Часть I. Глава 3. Белка в колесе (ii часть)

— Штурман! Приборы?

— Двадцать семь.

— Что двадцать семь?

— А что приборы?

даже не спрашивайте чей анекдот.

      15:27. Ресторан «Супп Нива».       Мэт, кажется, нашёл общий язык с гостями: не сказать, что они сильно тянутся к нему общаться, скорее держатся вчетвером, изредка пуская в свою компанию официантка. В правилах не сказано о том, что нельзя подсаживаться к посетителям и вешать им лапшу на уши, поэтому Мэта особо не беспокоит эта ситуация.       Гости выглядят по-разному, словно сошли с разных картин, песен и противоположных сторон света. Стоя за углом, Мила заметила первым его — парня в расписном коричнево-золотистом костюме с широкой мягкой рубашкой и брюками на высокой посадке, вот он, как показалось, сошёл с потолка Сикстинской капеллы, выбрался из песен «МЫ» и поднялся с востока, голодными глазами глядя на солнце; справа от него, в тёмно-зелёном костюме сидит болезненного вида парень, делавший по мелкому глотку воды раз в двадцать минут, туманным взглядом с юга осматривавший ресторан, мысленно слушая «Ghost» и всматриваясь в картины Пикассо; напротив сидел взъерошенный юноша, сложивший ноги в позе «Демона», одетый в неприлично расстёгнутую пёструю рубашку, слушающий по ночам «Рвоту» Эминема, смотря в сторону запада алыми, как пламя войны, глазами; а рядом, в чёрной обтягивающей безрукавке, в плотных тёмных джинсах, расслабленно уселся его друг, безжизненно рассматривая наполовину пустой бокал, прохожими принимаемый за хуманизацию песен «IC3PEAK» и за модель для витрувианского человека. Были бы тут Цезари, описали бы их точно так же.       Мэт воодушевленно что-то рассказывал гостям, особо не ожидая никакого ответа: они не выглядели как супер занятые люди, которым есть куда спешить; они выглядели, как расстрелянная баскетбольная команда.        Нэн выходит, чтобы принять заказ, посылая Милу к девушке, сидящей недалеко от парней. Гости заказывают немного, их пожелания кажутся какими-то детскими: пара молочных коктейлей и ягодное мороженое для каждого. Они сильно отличаются от всех прошлых гостей «Нивы», начиная внешним видом, заканчивая биографией с момента рождения.       Девушка, у которой Мила погребла принимать заказ, словно вышла с картин Дали, проползла сквозь тернистый слог Пирокинезиса и пришла с жаркого и палящего экватора — яркое пятно перед глазами, странное и светлое.       — Добрый день! Что будете заказывать? — наигранная улыбка не попадается в глаза гостье, та что-то агрессивно печатает в телефоне и не сразу замечает официантку.       — Ой, извините, Вин заждалась. Она, кстати, и посоветовала сюда прийти! Вот хочу у вас попробовать креветок, устриц и розовое вино Аристов, будьте добры, — Мила была уверена, что клиента будет зла и агрессивна, неожиданная дружелюбность ввела в ступор, официантка через минуту только смогла склеить буквы в слова.       — Отлично, ожидайте!        — Я, кстати, Пэм!        «Андресон?»       — Я тесно общаюсь с Вин, она хорошо о Вас отзывалась.        Мила вскидывает бровь от очередной неожиданности, записывает пожелания Пэм в записную книжку и стоит в ступоре секунд двадцать.       — Ладно, всё, не отвлекаю, — гостья раскрытыми руками провожает официантку работать дальше.       Записав заказы, Мила и Нэн удаляются на кухню. Мила чувствует себя гораздо страннее, чем в прошлые дни: невесомое чувство тревоги пробирается в район грудной клетки, дышать становится тяжелее, воздух давит на лёгкие сильнее, заставляя хвататься за ближайшую мебель, чтобы не упасть. Веки склеиваются, вспенивая окружающую действительность до мыльной пелены. Официантка трёт глаза, стараясь ухватить остатки реальности, убегающей из-под носа. Миле мерещится сзади чужое опаляющее дыхание, выбивающее мурашки из-под кожи. Снова шелест крыльев. Хлопающая входная дверь ресторана. Взгляд из-за угла. Тот священник из сна. Точь-в-точь. Жаль, что не в своём привычном одеянии.       Официантка приносит гостье заказ и, перекинувшись парой слов, отходит от её столика. Взглядом она следует за каждым движением священника, словно примагниченная вглядывается в него, лишь изредка отводя глаза в сторону. Мягкие с виду волосы золотистыми волнами переливаются при свете солнца, лучи освещают голубо-зелёные глаза, издали похожие на пейзаж небосвода и высокой травы под ним. Белый костюм и небольшая красная роза в нагрудном кармашке, высокие носки и лакированные ботинки — почти Люцифер в теле Сэма.        И Мила бы не сказала, что ей это нравится. Она совсем не понимает, почему резко начала себя так плохо чувствовать.       С туманным взглядом официантка подходит к столику — парень смотрит улыбающимся взглядом, Мила знает, что он её помнит и это всё неслучайно.       — Добрый день! Что будете заказывать? — девушка старается не подавать виду, что в глазах лишь дым, а на уме чёрти что на блюдечке. Взгляд священника будто загорается алым, он смотрит то ли осуждающе, то ли заинтересованно.       — Стакан грейпфрутового сока, пожалуйста. Не люблю вино, — говорит низким голосом парень. Мила громко сглатывает и лишь улыбчиво улыбается в ответ. Разворачивается, чтобы пройти на кухню, но задерживается, услышав голос гостя снова —       — Ты же помнишь меня? — спрашивает священник, горячим взглядом опаляя официантку со спины.        «Конечно, помню. Нахуй спрашиваешь?» — мысленно прогоняет Мила и обрачивается к посетителю.       — Да так, интересуюсь, — сквозь мягкие светлые волосы священника наружу лезут твёрдые, практически чёрные, рога. Кончики закручиваются, придавая рогам ветвистую форму, а голос уже-не-уверена-что-священника начинает скрежетать по ушам, как плохо настроенный микрофон. — Но помнишь ли таким?       Мила молчит, стараясь подобрать хоть слово — на глазах гостей и персонала у этого беса выросли рога, а голос сменился, став похожим на радио. Официантка осматривает ресторан, а посетителям, похоже всё равно: четверо парней, как сидели, общаясь внутри своей команды, так и общаются; а Пэм всё ещё ждёт Вин, нервно стуча по клавиатуре телефона.       — Опять в молчанку играешь, а потом задашь глупый во…       — Да помню я тебя, помню. Что заладил? Не каждый день демона перед глазами видишь, вот я и молчу, — бурчит Мила, складывая руки на груди, — Это реально твои рога? — официантка тянется к голове, чтобы потрогать рожки, но священник резко дёргается, не давая девушке даже приблизиться к голове.        — Реально мои рога. Но трогать не нужно, личное, — ухмыляется парень, свободной рукой приглашая Милу сесть напротив. — Тебе понравился сон? — двусмысленно спрашивает рогатый, наливая во второй стакан сок.       — Я же тебе его не приносила. И бокалы не.. ладно, я опять сплю, видимо.        — Не спишь.       — Что ты делал в моём мне?       — Гулял, — игриво отвечает священник, звеня кольцами, а Мила лишь косится на него, отпивая сок глоток за глотком. — Захотел — зашёл.        Официантка снова поворачивается, чтобы осмотреть ресторан, а картина всё не меняется. «Наверно, всё-таки сон» — не успокаивается Мила.       — Да не сон это, успокойся. Это всё вполне реально, — рогатый щёлкает пальцем в воздухе, и Мила оказывается рядом со столиком, с записной книжкой в руках, будто ничего и не было. Вновь взгляд пробегает по посетителям, но ничего нового в них незаметно, только бокалы и тарелки наполнились. — Так принесёте мне сок? Пожалуйста, — «священник» смотрит щенячьими глазами на официантку, и та, погрузившись в мысли, идёт за заказом.       — Да вы походу нашли общий язык с этим ангелочком, — комментирует Нэн ту картину, за которой наблюдала, как в музее. — Давно знакомы?       — Я его не знаю. Просто где-то на улице познакомились, вроде хороший парень, — врёт. Но коллеге пока не нужна правдивая история знакомства — собственно, Мила бы тоже предпочла её не знать. Наливание сока в стакан занятие достаточно гипнотизирующее, иначе как объяснить, что грейпфрут уже вытекает за стеклянные стенки и ручьём течёт по столу, из-за чего потом останутся липкие сладкие следы.       — Эй, Мил, ты, кажется задумалась, — из мыльных мыслей официантку вытаскивает Нэн громким хлопком ладоней прям перед носом. — Убираться будешь сама.       — Ёб твою мать! Усрала любимую водолазку.       — Мужики на тебя плохо влияют, — вбрасывает коллега, удаляясь принимать заказы в зал.       — В этот раз я купил не макинтоши, а Парламент! Двести рублей за пачку, я рот их ебал, — влетает с заднего двора Мэт, очень вовремя упомянувший сигареты.       — Я возьму парочку, — отвечает Мила, вытаскивая из открытой упаковки три сигары.       Вылетев на улицу и захлопнув за собой тяжёлую металлическую дверь, официантка медленно закуривает, подводя крохотное пламя к мягкому белому кончику. Крепкий холодный табачный дым пробирается по горлу, останавливаясь в районе лёгких, обжигает тонкие ткани — ощущение, к которому Мила привыкла за пару лет. Дымный шлейф тянется по воздуху, протягивая за собой ощутимый мотив экзотических фруктов. Под ногами раздаётся мурлыканье, взгляд вниз — Юдифь. Та белоснежная кошечка, со звонким колокольчиковым цветом глаз, так ярко переливающихся на палящем солнце с жемчужно-голубого до болотистого эфирного оттенка. Кошка присаживается у ног Милы, жалобно мурлычет и когтями цепляется за ткань брюк — лишь когда кошечка вытягивается, официантка замечает на её груди красное пятно, сходное с кровью. Но ни следа ранения, царапины или глубокой раны нет, вероятно, кровь чья-то другая.       — Сигарету не дам, — отвечает Мила на призрачный вопрос кошки, затягиваясь ещё одной порцией дыма. Кошечка ступает лапами на асфальт и, вальяжно пройдя до небольших ступенек, ложится на них. Девушка наблюдает за палящим солнцем сквозь призму шелестящих деревьев вишни и черёмухи и спадающих белоснежных листьев прям в бензинные лужи.       Вернувшись в ресторан, Мила заметила отсутствие рогатого.        «Взял и съебался? Вот чертила» — не успевает девушка развить мысль, как в дверях нарисовывается «священник», заметивший Милу, смотрящую на него из-за угла.       — Вот Ваш грейпфрутовый сок.. э…       — Антон. Мне фальшивое имя ни к чему.       «Тоха значит»        — Да, значит Тоха, — Мила постепенно привыкает к тому, что её мысли кто-то читает, особенно, если этот кто-то — демон в белом костюме, красной розой в нагрудном кармане и, словно проржавевшими, красными рогами.        А рогатый ловит себя на мысли, что не отпустит девушку на церемонию ни под какими предлогом — с чего вообще Керн решил, что этот цирк принесёт ему богатство и славу? Понятно, если б это был тонкий худенький Агнец, белый пушистый ягнёнок, явившийся на свет за конкретной целью, но губить нежные и чувствительные души прелестных девушек, не успевших побывать хотя бы в Италии, глупо и бесчеловечно. Но что говорить о человечности, когда имеешь дело с демоном: самолюбивым демоном, желающим процветания своей властной души за счёт увечья других и оправдывания этого древними обрядами.       Ему нужно привести Милу в четверг на церемонию. Завтра последний день, когда он сможет её туда пригласить. Не пригласит — сами думайте, что будет, я не спец в делах дьявольских.       Антон прикусывает губу в размышлениях, хочет обратиться к официантке — её как ветром сдуло. Пускай, так даже лучше.       — Не хочу я брать скарабея. Нужно взять кого-то получше, — говорит Энтони Керну и Айву. Те лишь вопросительно смотрят в ответ, не понимая, что тот имеет ввиду. — Не такая уж и чистая у неё душа, по сути. Керн, ты кого вообще выбрал?       — С чего ты решил, что у неё нечистая душа?       — Я бы сегодня в «Ниве». Заходил так, чисто поглядеть, что к чему у них там. Такой скарабей противный, бери кого-то другого.       — Нет, берём его и точка. Я не собираюсь менять планы ради тебя. Мало ли, что тебе там почудилось, ой — душа у неё нечистая, одежда слишком чёрная, а глаза слишком блеклые, — Тони лишь надеется, что Керн возьмёт всю работу на себя или хотя бы перекинет на Айва. — Берём и всё.       — Я не участвую, — парирует Энтони, отворачиваясь от Костяна, как обиженный ребёнок.       — Участвуешь, это твоя работа.       — Это не моя работа. Я не такой, как вы, я…       — Ой, блять, заладил. Я не такой, как вы, я не демон, а просто падший, вас даже Инокентий не любил, Господи, — Айва будто ударяет током на последнем слове, — ты к нам примкнул. Так что, пожалуйста, будь добр выполнять свою часть уговора.       — Есть огромное количество других способов получить власть, чтобы не убивать обычных девчонок! Купить чью-то душу, например, вы, в конце концов, демоны, что вам мешает наколдовать себе богатство? — злобно отвечает Тони, чем выводит Керн на сильнейшие эмоции.       — Да как ты, сука, не поймёшь! Просто получить власть, наколдовав её себе — унизительно. А когда ты приносишь в жертву невинные чистые души и получаешь их власть — это совершенно другое. В твоих руках не наколдованные богатства, а настоящие, бесценные, — Керн старается успокоить пыл, снижает уровень злости, под конец предложения стараясь говорить спокойным и размеренным голосом.       — Можно взять кого-то другого, кого не жаль! Животных или…       Керн срывается с места, обеими руками хватаясь за галстук Энтони, прижимая того к плотной твёрдой стене, отчего тот головой прикладывается к бетону. От Костяна словно срывается слой дыма, идущего от яркого пламени: тот разгорячён, зол, кажется, хочет на куски лапами разодрать Тони.        — Ты либо с нами, либо нигде, — шипит Керн, изо рта которого вырывается клубок огня, а карие глаза заливаются алым, словно сгоревшее поле с розами, наконец, засаживается свежими цветами.       — Да лучше в Аду, чем с вами, — почти задыхаясь отвечает Энтони, пока галстук на шее затягивается ещё сильнее, воздух поступает в лёгкие через раз, а сердце почти минуту бьётся по тысяче ударов каждую секунду.        — Ты про мой дом не зарекайся, тебя там с братьями ждут уже давно, — ворчит Керн, держа плотную ткань галстука в сильных руках. От натяжения руки краснеют, но не устают: Костяну не свойственна усталость и любые человеческие чувства и эмоции.       — Возвращайся туда, не порть жизнь человечеству, — Энтони не боится потерять жизнь, лишится дыхания и языка на оставшуюся вечность, Керн ему ничего не сделает, даже если очень постарается. Зачем тогда Тони подыгрывает напыщенному демону?       Резкая и противная ткань брюк быстро и неприятно проходится по лицу и носу — ловким движением коленом Керн ударяет Энтони, отчего тот складывается чуть ли не пополам, придерживаясь руками за холодную стену. На пол падают три капли крови, расплывается по лицу пот и незаметные слёзы; голубыми, почти синими, глазами Тоха смотрит вслед за выходящим из комнаты Керном — тот бросает кроткий осуждающий взгляд в сторону «ангела» и, хлопнув тяжёлой дверью, выходит из комнаты.       — Ну ты и идиот, такому барану что-то доказывать бесполезно, — Айв морщится, отвечая кому-то в голове. — Понял-понял, не баран ты.       И Антон начинает медленно продумывать план того, как сорвать церемонию и не получить за это пиздов.       Отпизженный и униженный Энтони, для Милы просто Антон, спускается на балкон девушки, откуда через занавески видно официантку. Она совсем не замечает рогатого, собственно, это только к лучшему: Тоха не понимает, зачем прилетел к Миле, зачем сейчас буквально подглядывает за ней, хотя может просто зайти к ней и поговорить. Чувство униженности разрослось в груди до размеров маяка в дали океана, а он ждёт, когда Мила заметит тусклый свет луча, отражающийся в мутной глади воды.