На белом листе

Мэтт топтался около моей парты, с негодованием упирая руки в бока. – Ты идешь или нет? Я в последний раз тебя спрашиваю, – бросил он, надувая губы. – Ты что, математику завалил? Или голова болит? Я покачал головой, не поднимая глаз. Идти в Кабинет Искусств не хотелось. Совсем. Ни капельки. И особенно после того, что я вчера услышал от Джейн. Конечно, миссис Ларсон не хотела видеть меня на выставке – а как иначе, когда моя слепота могла в любой момент подставить мне подножку? Как я мог доверять самому себе, когда даже простой пейзаж, вроде ив и озера ставил меня в тупик? Не хотелось об этом думать, но мысли сами лезли в голову, как назойливая мошкара над водой. – Передай миссис Ларсон, что мне нездоровится, – тихо проговорил я и снял рюкзак с крючка. Насчет выставки Мэтт еще ничего не знал, и я решил не расстраивать его раньше времени. – А… куда ты? – растерялся он и остановил меня за рукав толстовки. – Домой пойдешь? Слушай, может, мне тоже уйти. Хотя… Он застыл на пороге, неуверенно поглядывая на часы, висевшие над доской. В этом кабинете они всегда немного спешили, но Мэтт не знал об этом и ужасно заторопился. – Ой, я уже опаздываю, – протараторил он, выскакивая в коридор вперед меня. – Не забудь, что ты обещал мне кораблики, хорошо? Я побрел один в сторону выхода. Если бы мне на пути встретилась миссис Ларсон, моих голословных увещеваний вряд ли хватило бы на то, чтобы убедить ее, но темные круги под глазами говорили сами за себя. Редко когда мне приходилось не спать до рассвета, но в ту ночь это было именно так: я ворочался и думал об Эшли. На первый взгляд, она была самой обычной девушкой – мало ли сколько еще на свете художников носят береты, рисуют левой рукой и гуляют по заброшенным стройкам? Но с другой стороны… После обеда стало гораздо прохладнее, и я почувствовал это сразу, как только спустился с крыльца и повернул в сторону стадиона. Западный ветерок пригнал с побережья тучи, и они, сбиваясь в грозные стаи, толпились где-то над пустырем. Я долго смотрел на них, провожая взглядом, и неспешно зашагал вверх по улице. Разумеется, у меня с собой были краски, были и кисти, и даже мольберт. Если бы даже я по оплошности оставил что-нибудь дома, всегда можно было взять те «общественные», что стояли в конце кабинета – последний подарок нашей группе от мисс Грэй. Она всегда была такой доброй. Нахмурившись, я пропустил шагавших навстречу незнакомых прохожих и ускорил шаг. Холм, где мы вчера сидели, был почти единственной высокой точкой, не считая заброшенного здания, откуда можно было окинуть взглядом весь Лэйквейл и поля, уже не принадлежавшие территории городка. С тоской и досадой я смотрел на хмурившееся небо, впервые за последние несколько недель грозившее разразиться дождем. Рисовать пейзажи в такое время было не лучшей затеей, но идти в класс – куда хуже, ведь миссис Ларсон на этот раз не пощадила бы меня. Я представил, как она стучит указкой по столу и грозиться закрыть кружок за неимением подающих надежды кадров, и меня прошиб холодный пот. Нет. Лучше уж никогда этого не видеть, не заговаривать с ней, не смотреть в эти сощуренные, полные презрения глаза. Конечно, я бы только мешался на этой выставке. Ведь я ничего, ничегошеньки не знаю про реализм! – Мяу! – подумав, что мне это послышалось, я даже не обернулся, но очень скоро почувствовал, как что-то пушистое потерлось о ногу, и чуть не подпрыгнул на месте от неожиданности. – Найти? Что ты здесь делаешь?.. А где хозяйка? – растерянный взгляд блуждал по краю холма, но никто больше не показывался. – Ты одна здесь? Бубенчик на ошейнике забренчал, и котенок уселся рядом с моим ботинком. – Ты сегодня странная, – улыбнулся я, протягивая к ней руку, все еще ничего не понимая. – Слишком ласковая. – Это я ее приучила. Здорово, да? Этот звонкий высокий голос я узнал бы теперь из тысячи и, оборачиваясь как в замедленной съемке, выпустил из рук кисть. Она покатилась и замерла возле лапы котенка. Найти отпрянула, и шерсть у нее на затылке поднялась дымом. – Мяу! – фыркнула она возмущенно. – Тише, тише, – Эшли подхватила ее под живот и подняла, прижимая нос к носу. – Не бойся, это просто Джейми. Так ведь тебя зовут? Я кивнул, нервно сглатывая. Ее внезапные появления начинали пугать, и на долю секунды мне в голову закралось подозрение, что она следила за мной. Но если подумать… зачем ей это? – Послушай, а ты… Э-э, тоже порисовать пришла, да? Девушка лучезарно заулыбалась. – Так и есть. Правда, вещи внизу оставила, не дотащила. Тяжеловато. Не хочешь помочь? Я даже опешил от такой прямоты, но отказать не решился. Вместо низкого складного мольберта, что был на озере, сегодня был новый – громоздкий и тяжелый, как мешок кирпичей. – Тот для меня слишком мал, мне приходится пополам сгибаться, чтобы за ним рисовать, – пояснила Эшли. – Кстати, какой сегодня день? – Пятница, – сказал я, неуверенно поглядывая на свой пакет. Рисовать при ней было как-то неловко. Может быть, стоило уйти? Но идея побега была прервана внезапным вопросом. Эшли уселась на стульчик и достала из ящика акварель. – А почему ты не на занятиях? – полюбопытствовала она совершенно непринужденным тоном. Я не успел придумать, что ответить, так что пришлось повторить все то же самое, что полчаса назад слышал Мэтт. – Надо сидеть дома, когда голова болит, – Эшли важно тряхнула волосами. – Когда у меня голова болит, я даже в университет не хожу, – она сделала короткую паузу и продолжила уже не так жизнерадостно: – Хотя на меня так и без того, как на чудачку всегда смотрели! Глупая… Один раз меня даже так назвали прямо на экзамене. Какой позор! Она закрыла лицо руками и уткнулась в свой лист. Мы сидели в нескольких шагах друг от друга, повернувшись в разные стороны. Говоря о своем, она не переставала водить толстой кистью по розоватому фону на холсте, а я сидел, выпрямившись и перебирая в руках травинки. Все слова будто пропали, язык не поворачивался. Она ведь зачем-то говорила со мной, и ее даже не смущал тот факт, что мы были едва знакомы. Я посмотрел одним глазом в сторону ее мольберта, и она, словно почувствовав этот взгляд, развернулась ко мне лицом. – Серым рисовать слишком просто даже для дальтоника. Я тоже об этом подумала, – задумчиво протянула она. – Поэтому я взяла фиолетовый. Правда, он у меня, наверное, все равно какой-то не такой. Синий-то я не вижу. Я взглянул на ее рисунок. Вблизи он казался еще красивее, чем с расстояния в пару метров. – Это снова поле? – спросил я, не зная, что еще мог сказать. – Конечно. Нам задали рисовать один и тот же вид в разную погоду. Скажи, это ведь фиолетовый? – Скорее розовый, – нерешительно пробормотал я. – Но ничего, оставь. Так тоже здорово смотрится. – Розовый? Точно! Но ты прав, так куда лучше, – и она принялась раскрашивать с новой силой, напевая что-то себе под нос. Я не двигался с места. – Так понравилось, что не можешь оторвать взгляд? – нараспев заметила девушка, окуная кисть в воду, чтобы потом сделать брызги – капли дождя. – Но я ненадолго сегодня тут. Надо бежать в пекарню. – В пекарню? – Ну да, я… там подрабатываю. Родители не присылают мне денег, поэтому приходится самой. Она рассеянно улыбнулась. – Они у меня в Америке. И даже не звонят. Я вздохнул удивленно: она говорила так легко, не задумываясь, будто мы были давними знакомыми и встретились наконец повидаться после долгой разлуки. – В Америке?.. Далековато, – я почесал в затылке. – Да, прямо за огромным океаном. Но, если честно, мне уже все равно. Надеюсь, что однажды они обо мне услышат. – Ты сама им позвонишь? – попытка отгадать провалилась, но ее ответ меня поразил. – Они говорили мне всегда, что это невозможно, – продолжала художница, – но я верю в то, что однажды и меня тоже возьмут на международную выставку в Лондоне. Я даже опешил, поражаясь смелости этого заявления. Выставка в Лондоне была моей первой, самой наивной и самой несбыточной детской мечтой. Когда я увидел, как она проходит по телевизору, то в течение нескольких лет грезил о том, чтобы туда попасть. Даже мама тогда долго подшучивала над моей настойчивостью, но это была лишь мечта, и я быстро забыл о ней, столкнувшись с суровой и более прозаичной реальностью. И вот передо мной сидела она – девушка в клетчатом пиджаке и цветастой заколкой в ярко-серых волосах. – Ты сказала… выставку в Лондоне? – с трудом выговорил я. – Но ведь это… – Думаешь, ерунда? – она посмотрела в небо. – Знаю, так все говорят. Еще никто в меня не верил. Но знаешь, что? Зато я сама верю в себя. Думаю, это куда важнее. С этим самоуверенным заявлением было тяжело спорить, и я промолчал. Минуты три она подправляла форму деревьев на фоне, высунув язык от усердия, а потом поднялась и сказала насмешливо назидательным тоном: – Не сиди долго тут, а тот промокнешь. Дождь будет, сегодня наверняка. И, прежде чем я успел возразить хоть слово, собрала свои вещи и скрылась за вершиной холма. Я повернулся к холсту: он печально смотрел на меня своей совершенно чистой, нетронутой белой поверхностью.