В солнечный день

– Все, малявки, больше с вами никто играть не станет, – хохотал Оливер. Его так веселил чужой провал, что он согнулся пополам возле ограды стадиона, а его товарищи пританцовывали от радости и строили рожи Сэму и Мэтту. Впрочем, Сэм не особенно сильно расстроился: он попал в список одним из первых и теперь уже вовсю лелеял мысль о том, что попадет не только на выставку в Лэйквейле, но со временем и в Бристоль, а там уже и до международного уровня рукой подать. Мэтт, однако, не мог разделить его энтузиазма. Он оттолкнул Сэма, как подлого предателя, выпрямился и стер пот со лба. За ними, уткнувшись лицом в рукав и шмыгая носом, плелся разочарованный Питер. – Ты обещал мне победу, – в перерывах между всхлипываниями, упрекал он. – Это нечестно. – Да ладно! – Мэтт был уже и без того все себя от бурлившего внутри жажды мести, и эти слова стали последней каплей. – Ты ужасно играешь, Питер! Хуже девчонки! – процедил он и резко остановился, замечая меня. – Как матч?.. – начал я неловко, но его взгляд пресек всякое желание продолжать. – Я хочу пить, – заявил Мэтт после некоторого молчания. – Ты сходил за мороженым? – Нет, я… Объясню потом, – быстро сообщил я, поглядывая краем глаза на Питера, но он, кажется, ничего не понял, продолжая смотреть себе под ноги, как провинившийся щенок. – Они сделали нас. Как каких-нибудь первоклашек сделали! – простонал Мэтт, когда поле осталось позади, и победные вопли верзил затерялись в шелесте мелких листьев. Приглушенный свет падал, огибая крыши высоких трехэтажных домов, отчего все, что было нежно-зеленым, для меня становилось цвета матовой охры. Возглас Мэтта распугал готовившихся к наступления сумерек стрижей, и они взвились в воздух, поднимая ответный крик. – Провались ты пропадом, старшеклашка! Питер удивленно посмотрел на меня и заулыбался, утерев слезы. – Ты так всю округу перепугаешь, – рассмеялся он. – И пусть, пусть! Все должны знать, что в другой раз мы-то точно возьмем победу, да, Джей? – не унимался Мэтт. Я пожал плечами. – Если бы я играл… И разве он не сказал, что не будет больше с вами соревноваться? Мэтт скептически нахмурился. – Они всегда так говорят, – тихо вставил Питер, – но потом все равно приходят. – Вот-вот, потому что им больше играть не с кем! – победоносно прибавил Мэтт. После трех банок лаймовой газировки, друг пришел в более благосклонное расположение духа. Питер, спохватившись, что забыл сходить на прогулку со своим псом, побежал домой, и мы сидели теперь на крыше старого гаража – одного из тех многочисленных тайных мест, куда мы заглядывали по вечерам после школы. Городок, окруженный полями, утопал в мягком блеске голубоватых лучей, а солнце казалось каким-то новым, еще более сияющим после недавнего жестокого ливня. – Ну, как там эта девчонка? – спросил Мэтт, прерывая мое задумчивое молчание. – Видел ее? Я подпрыгнул на месте, и поймал его пристальный хитрый взгляд. – А я знал с самого начала, что она живет по соседству. – Знал? – изумленно выдавил я. – А мне почему не сказал? Я же… Внезапная, но такая отчетливая мысль, как стрела, пронзила сознание, и на ум пришли удивительные слова, что я услышал во время матча: А-а, это ты мне должок возвращаешь за ключ! А вместе со словами ожил в памяти и закат, когда я один пробирался вдоль озера по заросшей травой тропинке. Тогда это была она, ну конечно! Как же я сразу не узнал ее? Цвет волос поменялся, но все те же большие широко распахнутые глаза, смотрящие всегда удивленно, губы в легкой полуулыбке – с одним уголком чуть выше другого, будто всегда в легкой ухмылке, и приветливый тон, вселяющий одновременно недоумение и уверенность, ведь она болтала о довольно абстрактных и недостижимых вещах. А ведь наша мисс Грэй была такой же, и ее яркое воображение уносило нас далеко, будь то берег загадочного острова в океане или лес в северной стороне Лэйквейла. И она тоже всегда улыбалась нам. – Ты чего завис? – Мэтт легонько толкнул меня в плечо, разгоняя стаю завораживающих непривычных для меня мыслей. – Ты какой-то странный в последнее время, Джей. – недовольно заметил он. – Может, наконец-то уже расскажешь, в чем дело? Я не стал упрямиться и, набрав воздуха в легкие, шумно вздохнул. – Это была она тогда, понимаешь? Мэтт приподнял бровь. – Ну тогда, в тот день, когда ты подрался с малышней и отбил у них какие-то ватрушки. – Это не ватрушки были, а булочки с яблоком, – обиделся Мэтт, давая понять, что помнил. – И что с того? – Ты пошел домой, а я остался у озера. И тогда я выронил ключ, сам того не заметив, а она догнала меня и вернула мне его. Разве это не удивительно? – Кто – она? Девчонка эта, что ли? – догадался Мэтт. – Как ее зовут хоть? – Эшли. – О, значит, коротко просто Эш. Прямо как «зола» или «ясень», – засмеялся он, отпивая из банки, а потом подал ее мне. – Ты узнал что-нибудь о ней? Здорово она тогда сцепилась с миссис Ларсон. Все удивились. – Да так… Ничего особенно не узнал… Она просто художница. Мэтт вздохнул и подвинулся ближе к краю крыши. – Просто? – недоверчиво спросил он. – Я бы так не сказал. Она чудачка. Как думаешь, есть у нас еще шансы попасть на выставку? – У тебя обязательно будут, – заверил я, поздно спохватившись о том, что он ничего не знал о словах миссис Ларсон, которые передала мне Джейн. Мэтт поднял вопросительный взгляд, но сперва молчал, а затем пожал плечами. – Думаешь, ты настолько безнадежен? – Нет, я… – Знаю я тебя. Как обычно сам себе всякие глупости внушаешь, – перебил он, и внутри меня что-то оборвалось от резкости его тона. – Дело не в этом, – поспешил я объяснить, но он уже завелся. – Да ты всегда такой. Всю дорогу только и делаешь, что собираешься бросить. Только вспомни, даже при мисс Грэй было то же самое! – У меня были причины, – осторожно вставил я, наблюдая за тем, как сползает с покатой части крыши золотой кленовый листок. – У тебя всегда на все они найдутся, но это… это неправильно. Опустив ноги, Мэтт уселся у самого карниза. Он сложил руки на груди, выпрямился, словно оловянный солдатик, и замер, поглядывая время от времени через плечо. – Просто признай уже, – сказал он, не меняя тона, – что я был прав и дело вовсе не в миссис Ларсон, а в тебе самом. Обещай уже, что изменишься. Мне было неловко, и я не стал поднимать глаза. Вот сейчас, прямо сейчас наконец настал подходящий момент, когда можно было объяснить все, как есть, не скрывая волнений, не пряча удушающего ледяного страха в груди, который накрывал в головой при одной лишь мысли о будущем. В конце концов, что могло быть хуже забытого обещания? Мы ведь поклялись тогда, что всегда будем рисовать вместе, и я отчетливо помнил этот день. – Понял, – кивнул я, продолжая смотреть туда, где листок уже висел на краю обрыва, готовый сорваться вниз. – И я обещаю. С трудом, но общими усилиями мы вспомнили, как клялись в детстве, выполняя жесты руками и читая короткое четверостишие, и повторили его, сидя на залитой солнцем гаражной крыше. – Я останусь, останусь, – убеждал я себя по дороге домой, поспешно шагая вдоль берега, – ради Мэтта, может быть, даже ради мисс Грэй. Было бы неловко, если бы она приехала сюда однажды, чтобы повидаться с нами, а меня не было бы в кружке. Она бы расстроилась. Даже ради Эшли… тоже стоит остаться, ведь она сказала, что мне стоит больше верить в себя. Я остановился и окинул взглядом озеро. Все такое же привычное, широкое, далеко и бесконечно убегающее на запад, где, озаренный блеском белых лучей, горизонт сливался с границей песчаного и такого же ослепительно сверкающего берега, и невольно вздох вырвался из груди, и я с удивлением подумал, что не смог бы увидеть и толики этой величественной яркой картины, если бы не различал никаких цветов, если бы мир действительно был монохромным. А ведь Эшли не различает желтый совсем. Но тогда какого цвета для нее все это буйство красок в их золотистом великолепии? Я переступил корягу, торчавшую из песка, и побрел по берегу, размышляя о появлении в городе этой удивительной девушки. В чем же был секрет ее воодушевления и горящих глаз? Золотистых глаз, потому что изумрудного я никогда не видел. А, может, это был вовсе не изумрудный, а, например, малахитовый или цвета травы, тростника, лайма или нефрита? Существует столько разных оттенков, о которых я знаю лишь на словах. Мысли сменяли друг друга, как картинки в калейдоскопе, что я едва поспевал за их ходом, совершенно теряя бдительность и не глядя по сторонам. Мелкие камешки, здесь и там разбросанные по всему берегу, не представляли угрозы, и я шел уверенно, потому что знал эти места, как свои пять пальцев. Наконец что-то резко прокрутилось под самым носком подошвы, отскакивая в сторону с тонким коротким звоном и замерло среди мелкой гальки. Не удержавшись, я шлепнулся на спину – повезло, что рюкзак был набит почти до отказа. – Ничего не сломал, надеюсь… Вроде не так больно, – растерянно пробормотал я, силясь рассмотреть попавший под ногу предмет. – Но что это было? На песке, чуть поодаль от трех больших валунов лежала помятая жестяная банка. – Эшли ведь говорила, что нашла ее на другом берегу, – неожиданно вспомнил я, подходя ближе. Правая нога противно заныла в колене, и я пару раз согнул ее, чтобы убедится, что все в порядке. Наше с Мэттом послание все еще лежало на ее дне под плотно закрученной крышкой, и я перечитал его. Если бы мы действительно нашли его через десять лет, то скорее ужаснулись бы, чем обрадовались. – Миссис Ларсон – чудовище, – подписал Мэтт рядом с уродливой карикатурой на клетчатой странице. Я поежился, скомкал лист и отправил его в свободное плавание. А еще через некоторое время вытащил из портфеля другой, и, оставив несколько новых строк, положил его в банку. Это были слова, сказанные мне Эшли, когда мы сидели на крыльце ее дома, но я немного изменил их, чтобы однажды мы снова нашли их с Мэттом: Не переживайте, у вас есть цель, вы рано или поздно придете к ней. От Джейми из прошлого