Часть I. Глава 2. Белка в колесе (i часть)

      Люди с именем Иегова не могут позволить себе совершать преступления. Слишком много свидетелей.

      24 марта, вторник, 4:23.       Раздается оглушающий звон колоколов, звучащий словно с неба или галлюцинацией в ушах. Перед глазами церковь, поросшая лианами шипов, доски строения намокли и потемнели от дождевых капель, золотые купола будто проржавели, покрылись столетней копотью. Тёмно-серое, металлическое, почти чёрное небо без облаков куполом висит над головой; кресты уходят в бесконечность небесной черноты. Сгоревшие пепельные деревья развеваются на ветру. Туман окутал всё перед глазами, могильные кресты расколоты, цветы на каменных плитках склонились к земле и иссохлись. Вдалеке вырисовывается мраморный склеп, сверху которого сидит ангел с бесовским личиком и маленькими крылышками.       Белая молния ударяет в крест на одном из куполов — Мила рефлекторно закрывает глаза и уши от яркой картинки перед глазами и громкого звука.       Трава под ногами обуглилась, превратилась в приглушённо-бирюзовый пепел, алые и пыльно-розовые цветы упираются бутонами в землю.       В окнах церкви загорается свет, и библейские сюжеты на витражах становятся более зловещими и мрачными, Милу начинает магнитом тянуть к зданию. Девушка медленно продвигается по сухой земле, иногда ступая по хрустящим листьям.       Вот Мила перед огромной деревянной дверью, сверху которой золотистый крупный крест. Вдали всё так же колокола и тихое птичье щебетание. Девушка оборачивается и видит бесконечный бескрайний аспидный лес, простирающийся вокруг церкви.       Дверь с громким и противным скрипом отворяется, и на Милу сразу падает тёплый шафрановый свет, исходящий от хрустальной люстры и небольших подсвечников по сторонам зданий. Девушка оглядывает церковь изнутри — никого нет, скамейки пусты, даже какого-то бытового шума не слышно. Мила тихо проходит дальше по левому нефу, минуя картины эпохи Возрождения и скульптуры милых ангелов, свисающих со второго этажа, подходит к алтарю и осматривает лежащую на нём книгу. Золотой коймой окружена обложка тяжёлой книги, словно приклеенной к антично-белому корпоралу; Мила смотрит в угол открытой страницы — Откровение Иоанна Богослова, глава тринадцатая. Девушка закрыла книгу и считала по резным впалым буквам «Библия».       — Сомневалась, что будет Библия? — раздаётся позади приглушённый мужской голос. Мила смотрит через плечо — высокий священник в сутане с короткими рукавами и со светлыми волосами стоит в метрах пяти-шести от девушки. Мила словно в рот воды набрала: ответ на вопрос не лезет в горло.       — И как тебе во сне? — он подходит ближе и вонзается серо-голубыми глазами в девушку. Мила мысленно проводит ассоциацию: она уже видела такой цвет, когда просыпалась рано утром и за окном бледнело тёмное небо; когда смотрела на полупрозрачную водную гладь на море, в которой отражался голубой цвет, или когда увидела около здания поликлиники клумбу с незабудками.       — Во сне? — почти шёпотом спрашивает Мила, отводя взгляд в пол.       — Именно, — отец берёт в руки серебристую чашу с налитым в неё алым алтарным вином. Делает мелкий глоток и ставит чашу обратно. Грубой рукой с парой шрамов и, кажется, ожогов он дотрагивается до подбородка девушки, внимательно смотрящей на него — наклоняется настолько близко, почти нос к носу, и одаряет Милу сладким винным поцелуем. Губы сплетаются с чужими, вкушая нежность кожи — быстрый поцелуй заканчивается горьким послевкусием.       И Милу будто ударило током, будто отбойным молотком постучали прям по ушам или будто стая разъярённых львов в миг издала оглушающий рёв — она выбегает из церкви и устремляется в сторону леса. Туман сменился на грозу и открыто буйный гром: чуть ли не по девушке вдаряет фиолетовая молния, сжигающая траву и цветы. Позади восстаёт красная луна, а вместе с ней и кучные облака, закрывающие собой небо — удар за ударом, разряд за разрядом. От раскалённого воздуха становится трудно дышать, электричество бьёт по земле прям за Милой, словно подгоняя её бежать быстрее.       Разворот — и девушка снова оказывается в церкви. Перед ней священник, положивший руки в карманы, наблюдающий за бессмысленными попытками бегства. Он вглядывается в Милу исподлобья и ехидно ухмыляется.       Девушка предпринимает ещё одну попытку убежать из сна — распахивает дверь и снова убегает в сторону леса. За ней клубом грязевого дыма спускается чернота, заставляя Милу бежать быстрее. Теперь вместо молний и грозы девушку преследует полчище крыс, жалобно пищащих под ногами — девушке остаётся не оборачиваться и закрыть глаза. Пищание резко затихает. Наступает игривая тишина.       Глаза распахиваются — церковь. И тот же священник, стоящий со вскинутой бровью и немым вопросом на лице.       — Бог любит троицу, сбегай в третий раз, — со смешком предлагает отец, складывая руки на груди.       — Я тут так и буду бегать, как белка в колесе? Как выйти из этого сна? — Мила повышает голос и почти подлетает к священнику, сверля того разгорячённым взглядом.       — Хм, я знаю только один способ, как выбраться из…       — Я не собираюсь самоубиваться! Выпусти меня из этого ебучего сна! Выпусти! — девушка бьёт руками в грудь отца, выкрикивая просьбу покинуть сон. Из глаз тонкими ручьями вытекают слёзы, пока хрупкие руки цепляются за чёрную плотную ткань сутаны. Рыдает навзрыд, утыкаясь заплаканным лицом в широкую грудь. Закрывает намокшие глаза и слышит позади неразборчивое шебуршание, словно ткань развевается на ветру — Милу со спины будто окутывают крылья, а шум, до этого отдающийся в ушах, медленно сходит в тишину.       Девушка слышит где-то вдалеке, видимо, за окном, размеренное движение машин и сигналы клаксонов. Выбравшись из одеяла, Мила поворачивается посмотреть на время — четыре сорок семь утра, до подъёма на работу чуть больше двух часов; девушка бесшумно выдыхает и встаёт с постели, а дальше, хлюпая босыми ногами по полу, продвигается в ванную.       Заглянув в зеркало, Мила ни капли не удивилась: сине-фиолетовые мешки под глазами, поверх них размазанные тени и осыпавшаяся тушь с ресниц, запутанные в некоторых местах волосы и помятая рабочая одежда — девушка, придя домой, первым делом, кажется, уснула.        Закатав рукава рубашки, Мила набирает в руки ледяную воду и умывает лицо; по коже проплывает волна ощущений, но быстро холодок сходит с лица, и на смену ему приходит успокоение. Мила распутывает волосы, снимает одежду слой за слоем: брюки, носки, рубашка и нижнее бельё — всё это летит в рядом стоящую стиральную машину.       Девушка встаёт в душ и включает горячую воду — огоньком по телу проходится чуть ли не кипяток. Наконец Мила расслабляется. По ванне распространяется сладкий запах арбузного геля для душа, а в голове тем временем зреет мысль — кем был тот парень из сна? Он вёл себя крайне странно, да и характер сновидения нельзя было назвать обыденным. Мила отлично понимала, что спала, и два раза пыталась сбежать, что, конечно, у неё не выходило. А тот священник тоже знал, что сам во сне, что девушка во сне, и он же её оттуда вытащил. Какова вероятность, что это был не сон, а его более реалистичная версия? Может, тот парень владел сном Милы и вошёл в него просто так; и крылья, которые окутывали девушку, тоже не давали покоя. Ангел? Да не может быть. Но с другой стороны — если это всего лишь сон, тот парень может быть кем угодно, хоть Богом, хоть ангелом, хоть демоном.       Привычка размышлять о вселенских вопросах вошла в жизнь Милы с класса шестого: она думала об учёбе, о скучной алгебре и непонятной геометрии, о красивых мальчиках и надоедливых девочках.       По коже в последний раз протекает гель для душа, с длинных волос по спине и пояснице стекает шампунь — Мила выходит из душа и накидывает на тело шелковистый серый халат.       Время на часах — пять девятнадцать утра. Девушка высматривает что-то в окне, параллельно покуривая макинтоши Мэта — за горизонтом высобождается из плена тьмы солнце, вокруг которого пурпурно-розовыми волнами плывут облака. Полумесяц постепенно бледнеет, унося за собой россыпь блестящих звёзд, где-то небосвод ещё королевского синего цвета, переходящего в лавандовый, а дальше — яркая фуксия рассвета и нежные оттенки лилового. Яркий свет в окнах напротив переливается от жёлтого до тыквенно-оранжевого; Мила выдыхает едкий никотин и пытается вдохнуть полной грудью — горечь проскакивает по лёгким и успокаивает утреннюю тревогу. 7:30.        Полчаса до работы. Мила последний раз окидывает взглядом отражение: хвост на бок, спадающие на лицо короткие пряди, чёрная обтягивающая водолазка и бежевые классические широкие брюки, а под ними — тяжёлые камелоты. Положив в рот ягодную жвачку, девушка выходит из дома.       В восемь ноль две по московскому времени Мила оказывается на месте. Как обычно — пара посетителей-жаворонков, странные взгляды с их стороны и масляный запах с кухни. Сегодня девушку встречать некому: она пришла на работу самая первая. Ладно, Бог с ним с Мэтом, от него можно ждать чего угодно, даже часового опоздания на работу, но вот Нэн, несмотря на конец света, ядерную войну или нашествие саранчи, всегда приходит вовремя. Но Миле, честно, не до размышлений об опаздывании коллег: гости требуют еду.       За первым столиком сидит пара — у официантки флэшбек — эти посетители катастрофически похожи на пару Эйба и Молли. Только парень кажется большим нахалом, чем владелец ресторана. У Милы отпадает всякое желание связываться с посетителями — хотя девушка кажется вполне приятной особой.        — Я тебе говорю в сотый раз — никуда ты завтра не пойдёшь. Либо сидишь дома и слушаешься меня, либо проваливаешь, — из этого куска разговора официантка в голове собирает образ гостя, и по правде говоря, образ этот уже мерзкий.       — Но почему ты позволяешь себе пропадать хер знает где, не писать и не звонить мне? А потом я узнаю, что ты в баре с парнями своими тусил, — девушка, хоть и крайне огорчена поведением бойфренда, старается сохранять спокойствие и не повышать голос; тем более, на дворе раннее утро, ссориться в такое время не хочется совсем. Но, видимо, такой установки придерживается только девушка.       — Потому что. Я могу себе позволить гулять на широкую ногу, а от тебя я не знаю, что ожидать. И вообще, блять, не компостируй мне мóзги, дел и так дохуя, — оттого, насколько сильно парень закатил глаза, у него чуть не треснул череп. Девушка неловко поджала губы и опустила глаза в пол.       — Доброе утро! Что будете заказывать? — если бы Мила знала, с кем заговорила… Не в плане, что этот гость супер-мега-ультра-крутая-и-важная-шишка, в плане —       — Мамашу твою на гриле, блять. Принеси водки какой-нибудь, две рюмки, побыстрее, — мысленно глаза официантки округлились до размера десертного блюдца. Мысленно.        Мила быстро удаляется, не желая лишний раз контактировать с гостем; уже стоя на кухне и наливая Онегина мелкими каплями, официантка слышит обрывистые куски разговора пары:       — Почему она там будет? Ты специально ходишь постоянно на какие-то тусы, чтобы с этой шалавой увидеться? — девушка старательно проглатывает свою злость в горле, комом подходящую ко рту.       — Там будет много девушек, что ты, блять, цепляешься к одной?        — Ты знаешь почему, но каждый раз делаешь вид, что забыл.       — Лис, сука, я тысячу раз извинился, а твой злоебучий злопамятный мозг всё помнит!        — Ах, извините, сеньор Айв, что я помню Вашу измену!        — Вот именно, тебе извиняться, блять, и надо. Я извинялся на коленях, пока готовил завтрак, пока мы ебались, и пока водил тебя по этим ебучим ресторанам, а ты срала на меня с высокой колокольни. Я с ней не буду спать даже под дулом пистолета, так что ебало закрой и не ревнуй!       Так называемся Ли́са громко сглатывает, к накрашенным глазам поступательно подкрадываются слёзы, которые та старательно сдерживает. Девушка, шумно всхлипывая, выходит в уборную. Мила, в тихую подслушивавшая этот диалог, перед тем, как выйти к посетителю, смотрит на висящую над дверь Божью Матерь и тихо молится, чтобы «сеньор Айв» не отпиздил её прям там.       — Ваш заказ. Доброго дня, — поизносит бегло официантка и, улыбнувшись от боли, сразу отходит от столика.       — И Вам, — на удивление спокойно произносит посетитель, грозным взглядом в спину провожая Милу.       «Пронесло» — произносит внутренний голос, когда официантка уже возвращается на кухню. Видимо, Божья Матерь помогла. Мила ещё пару минут стоит в тишине, обсуждая сама с собой странную пару в зале, размышления особо ни к чему не привели, а вошедшая в кухню Нэн выбила из мыслей.       Коллега выглядело не столько напуганной, сколько разгорячённой и злой; это было видно по нахмуренным бровям, плотно сжатой челюсти и покусанным губам, так же скатавшейся в районе брюк рубашке и нервно дёргающейся ноге. Из Нэн слова тащить не приходится, она сама всегда начинает диалог.       — Какой-то уёбок хочет с тобой познакомиться, — грубым голосом произносит официантка, убирая спадающие волосы за ухо.       — Тогда почему ты такая злая?        — Почему он делает это через меня? Прикинь, блять, я шла сюда, когда ко мне подошёл этот утырок и схватил за галстук, — начала Нэн, а пейзаж ситуации начал вырисовываться в голове Милы.       Часы на руках показывают точно — семь сорок три утра по Москве. Ступая по лужам ногами и хлюпая водой, Нэн приближалась к ресторану. В наушниках играет никто иной, как Савченко, в карманах мятная жвачка и пара чужих сигарет, а на чистом костюме ни пятнышка — всё сложилось так, как хотелось того девушке. Хоть небо и закрылось от земли тучами, а вместо сухого асфальта под ногами сырая каша из серой крупы — Нэн чувствует себя, словно летом; почти порхает до «Супп Нивы», ощущая себя полубогом.       Позади раздаётся пара грубых шагов. Официантка услышала их отчётливо, несмотря на громкую музыку и наушники с шумоподавлением — резко оборачивается, и перед глазами предстаёт мужчина в строгом сером костюме, в выглаженной рубашке, блестящим серым галстуком на шее и странным значком на пиджаке: словно позолотой на металле изображён город в пожаре. Руки в карманах, гуттаперчевая походка и постоянное нарушение зрительного контакта — всё это выражает некую нервозность мужчины.       — Вам что-то нужно? — громко спрашивает Нэн, останавливаясь вблизи незнакомца так, что между ними остаётся сантиметров семьдесят.       — От тебя нет, — наконец мужчина вытаскивает ладони из карманов и складывает руки на груди. — От твоей подруги — да.       — Тогда почему сами к ней не сходите? Боитесь первый шаг сделать?       — Боюсь спугнуть.       — Вы и так её спугнёте. Вы подошли к её коллеге и начали загадочно говорить, что что-то от моей подруги нужно — думаете, я не расскажу?       — Расскажешь. Понимаешь ли… было бы странно, если бы я просто заявился и сказал «Ты мне нравишься», поэтому я решил, что будет безопаснее и человечнее, если ты сначала скажешь ей, что она кому-то нравится, а потом этот кто-то, в моём лице, появится в её жизни.       — Ты что за хуйню несёшь? — Нэн вскидывает бровь и хмурит брови.       Быстро крепкие руки хватают официантку за галстук, и лица приближаются ещё ближе друг к другу. Значок становится лучше видно, и Нэн косо на него посматривает — римский храм, окружённый пламенем, и две надписи: «Веста» — сверху, «Чезаре» — снизу.       — Просто расскажи ей обо мне, — тихим грубым голосом просит незнакомец. — Пожалуйста.       — Я обдумаю это, — официантка язвительно отвечает мужчине и вырывается из лап чудовища. — Проваливай, Чезаре.       — Как видишь, я обдумала. Будь начеку, мало ли этот цезарь объявится, — Нэн закатывает глаза и лихорадочно улыбается. Официантка удаляется на второй этаж, оставляя Милу одну.       «Да ну, мудак какой-то» — мелькает в голове, но не успевает девушка развить эту мысль, как из зала доносится чья-то громкая ругань, звук битого стекла и шумом звенящий гул людей. Мила выбегает из кухни, а перед глазами картина Верещагина: Лиса, в мокром красном платье, руками закрыла лицо — заплаканные глаза с потёкшей тушью; она сидит на холодном кафельном полу с согнутыми ногами и неясно всхлипывает. Руки перебегают с глаз на живот, девушка хватается за волосы, почти их выдирая, и пытается встать, но ноги не держат и подкашиваются, вынуждая опереться руками об пол. Полупрозрачными чёрными каплями на кафель падают слёзы, ногти впиваются в гладкую поверхность, отчего Лиса издаёт сдавленный хрип.       В зале, помимо Милы и прибежавшей Нэн, стоят ещё четверо гостей, Вин и непонятная девушка рядом.       — Поддонок, — отхаркивает девушка сиплым голосом и еле сдерживает подступающую тошноту. — Хоть бы сделал это не в публичном месте, — изо рта плюхается кроваво-рвотный сгусток.        Нэн вызывает скорую, громко диктуя адрес: «Проспект Вернадского, девяносто».       — Отравил бы дома, нет, блять, надо позорить меня перед людьми, — Лиса всё ещё пытается встать, да не выходит: земля уходит из-под ног, реальность перед глазами уплывает с каждой секундой всё дальше и дальше, а Айв даже слова не скажет — молчит, как партизан.       В ушах постепенно стихает рокот и шум, позади слышатся сигналы скорой, а на стенах переливается синий и красный, смешиваясь перед глазами — девушка отключается в конец, перед этим издав вымученный стон. Лису забирают на скорой, а Мила, как стояла, словно приклееная к земле, вместе с гостями, так и стоит. А Нэн, объяснив всю ситуацию фельдшеру и двум медсёстрам, заходит в ресторан — её тут же флэшбеком возвращает на пару часов назад:       «… перед глазами предстаёт мужчина в строгом сером костюме, в выглаженной рубашке, блестящим серым галстуком на шее и странным значком на пиджаке: словно позолотой на металле изображён город в пожаре… Значок становится лучше видно, и Нэн косо на него посматривает — римский храм, окружённый пламенем, и две надписи: «Веста» — сверху, «Чезаре» — снизу.»       На мятой рубашке Айва точно такой же значок, только металл кое-где проржавел. Нэн скрывается на кухне, захватив с собой Милу.       Металлическая дверь громко хлопает, в тёмной комнате, больше похожей на палату в психбольнице, горит холодная лампочка, одиноко свисающая с бетонного потолка. По мягким белоснежным стенам рассеивается грубый свет, а две сидящие за столом фигуры отбрасывают тени с ветвистыми рогами по бокам головы. У парня справа — Айва — по лицу, видимо, камаз проехался: скрипящие друг об друга зубы, беспокойно бегающие глаза и дёргающаяся туда-сюда нога. У блондина слева, кажется, тревожности нет: руки с кольцами неряшливо лежат по бокам, глаза прикрыты — неужели спит? Растрёпанные светлые волосы, как опилки на магните, торчат то туда, то сюда. Парень протяжно зевает, чем вызывает у Айва надменный смешок.       В комнату входит тот самый незнакомец, просивший Нэн рассказать о нём Миле — он будто обескуражен, в замешательстве и непонятках. Громко хрустит пальцами и машинально почёсывает нос.       — Нужно брать обеих, — бурчит мужчина, сев на стул, больше похожий на трон, и облокотившись на край стола. — Ворона и скарабея.       — А сапфир? — грубо спрашивает Айв.       — А с сапфиром разберешься сам. Ты её отравил — ты и разбирайся, в наши планы это не входило, — парирует незнакомец.        — Костян, ну что за хуйня? Мы ж работаем вместе, хули я должен один это разгребать?       Ловко рука «Костяна» хватает мятый галстук. Лица сближаются, и становится хорошо видно метровые синяки под глазами Айва, вьющиеся мелкие волосы и разбегающиеся глаза, дёргающиеся в попытках прервать зрительный контакт.       — Я не «Костян», во-первых, — переходит на нежный и тихий голос, — во-вторых, мы о таком не договаривались. Сам кашу заварил, сам её и расхлёбывай. — расслабленные глаза «Костяна» еле отрываются от шоколадных глаз Айва.        — Понял, …Керн, — с некой неприязнью произносит «кудряшка», а в голове вполне резонный вопрос: «Нахуя нам эти фальшивые имена, если и настоящие ничего так? И зачем в ресторане все берут эти имена?». Впрочем, ответ Айв никогда не узнает.       — На тебе скарабей, на мне ворон, — обращается Крис к блондину слева, — Тоха, блять! — Керн щёлкает пальцами перед носом блондина, отчего тот вздрагивает, ударившись коленом о стеклянный стол. Тоха потягивается, громко зевает и жмурит глаза от яркого белого света.       — На мне же вообще никого не было, а на тебе был скарабей. Почему поменял? — блондин укладывает щёку на руку и прикрытыми глазами смотрит на Керна.       — Планы поменялись, — остро отвечает «Костян», отводя взгляд в белую стену. Быстро промаргивается и наконец снимает тёмно-бордовый пиджак, вешая тот на подобие трона сзади.       — Понял, — практически безэмоционально говорит Тоха и отворачивается от собеседника, наверное, досыпать.       — Почему ты называешь его Тоха, а сам просишь себя по фальшивому имени кличить? Я, значит, девчачья группа, ты — бог кельтский, а он… просто Тоха? У него же есть имя — Энтони, почему ты его…       — Ты его видел вообще? Он хоть Энтони, хоть Тоха, хоть Пискарь Иваныч — вообще всё равно, как его называют. А меня по статусу нужно по имени звать, — интересно то, что за всё время диалога не было произнесено ни слова. Керн поджимает губы и снова щёлкает пальцем в воздухе — на стеклянном столе всплывает пыльно-розовая бутылка Круга* и три бокала шале. Золотисто-розовое шампанское игристо расплывается по прозрачным стенкам, тихо шипя. Пузырьки щекочут нос, когда Айв и Керн делают небольшие глотки. Сладость ложки мёда, капель сока диких ягод и раздробленный лист пиона смешиваются в горле, оставляя за собой горькую пряную дымку.       — Когда церемония будет готова — свистни, —  процеживает Айв, сделав ещё один глоток.       — Сигнальную ракету пущу, — отсылает Керн, облизывая губы, ища на уголках рта сладкое шампанское.       А Энтони нелепо делает вид, что ему не всё равно на церемонию, что он не решил давно не участвовать в ней, прокручивая в голове своей бесовской тот утренний сон с Милой.