшитое кое-как на коленях в кромешной темноте. От домашних работ с этого дня ты тоже освобождена.       Вот этого Соён уж точно не ожидала. Да, генерал однажды помог её донести тяжеленые вёдра с водой до кухни. Да, он порой приглашал её к себе просто чтобы побеседовать. Да, встречая её на улице, он останавливался, на глазах у всей деревни приветствовал её, словно она знатная госпожа, и разговаривал с ней по дороге домой. Да, он был к ней гораздо более внимательным, чем к другим слугам. Но то, что он освободит её от работы… да это как будто самое настоящее оскорбление для неё… да это как будто она не умеет работать хорошо… да это…       — Благодарю, господин, — едва слышно произнесла она и низко поклонилась ему, даже слишком низко, потому что из её узелка вдруг выпали старенькие ножницы, которыми работала когда-то её мама и которые передала ей по наследству вместе с подушечкой булавок.       — Что это такое? — Генерал поднял их и рассмотрел со всех сторон. — Ты ими работаешь? Хм… хм… завтра поедем в город, купим ткани для меня, а для тебя — новые швейные принадлежности. Этим работать невозможно.

***

      Она не была в этом доме… сколько? Год? Два? Кажется, с тех самых пор, как переехала в первую свою маленькую дешёвую квартирку, в которой они потом жили вместе с Хаджиме. А домой она так и не вернулась, хоть отец говорил, что она ещё прибежит обратно, поджав хвост, когда её «любимый» попользуется ей и потом отшвырнёт, как ненужную вещь. Он вообще-то был совсем не против её переезда, он, можно сказать, был очень даже рад, что она уходит из дома, но не мог не сказать гадость напоследок — за это Сейшу на него не злилась, но видеть его больше не хотела примерно никогда. С мамой отношения были гораздо лучше — Сейшу порой приходила к ней на работу в конце смены, а после они прогуливались по торговому центру или сидели в каком-нибудь уютном кафе, разговаривая о том, о сём. С того момента, как пропал Хаджиме, эти встречи прекратились: Сейшу неосознанно ограждала себя от общения с чужими людьми, допустив к себе только Дракена. Каким образом мама стала чужим человеком, она не знала.       В этот раз случилось странное — мама позвонила Сейшу незадолго до дня её рождения и пригласила отметить дома, по-семейному. По-семейному. Сейшу знала, что её семья умерла в первый раз — вместе с Акане, во второй — вместе с Хаджиме. Она постеснялась спросить, о какой семье говорила мама, ведь ей стыдно было даже отказать ей в этом приглашении — парой дней ранее Сейшу поддалась на уговоры Дракена и согласилась отметить день рождения вдвоём в каком-то ресторанчике, в котором готовили поистине божественные бургеры. Дракен тогда, в конце своей пригласительной речи, от которой ему, кажется, было ещё более неловко, чем Сейшу, тоже сказал это вот — по-семейному. «Да что ты теряешь, Сейшу? Пошли? Посидим вдвоём по-дружески. По-семейному. Ты уж мне считай, что сестра». Она просто не могла взять и просто так сообщить Дракену, что их посиделки в честь дня рождения отменяются. Да и не хотела, если честно. Поэтому попросила прощения у мамы и сказала, что обязательно заедет через несколько дней.       Прежде, чем постучать в знакомую дверь, Сейшу вдыхает глубоко-глубоко, будто пытается на одном этом вдохе прожить те самые несколько часов, которые должна провести в квартире родителей (а ведь когда-то она жила здесь). Она ждала, что дверь ей откроет мама, но открывает почему-то отец и почему-то неудобно приобнимает её за плечи, а потом уже здоровается с ней и быстро поздравляет с прошедшим днём рождения. С днём рождения. Интересно, он радовался, когда она родилась? Радовался, когда держал на руках её, совсем ещё крохотную? Она не думала, что увидит его настолько состарившимся за эти два года, как когда-то и не думала о том, что её перестанет волновать жизнь родного отца. Думает ли он о ней теперь хоть иногда? Вспоминает ли?       Мама почти не изменилась, разве что нажила ещё пару морщинок в уголках глаз, да и только. Расцеловав дочь в обе щеки, она берёт из фруктовой вазы, наполненной крупными персиками, один и даёт ей, велит перекусить, пока сама закончит с обедом. Персики куплены этим утром на рынке, самые дорогие, сладкие и сочные — прощальный дар лета. За ними сходил папа — после этих слов Сейшу слышит шуршание газеты, которую тут же разворачивает отец.       — Не стоило, — словно извиняясь, тихо произносит Сейшу, но всё равно пробует персик, вдохнув перед этим сладкий аромат бархатистой кожицы.       Сладкий. И правда.       — А что это за парень привёз тебя?       Мама. Сейшу даже улыбается, вспоминая о том, что окна кухни выходят прямо на улицу, и мама всегда очень любит смотреть, что там интересного происходит.       — Это Дракен, мой друг.       Мама, хоть до этого очень увлечённо хлопотала у плиты, оборачивается и награждает Сейшу одобрительной улыбкой — видимо, Дракен ей понравился более чем. А вот отец, недобро усмехнувшись, вдруг спрашивает:       — Дракен? А имя у него есть? Вечно эти прозвища… такое чувство, что ты общаешься не с людьми.       Сейшу становится до невозможного обидно. «Те, с кем я общалась и общаюсь, гораздо более человечны, чем ты», — хочет ответить она, но проглатывает это, решает не расстраивать маму, которая была рада тому, что семья, наконец, в сборе спустя такое долгое время.       — Кен… Его зовут Кен.       Странно. Она поняла, что вообще ни разу не называла Дракена по имени, и теперь его имя, произнесённое ею вслух, казалось отчего-то и совершенно незнакомым и вместе с тем каким-то очень родным.       — Кен. Друг. Очередной. — Заключает отец, в три слова ловко уместив и отношение к друзьям Сейшу, и к ней самой, и к её жизни. Он даже не выглядывает из-за газеты, хоть Сейшу так хочется посмотреть в его глаза в этот момент.       — Коллега, — поправляет его она. — Мы работаем вместе в мастерской.       — В той самой мастерской, ради которой ты бросила учёбу в университете?       — В той самой. Да.       Она знает, что сейчас начнётся, поэтому готовится молча выслушивать то, что отец думал о ней, но не мог сказать на протяжении двух долгих лет.       Звякают за спиной тарелки — мама не сумела скрыть волнение.       — Ты ведь можешь просто порадоваться за нашу Сейшу, — тихо попросила она. — У неё есть замечательное полезное увлечение, ставшее её работой, и есть замечательный друг, который ей помогает.       — Порадоваться? Ха! — Отец парой резких движений складывает газету и отшвыривает её на стол — едва ли не в вазу с персиками. — А чему мне радоваться? Тому, что единственная дочь когда-то связалась с этим Хаджиме, с этим бандюганом?       Мама как-то странно всхлипывает и, с громким стуком ставит на стол миску с салатом, быстро вытирает руки о передник и, обернувшись, виновато глядит на дочь — ей было стыдно за отца, и это саму Сейшу почему-то убивало.       — Ну прекрати, это же наш Хаджиме, он такой хороший мальчик, и к тому же прекрасно учится в университете.       Мама.       М-а-м-а…       Мама говорит о нём в настоящем времени, и Сейшу становится страшно, потому что она сама тоже постоянно хочет говорить о нём в настоящем времени, однако, запрещает это себе, чтоб не сойти с ума.       — Хорошим мальчиком он был лет до восьми, а потом всё, как отрезало — уже тогда стало ясно, что ничего толкового из него не получится, — слова эти, как пощёчина лично ей, и отец, гаркнув, аж привстаёт с места то ли для того, чтобы донести до неё что-то ещё более неприятное, то ли для того, чтобы рассмотреть поближе её стыд. — Свалил этот придурок, какое счастье! Наверняка нашёл себе какую-нибудь получше и поумнее. Как я должен чувствовать себя, если так поступили с моей единственной дочерью, хоть она и дура? Радоваться должен? Радоваться? А когда эта единственная дочь находит себе ещё одного друга, у которого на лице написаны грядущие пятнадцать лет в колонии, я тоже должен радоваться? Когда эта единственная дочь вместо того, чтобы пригреть свою задницу в кредитном отделе какого-нибудь банка, бросает университет, хотя ей осталось всего ничего, и выбирает грязный гараж чёрт-те знает где, то мне — мне! — что делать?       Сейшу думает, что просто задохнётся от слов, которые хочет сказать ему в ответ и которые застряли в глотке крупными режущими камнями. Но она представляет, чем закончится этот так и не начавшийся обед, если она решится вывалить на отца ту отвратительную рвоту, которую копила в мыслях уже много лет. Нет, она не сможет сделать этого при маме, поэтому просто на выдохе произносит:       — Пап, не надо…       — Не надо. Не надо! Если б ты не вела себя, как мужик, может, и по-человечески бы у тебя всё было. Может, и нашла бы себе кого получше, чем эти двое.       — Пап…       — Чего? Не прав я разве? Не ты ли всё время поступала, как тебе вздумается, пользуясь вседозволенностью, которую мы тебе предоставили, потому что жалели, как единственную оставшуюся дочь, и надеялись, что ты будешь хоть немного похожа на Акане? Тьфу, чёрт! Просто нужно было воспитывать тебя жёстче. Да хотя бы выпороть один раз так, чтоб тебе и в голову не пришло мотаться с каким-то парнями непонятно где.       — Ну так давай сейчас, пап. Я даже сопротивляться не буду, правда.       Он замолчал. И это молчание — есть именно молчание человека, которому вдруг позволили то, на что он в течение долго времени не мог решиться, но, даже получив разрешение, всё равно оказался слаб из-за своей убогой трусости.       Мама замирает у кухонного стола, стискивая в руках несчастное полотенце — она, видимо, уже попрощалась с мечтой о спокойном семейном обеде и теперь готовится к тому, что через несколько минут останется совсем одна на этой кухне с приготовленными собственными руками вкусностями и большой вазой спелых персиков. Делать ей больно Сейшу не хочет, потому, в который раз проглотив всё, что высказал отец, заставляет себя улыбнуться, по-детски подобрать пальцем салатный соус с края тарелки, и, глянув на мужчину, сидящего напротив, по-доброму спросить:       — Как дела на работе, папа? Всё хорошо?       — Неплохо.       Обеду суждено состояться. Тихий, не в пример громом разразившемуся перед ним разговору, дополняемый лишь едва слышным постукиванием палочек да осторожными просьбами передать общую тарелку и графин с фруктовым лимонадом, он напоминает встречу трёх совершенно незнакомых друг другу людей, случайно оказавшихся за одним столом — и Сейшу отчего-то этому рада. Не поднимая глаз от своей тарелки, она представляет, каким мог быть этот обед, если бы была жива Акане.       Допустим. Предположим.       Сейшу допускает и предполагает — это так смело для неё именно сейчас, именно в родительском доме, именно когда она сидит напротив отца.       Акане жива. Хаджиме, следовательно, тоже, ведь он бы ни в коем случае не стал жертвой, если бы был рядом с Акане. А он был бы. Он бы непременно добился её, да и она бы сдалась очень быстро, если бы увидела, каким он стал взрослым и красивым, и умным, и смелым, и… Да, Акане уж точно бы мигом забыла о разнице в возрасте, увидев двадцатидвухлетнего Хаджиме. Сейшу воображает — они сидят вдвоём за этим же столом, а родители не могут нарадоваться, глядя на такую красивую пару. Она сама — тоже здесь, правда, у неё в жизни изменения самые минимальные: всего лишь нет уродливого пятна на лице, и ещё она не стала поступать в университет просто потому что незачем, ведь в этом идеальном будущем Хаджиме не потянул её с собой за руку. Зато она продолжает работать в мастерской и продолжает тайно любить Хаджиме, только говорить об этом ему, конечно, не собирается, чтобы он был счастлив, и Акане была счастлива.       И все были бы счастливы.       Отец уходит, не дождавшись чая — говорит, что у него есть дела и вернётся он поздно, очевидно, тогда, когда дочери уже не будет дома. Сейшу искренне благодарна ему за это одолжение, но, глянув на маму, понимает — та совсем не хотела его ухода. Семейный обед всё-таки оказался не таким, каким она его представляла. Может, так оно и должно было случиться. Может, у мамы в жизни всё должно быть именно так — наполовину. Но Сейшу становится очень жаль её заботливых рук, убирающих со стола грязную посуду, поэтому она, внезапно вспомнив кое-что особенное и приятное, говорит:       — А знаешь, чего бы мне на самом деле сейчас хотелось, мам? Помнишь, когда я была маленькая, вы с Акане делали те разноцветные пирожные с кремом и кусочками фруктов внутри? Давай сделаем их сейчас? Вместе.       Сейшу уже и не помнит, когда в последний раз готовила еду не просто для того заставить себя поесть. Но вот она смотрит, как мама чистит и нарезает персики, сама же аккуратно раскатывает тонкие лепёшки из рисового теста, и ей кажется, что она вернулась в совсем далёкое прошлое, в котором были живы все, кого она любит. И она сама жива тоже.       Откровенно говоря, пирожных ей совсем не хочется, а ведь сладкое она ела почти год назад, хоть раньше и нескольких дней прожить не могла без конфеты или шоколадного батончика. Но сейчас Сейшу с благодарностью принимает половинку нежного десерта — мама сказала, что самое первое нужно обязательно съесть пополам, — и, откусив, даже глаза прикрывает от того, насколько ностальгическим оказывается вкус персика со сливочным кремом.       — Тот твой друг, который привёз тебя… он очень симпатичный, — говорит вдруг мама и едва улыбается. — И… он вроде бы обнял тебя перед тем, как отпустить сюда? Я видела в окно. Он кажется таким заботливым.       Сейшу не сразу понимает, к чему и зачем это сказано, а, поняв, испытывает стыд такой, будто ей только-только исполнилось тринадцать, и мама пытается поговорить с ней о мальчиках. Это Акане любила секретничать с мамой, Сейшу же росла диким цветком у обочины и радовалась, что на неё обращали не так уж много внимания, и что у неё этих смущающих разговоров не было. Она, глупая, не знала главного — подобный разговор настигнет её гораздо позже, когда ей вот-вот исполнится двадцать три.       — Да, возможно, так оно и есть, — будничным тоном произносит она в надежде, что мама сама поймёт, что подобная тема сейчас неуместна, да и вряд ли для неё, Сейшу, будет уместна в этой жизни.       — Да нет, не «возможно», а «точно», я-то знаю.       — М-м-м, прям чувствуется жизненный опыт, мам.       Звучит, как упрёк, и Сейшу захлопывает рот. Лишь бы мама не стала вдумываться в эти её некрасивые слова.       — А то, — весело отзывается она, но после замолкает, и это молчание Сейшу необъяснимым образом пугает. — Хаджиме ведь не вернётся, Сейшу. Не вернётся, ты знаешь?       Чёрт возьми. Чёрт возьми. Чёрт возьми!       Не вернётся. И она предпочла бы этого не знать.       Мама искренне верила, что Хаджиме ярким солнцем явится со дня на день и объяснит своё внезапное исчезновение как-нибудь совершенно просто и логично. Мама надеялась, что он и Сейшу ещё будут счастливы и, встретившись вновь, конечно, сразу же забудут о разлуке длинной в целый год. Мама была уверена, что где-то там у него всё хорошо, он жив и здоров. Но вот теперь мама убеждает Сейшу, что она его уже не увидит, и Сейшу думает, что ему, Хаджиме, наверное, было особенно больно умирать в памяти человека, который ждал до последнего. Она-то сама давно перестала его ждать, хоть и продолжала писать сообщения в диалог с ним.       — Знаю.       — А жизнь идёт дальше. Это ты ведь… это ты ведь тоже знаешь, милая?       — Да.       — И очень сложно жить, когда рядом с тобой никого нет. Точнее, сложно жить, когда ты намеренно отказываешься от возможности быть счастливой с другим человеком. С другим мужчиной. Ты понимаешь меня, Сейшу?       Пора это прекращать. Сейшу, набравшись смелости, поднимает взгляд от разделочной доски, на которой раскатывает очередной кружок теста, на этот раз почему-то превратившийся в некую кривую кляксу, и смотрит прямо в глаза матери.       — Да, я понимаю, о чём ты говоришь. Но я не могу просто взять и забыть того, кто составлял всю мою жизнь. А если однажды случится невозможное, и я забуду, то всё равно не хочу крутиться среди чужих людей, искать кого-то на замену, цепляться хоть к кому-нибудь просто для того, чтобы было с кем спать и к кому возвращаться домой, или того хуже — случайно прикипеть душой к человеку, понять, что он действительно мне нужен, безуспешно пытаться завоевать его внимание, но в итоге отчаиваться и вновь искать, искать, искать, ходить от одного к другому — это всё… это всё так мерзко, мам. Я не хочу. Да и не могу. Я всегда буду помнить Хаджиме.       Мама кивает, будто понимает что-то, но Сейшу знает — ничего она на самом деле не понимает, у неё ведь не отмирала часть сердца из-за того, что человек, которого она любила, уходил из жизни.

А как же Акане?..

      — Дай-ка я расскажу тебе одну историю, — начинает мама, откладывает нож для фруктов, садится рядышком с Сейшу и, отряхнув со стола мучную пыль, ставит на краешек локоть и подпирает щёку ладонью. Мама сейчас такая мечтательная. Светловолосая и мечтательная. И Сейшу даже кажется, что она вдруг стала гораздо моложе, чем есть на самом деле. — Когда-то давным-давно я была влюблена в одного мальчика, мы вот тоже знали друг друга с детства, как вы с Хаджиме. Только мы почему-то сразу понимали, что поженимся, когда вырастем, и нам было до того приятно осознавать это и жить в нашем маленьком счастье, что мы ни на кого вокруг и внимания не обращали. Время шло, мальчик превратился в прекрасного юношу, я тоже подросла, и мечты о будущем стали уже не мечтами, а почти реальностью — я понимала, что нам остаётся всего лишь доучиться в школе и найти какую-никакую работу, чтобы обеспечивать себя и не зависеть от родителей. Но случилось что-то невероятное — он полюбил другую. Я не понимала, как он мог так измениться ко мне, и почему его новая девушка называла меня дурнушкой, и он вместе с ней тоже. Сколько слёз тогда было пролито, ты и представить не можешь. Я пыталась поговорить с ним, но он меня будто и знать не хотел. Потом моего папу, твоего дедушку, пригласили сюда на работу, пообещали ему хорошее место, и мы всей семьёй переехали в эту страну — тогда я плакала уже из-за того, что прощаюсь с прошлым. Я помню, как перед отъездом виделась со своим возлюбленным и сказала ему о том, что уезжаю, и ещё о том, что достаточно одного его слова, чтобы я осталась. Конечно, меня бы никто не спросил, и я бы не осталась при всём моём желании, но мне хотелось, чтобы он знал — я на это способна. А я и правда чувствовала, что способна сбежать из самолёта в последний момент и остаться с ним, если бы он попросил. Он не попросил. Я уехала. Мне тогда было пятнадцать. Папе сказали, что остаться здесь следует на год-полтора, ну, максимум, на два, но, как ты понимаешь, мы задержались здесь насовсем. Я продолжила учиться, ходила в школу и на курсы, учила язык. Конечно, была белой вороной среди местных, но всё же нашла новых друзей и познакомилась с твоим папой. С ним я поняла, что любовь может быть иной — более зрелой, что ли. Конечно, я вспоминала того парня, которого любила когда-то, с грустью вспоминала и порой даже жалела, что мне так и не удалось увидеться с ним в самый-самый последний раз непосредственно перед отъездом. Но сердце человека так устроено, Сейшу: оно очень сложно отпускает любовь, а, если уж отпустит, то не остаётся свободным слишком долго — сердцу необходимо, чтобы в нём кто-то жил. Мы с твоим папой дружили, потом стали встречаться, а после ошарашили родителей тем, что собираемся пожениться. Мои родители были не рады, почему-то считали моего избранника недостойным человеком, да и создавать семью, едва закончив школу — не самое хорошее, что можно придумать в жизни. Однако, мы были полны решимости и знали только то, что очень любим друг друга и по отдельности жить уже не сможем. У меня появилась Акане. И, знаешь, получилось так смешно: когда я мечтала о том, какие у меня родятся дети, я представляла, что мальчики будут похожими на папу, а девочки — на меня. Так и вышло — Акане оказалась светленькой, как ангелочек. У меня не было никакого опыта ухода за детьми, я всегда боялась как-то навредить ей и старалась предугадать заранее, чего ей захочется и отчего она может заплакать. Может, из-за этого она и выросла такой нежной… Но всё было бы хорошо, если бы не одно событие. Акане тогда было всего два года, и я вовсю была занята ею и ни на что не обращала внимание. Однажды твой папа позвал меня к телефону и сказал, что на том конце провода какой-то незнакомец говорит на другом языке — на моём родном языке. Ох, в тот момент я больше всего хотела забыть этот язык, чтобы не понимать ни слова из того, что говорил мне человек, которого я давным-давно любила. Не знаю, как он достал наш телефонный номер, и что вообще с ним случилось, но он говорил такие вещи, такие вещи, Сейшу… Он сказал, что заберёт меня обратно, если я захочу, что он понял свою ошибку, что он любил меня всё время разлуки, что он пожалел о своём поступке. Он сказал, что сделает всё для меня. Он сказал, что нам даже будет, где жить, что он прилично зарабатывает, и нам хватит буквально на всё — у меня не было сомнений в его словах, потому что он был из достаточно обеспеченной семьи, в которой, конечно, никто не считал последние деньги. Он обещал… сколько он всего обещал. И это при том, что мы с твоим папой жили очень скромно, родители нам почти не помогали, да мы бы и не приняли помощи, сам старались обеспечивать себя и растить Акане — помню, как мне даже приходилось готовить на продажу вот эти самые пирожные, чтоб иметь возможность купить ей новое платьице или красивые сапожки к зиме. А он… сколько он всего мне обещал по телефону, ты и представить не можешь, Сейшу. Однако, я так разозлилась на него тогда — я кричала прямо в телефонную трубку самые плохие слова и сказала, чтоб он больше никогда не звонил мне, что я замужем и у меня есть дочь, и мы счастливы втроём без всяких призраков из прошлого. Он успел надиктовать мне свой номер на тот случай, если я передумаю и захочу вернуться к нему. Я не записала этот номер, но запомнила его с первого раза и, кажется, на всю жизнь, а потом, ночью, плакала оттого, что он так поступил со мной. Потом мы с ним увиделись. Он приехал сюда, снова позвонил мне и попросил о встрече. Ты сейчас можешь меня осуждать, Сейшу, но я не смогла отказать. Я пришла вместе с Акане, конечно, потому что мне не с кем было её оставить, и когда он увидел её, он был в таком шоке. Говорил, что не поверил мне, когда я сказала про ребёнка, но теперь видит эту замечательную девочку, так похожую на меня, и понимает, что потерял нечто гораздо большее. Он вновь предлагал мне уехать с ним, он говорил, что сейчас приехал на несколько дней с отцом по работе, но готов забрать меня прямо сейчас. Вместе с Акане. Я вновь отказалась. И тогда он спросил, почему я в таком случае пришла к нему, а я не могла ответить. Я так и сказала: «Не знаю». Потом, когда я вернулась домой, где меня ждали обычные мои ежедневные дела и несколько заказов на пирожные, я подумала, а правильно ли я поступила? Может, стоило ещё тогда, когда мне исполнилось пятнадцать, просто вырваться из самолёта и побежать обратно, в наш старый дом на той улице, которую я помнила с самого раннего детства. Может, и стоило. Но потом Акане потребовала к себе внимания, и я поняла — нет, она для меня гораздо важнее. Вечером домой с работы вернулся твой папа, мы ужинали всей семьёй, смотрели телевизор, и день в целом был таким же, как и всегда. Возможно, какая-то часть меня и хотела, вооружившись детскими воспоминаниями, вернуться к тому человеку, но я посмотрела на твоего папу, который спал рядом со мной, потом на тихонько сопящую во сне Акане, и поняла, что никто мне, кроме них, не нужен. Пусть прошлое остаётся в прошлом.       У Сейшу ощущение, будто её ледяной водой окатили раз, другой, третий, и дальше — до тех пор, пока она не окоченела на месте и не потеряла возможность не то что говорить, даже мыслить внятно. Мама лишь скромно улыбается и вновь берётся за работу — образцово ровными кусочками нарезает мякоть персика, а потом, глянув на совершенно кривую заготовку для пирожного, которая у Сейшу получилась таковой из-за волнения, с нежностью дотрагивается до плеча дочери и тихонько говорит:       — Милая, это никуда не годится. Стоит переделать, если ты хочешь, чтобы получилось не только вкусно, но и красиво.       Жизнь бы переделать так, как этот несчастный кусочек окрашенного в нежно-розовый цвет теста.       — Мам, я не знаю, что сказать. Я уверена, что что-то нужно сказать. Нет, я чувствую, что что-то нужно сказать, но у меня слова не подбираются.       — Ну и не надо их подбирать, пусть себе лежат и отдыхают где-нибудь. Я рассказала это тебе не затем, чтобы услышать что-то в ответ, а затем, чтобы ты поняла — жизнь порой складывается так, как мы того не ожидаем, она полна трудностей и боли, но нет таких испытаний, за которые мы бы не получили достойную награду.       — Награду?..       — Ага, награду. Причём часто случается так, что, когда эту награда оказывается у нас в руках, мы её не замечаем.       Сейшу знает наверняка — если бы что-то такое и было в её руках, она бы точно заметила. Разве что время ещё не пришло.       Не боясь испачкать волосы мукой, Сейшу обхватывает ладонями голову, пытается хоть как-то сдержать внутри рвущиеся прочь дурные мысли.       А как бы поступила она, если бы Хаджиме появился вдруг спустя несколько лет? Конечно, это невозможно, но… как бы она поступила?       — Мама, а ты никогда не думала о том, что если бы вернулась к тому парню, всё у тебя в жизни было бы иначе? Возможно, лучше…       Она не хочет обижать маму. Не хочет говорить, что тогда ей не пришлось бы переживать смерть дочери и измены мужа. Ей немного стыдно уже за то, что она произнесла это слово — «лучше». Лучше, чем сейчас.       — Думала. Больше скажу — я продолжаю порой об этом думать. Но только лишь для того, чтобы поблагодарить себя за то решение, ведь если бы я уехала с ним тогда, совершенно в никуда, у меня бы не было моей замечательной, мой любимой красавицы Сейшу.       Действительно, её бы не было. А Акане жила бы сейчас в другой стране, говорила бы на другом языке и никогда бы не попробовала эти вкуснейшие пирожные из рисового теста. Хаджиме бы не был влюблён в неё без памяти, его сердце было бы свободно — вот только Сейшу это было бы всё равно, потому что она бы просто не родилась.       — Я люблю тебя, мам. Так люблю, ты знаешь?       Сейшу и вспомнить не может, когда в последний раз обнимала маму — наверное, это было в каком-то совсем уж далёком детстве, где не было той огромной стены между ней и родителями.       — Конечно, знаю, глупенькая, — говорит мама, прижимая её к тёплой своей груди. — И я очень-очень сильно люблю тебя. — Она вдруг отстраняется, но только лишь для того, чтобы мягко убрать светлые, как у неё самой, пряди и заглянуть в глаза дочери. — Ну, а теперь рассказывай: твой друг Кен — он нравится тебе?       Чёртовы сложные вопросы в лоб. Чёртов доверяющий тон и взгляд глаза в глаза. Чёртово, чёртово, чёртово бессилие!       — Дело в не в том, нравится он мне или нет, ведь каждый раз, когда я вспоминаю… да, нравится, очень нравится, — Сейшу корит себя за то, что так и не смогла удержать последние слова, и они вылетели вон, будто птицы, которым едва-едва приоткрыли дверцу клетки. — Но это в сущности и не важно! Я не хочу, чтобы он когда-нибудь узнал об этом и стал думать обо мне плохо. К тому же я наверняка знаю, что я для него друг, и только. Такой, как он, никогда не захочет чего-то с такой, как я.       — И что же в моей прекрасной дочери плохого, из-за чего с ней рядом не может быть мужчина, который ей нравится, м?       — Ой, да посмотри на моё лицо, мам! — в сердцах бросает Сейшу. — Ну кому, кому, кому приятно будет видеть его рядом с собой?! — Нет, это совсем не то, что она хочет говорить маме, да и никому вообще. В конце концов внешний дефект — это настолько ерундовая проблема по сравнению с тем горем, с которым она, Сейшу, не расстаётся уже почти целый год. Она нехотя отворачивается, сама отказывается от утешающего материнского прикосновения, хватается за свою некрасивую заготовку из теста, комкает и отбрасывает в сторону. — Извини. Извини, пожалуйста. Дело вовсе не в лице, а в дурной голове и дурном характере — я знаю, я помню, папа говорил. Извини.       — Мне жаль, что мы с папой не смогли исправить всё. И папа тоже жалеет об этом. Знаю, для тебя всё выглядит совсем не так, но, поверь, он очень страдал из-за того, что не имел возможности помочь тебе.       «По-моему, он больше страдал из-за того, что не имел возможности помочь себе», — хотела было сказать Сейшу, но промолчала.       Нет, она не любит отца. До сих пор.       — Если я скажу, что любящий человек вовсе не замечает изъяны, и что на самом деле ты — самая красивая девушка, ты ведь мне не поверишь? — Сейшу, усмехаясь, прячет взгляд и качает головой. — Но вот с тем, что нет ничего вкусней, чем эти пирожные, которые мы с тобой приготовили вместе, ты наверняка спорить не будешь, — мама укладывает их в коробку, закрывает крышкой, ловким отработанным движением перетягивает верёвочкой и завязывает идеальный маленький бантик. — Думаю, Кен согласится со мной, когда съест хоть кусочек. Не лишай его возможности попробовать нечто самое вкусное и самое красивое на свете, Сейшу. Пожалуйста. Это может сделать его счастливым. И тебя тоже.       — О чём ты говоришь, мам?       — О персиковых моти, конечно, они ведь волшебные, — пожимает плечами мама, двигая к ней коробочку. — А ты о чём подумала, милая?

***

      Вообще-то Дракен отпустил её сегодня на весь день, но Сейшу, сидя в автобусе и придерживая на коленях коробочку с пирожными, думает, что он, наверное, обрадуется, если увидит её этим вечером в мастерской — а он будет там сидеть до позднего-позднего вечера, она уверена.       Он обрадуется, однако, всё равно несколько раз спросит, зачем она вернулась, ведь могла бы провести время с родителями. Скажет, что она глупая. Его глупая Сейшу. А потом они будут пить чай, говорить о всяком, и Сейшу, как будто между делом, попросит Дракена во время звонка перед сном прочитать ей не одну, а сразу две главы.