Художница

На другой день было воскресенье, и первая мысль, которая пришла мне в голову после пробуждения, была о том, что в такой солнечный день обязательно стоит прогуляться до озера. Мэтт давно и тщетно пытался упросить меня искупаться, но вода казалась еще слишком неприветливой и холодной, и мы все откладывали этот день. Отец, проходя мимо моей комнаты, остановился у двери и долго стоял с задумчивым выражением, но прежде, чем я успел спросить его, в чем дело, нахмурился и заметил на удивление ровным тоном: – Проснулся наконец? Я кивнул, спуская ноги с кровати. – После завтрака зайди ко мне в кабинет. Он нечасто звал меня к себе, и это не могло не настораживать. С беспокойством на сердце я спустился на первый этаж, чтобы налить себе кофе. Солнечный свет с трудом пробивался сквозь плотно задернутые занавески, запылившиеся у самого карниза. Даже по утрам здесь царил настоящий мрак с того дня, как отец потерял самое важное в своей жизни – свою жену. Он заказал новую мебель, сменил планировку, переставил и перевернул вверх дном все предметы в комнатах и на кухне, но в конце концов, все равно вспоминал о ней. И тогда появились красные гобелены. Отец уверял меня, что они создают замечательное алое свечение по утрам, но темно-коричневый, почти черный оттенок теней на полу не приносил никакого облегчения, а, наоборот, действовал на меня угнетающе. В назначенное время отец ждал меня, сидя в кресле. Он смотрел прямо и решительно, но пальцы на руках, которые он, откунувшись на спинку, положил на подлокотники, мелко дрожали. Я сел на стул и уставился себе под ноги. – Как успехи с тестами? – начал он как бы издалека. – Я надеюсь, ты как следует постарался на этот раз. – «Хорошо», – нетвердо ответил я, и он едва заметно раздраженно повел плечами. – По всем предметам? – Да. – И ни одного «отлично»? Что ж, тогда о колледже можешь забыть. Впрочем, я тебе с самого начала говорил, что этот вариант не рассматривается. Я выпрямился на стуле, вслушиваясь в напряженную тишину, повисшую после этих слов. Что-то было не так, потому что я давно уже пообещал ему поступить в университет по окончании школы. – Но я… – Не перебивай меня, Джеймс. На твоем месте я бы скорее прислушался к миссис Ларсон, чем к этой вашей мисс Грэй… Ведь миссис Ларсон гораздо опытнее и старше. Даже мне было известно ее имя, несмотря на то, что я далек от всего этого… искусства, – он усмехнулся, и опустил руки с подлокотников, намереваясь встать. Я внимательно следил за каждым его движением. – Ты уже не ребенок и должен понимать, когда тебе что-то советуют взрослые люди. Знаешь, что бывает с те, кто упрямо гнет свою линию? – Н-нет, – с запинкой пробормотал я, силясь сообразить, к чему он клонит, но в голове было пусто. Черная пустота, как черная дыра, которая втянула и унесла с собой все хоть сколько-нибудь полезные мысли. Отец поднялся и снял со стеллажа семейный альбом. Полки, заваленные бумагами и книгами, пожелтевшими чертежами и упаковками, бесконечными упаковками сигарет, были покрыты сантиметровым слоем пыли. Все было разбросано как попало, в хаотичном порядке, будто кто-то в спешке распихал вещи по полкам, да так и забыл разобрать. – Я давно хотел тебе рассказать, но надеялся, что ты наконец одумаешься, – он открыл альбом на одной из последних страниц. – Узнаешь его? Это твой дедушка по маминой линии. С черно-белого снимка на меня смотрел молодой мужчина в круглой кепке с коротким козырьком и костюме с нашивками. Он стоял напротив массивной машины на колесах с рессорами и с огромной трубой, выпускавшей целое облако дыма. Я смутно помнил о том, что мамин отец был машинистом, но никогда не слышал о том, что, ко всему этому, он был еще и дальтоником. – От него ты унаследовал свою аномалию, – произнес отец, указав на фотографию резким порывистым движением, – да и упрямство тоже. Я замер, выслушав дальнейшие слова в немом оцепенении. Дедушка погиб, когда ему еще не исполнилось даже тридцати. Как и я, он почти не видел разницы между зеленым и красным, что не помешало ему закончить транспортный университет и устроиться машинистом поезда дальнего следования. В те годы о проверках зрения на цветовосприятие никто не задумывался серьезно, и он прошел, не догадываясь о масштабах своей проблемы. Но судьба, в конце концов, сыграла с ним злую шутку. – Он перепутал цвета на семафоре, – нетерпеливо пояснил отец, и его пальцы задрожали еще сильнее, – и на полной скорости влетел в товарный состав на соседних путях. Сара не рассказывала тебе, потому что считала, что ты еще слишком мал для таких вещей. Но вот до чего доводят упрямство и глупость! Он продолжал говорить, размахивая руками, пару раз даже стукнул по столу, но я ничего не слышал, потрясенный этим внезапным открытием. Мама не рассказывала мне, потому что не хотела травмировать, потому что до последнего верила, что я сделаю выбор сам. Она не хотела навязывать свой. – Не делай того, для чего не годишься, – именно таким был девиз отца, отчего я не удивился, когда он вновь произнес его уже здесь, в этой тесной захламленной комнате, что когда-то была маминым «кабинетом творчества», как она называла его, когда мне не было еще десяти. Я поднялся и, не произнося ни слова, направился к выходу в коридор. Лицо отца исказило мрачное выражение, он встал следом, сохраняя, однако, суровое молчание. – Пеняй на себя, если ничего не получится, – процедил он сквозь зубы. – Я сделал все, что мог. Сколько можешь ты наступать на старые грабли? Мотая головой, чтобы отмахнуться от пронизывающего все тело ужаса, я выскочил на порог, и впервые за все время дал волю настоящим эмоциям. Мне было все равно, видел ли это кто-нибудь, и я просто мчался по улице мимо бесконечных рядов однотипных серых домов, мимо высаженных вдоль улицы по-осеннему раскрашенных молодых кленов, мимо пустыря, прямиком к песчаному местечку под плакучей ивой на том берегу Лэйквейлского озера. Я бежал без цели, отбросив всякие мысли, отбросив понимание и сожаления, просто, спотыкаясь, несся вперед, и трава царапала мне лодыжки. Пусть кто-нибудь даже бы и заметил, пусть удивился бы или рассмеялся, или решил, что я сумасшедший. Я бежал, и прохладный июньский ветер бил мне в лицо, хлестал по щекам. Было не так солнечно и не так тепло, как казалось при мельком брошенном взгляде из окна, но в воде было даже теплее, чем на поверхности. Добежав до деревянных помостков, что установили здесь друзья Оливера, я с разбегу бросился в ослепительную голубую пучину, поднимая стену блестящих брызг. Здесь должен был быть Мэтт, мы должны были прыгать по очереди, непременно на спор решив, кто будет первым. Но когда я вынырнул, наглотавшись воды, отплевываясь и поднимая взгляд к пустынному берегу, то сперва решил, что мне показалось. Натянув на глаза берет, чтобы в них не било солнце на пригорке под раскидистой ивой сидела девушка. – Эшли! – изумленно прошептал я. – Это ведь она?.. Но откуда она здесь? Незнакомка подняла голову, и мы обменялись полными непонимания взглядами. – Извините, – начал я, заикаясь, – вы не видели девушку с розовыми короткими волосами? Мне показалось, она только что сидела здесь. Пожимая плечами, незнакомка сняла берет. Она сидела совсем одна с книгой руках в тени огромного дерева, и издали выглядела совсем как Эшли. Смущенный своей оплошностью, я отошел в сторону, все еще вздрагивая, когда ветерок заставлял вымокшую насквозь рубашку прилипать к рукам. Если бы я попался на глаза отцу в таком виде, я бы не отделался полным презрения взглядом и просьбой купить упаковку-другую заграничного табака. – А мы разве настолько похожи? – вдруг спросила девушка, оборачиваясь ко мне. Книга лежала в траве с вложенной посередине закладкой, и я понял, что она не намеревалась больше читать. – Похожи? – переспросил я, замирая на месте. – Да, с моей сестрой. Эшли Флауэр. Знаешь ее? Я всплеснул руками, и девушка заулыбалась, поднимаясь со складного стульчика, на котором сидела. Такой же я видел у художницы тогда, на холме во время заката. – Мы двоюродные сестры, поэтому не очень похожи, – продолжала незнакомка с тем же выражением крайнего любопытства, написанном на лице и в нетерпеливых порывистых жестах. – Но ты ведь знаешь ее, верно? – Да… – кивнул я растерянно. – А вы… здесь живете? – Да. Она гостит у меня с начала месяца. Хотя гостит это еще мягко сказано. Скорее, живет, потому что ее выгнали из квартиры в Бристоле, – девушка рассмеялась совершенно беззлобно, но мне стало почему-то не по себе. – А сейчас она где? Я имею в виду, Эшли..?– спросил я, переминаясь с ноги на ногу, чтобы скрыть тот факт, что замерзаю от ветра, ведь она наверняка видела этот безрассудный прыжок. – Думаю, сидит где-нибудь рисует. В последнее время она почти не бывает дома, – задумчиво протянула девушка. – Ты, наверное, и есть тот самый «подающий надежды мальчишка», о котором она говорила, да? Я не успел даже раскрыть рта, чтобы возразить, сказать, что она, верно, путает меня с кем-то, как девушка улыбнулась, снова надевая берет. – У сестры одолжила, – пояснила она. – Скажи-ка, какого он цвета? – Темно-оранжевый, – почти наугад ответил я, но по лукавому огоньку в глазах быстро понял, что промахнулся. – Так вот, оказывается, как выглядит потенциальный участник бристольского художественного конкурса. Как любопытно! – О ч-чем ты? – от пережитого еще полчаса назад испуга у меня и без того голова шла кругом, еще сутки назад я собирался все бросить, а сейчас эта совершенно незнакомая девушка, улыбаясь в лицо, говорит о каком-то бристольском конкурсе? Мне ведь никогда и ни за что туда не попасть! – Ты не шутишь? – Что ты, совсем нет. Сестрица сказала, что ты редкий экземпляр или что-то в этом роде. Я ей не поверила, но теперь и сама вижу, что ты настоящий чудак. Берет-то у меня красный! – Не может быть… – я медленно опустился на траву. – Я об этом конкурсе впервые слышу. И как я вообще туда попаду, если меня даже здесь не берут? Миссис Ларсон будет вне себя, если узнает. Нужно отказаться, скорее отказаться… – Что ты такое бормочешь? – участливо поинтересовалась незнакомка, поправляя берет. – Если ты не хочешь, поговори с Эш об этом, она поймет. Поговорить с ней? Но как? И где ее искать? Я мчался по улице, и деревья мелькали перед глазами, все вокруг пестрело, смешиваясь в разноцветное мельтешащее полотно. Все услышанное слишком резонировало с тем, что рассказал отец, и слишком задевало, чтобы просто проигнорировать и забыть. Обогнув берег по левой стороне, я промчался, зажмурив глаза, мимо чернеющей ограды кладбища и со всех ног припустил в сторону пустыря. Глупо было надеяться найти ее здесь, но я отсек всякие сомнения и просто следовал за порывами ветра. Он несся с запада и подталкивал меня вперед. Пустынная стройка встретила меня снисходительным взглядом своих чернеющих не застекленных окон. Все вокруг казалось безжизненным и серым, как пейзаж лунной местности, с которой вдруг исчезли все кратеры. Я осторожно просунул голову, а затем и все остальное в лаз, и замер, разглядывая все вокруг удивленным взглядом. Слишком мрачное место для такой яркой, как эта чудаковатая художница, девушки, и такое подходящее для того меня, что сидел здесь один, предаваясь отравляющим сердце воспоминаниям. – А ведь здесь мы впервые встретились, – подумал я, поднимая голову. В ослепительно ясном небе не было видно ни облачка. Голубом, хоть она этого и не видела. Никогда. Прямо как я не видел зеленого. Развернувшись, я медленно повернул в сторону кленовой аллеи, и только тогда вдруг понял, что сделал по городу целый крюк. Мэтт куда-то запропастился, и даже когда я был уже на подходе к повороту на его улицу, он не показался в окне, не объявился на крыльце с неожиданным планом на единственный выходной. Вопреки словам девушки в красном берете, я решил, что лучше всего было дождаться Эшли на пороге дома и поговорить наконец-то начистоту. Полчаса тянулись монотонно, подобно вечности, но я не двигался с места, подсчитывая соцветия крошечных незабудок, чтобы отвлечься и унять нарастающее волнение. Рассказ отца произвел на меня самое неприятное впечатление, но я изо всех старался выбросить это из головы. Быстрые шаги, раздавшиеся в нескольких метрах, пробудили меня от задумчивого забытья, и я поднял голову. Озаренные неподдельным любопытством глаза поглядывали из-под спадающей челки. – Джейми Блэк, снова ты? Что ты здесь делаешь? Я подпрыгнул, не ожидая настолько внезапного появления художницы. Заляпанные краской почти до локтя руки под закатанными рукавами сжимали холст, в ушах сверкали круглые серебряные сережки со звездочками. – Я п-пришел о кое-чем поговорить, – заикаясь, сообщил я. – Надеюсь, не помешал тебе. – Что ты, нет! – замахала руками Эшли. – Я, наоборот, ожидала, что ты придешь. По крайней мере, надеялась… – поспешно добавила она, пряча за спину измазанные акварелью ладони. – Н-надеялась? Я не мог поверить своим ушам, но девушка кивнула. – Я хотела сказать, что записала тебя на конкурс. Понимаешь, это будет твой шанс. Мне больно было на тебя смотреть, и поэтому я подумала, что это сможет помочь. Я уставился на нее во все глаза, неосознанно стараясь поймать на лукавстве, но… безуспешно, потому что ее губы не улыбались. Пересилив себя, я нашел силы возразить: – Но я не могу пойти. Этого никто и никогда не одобрит. Отец ненавидит мой дальтонизм, преподаватель в кружке не пускает меня на выставку. Ничего не выйдет! – А ты победи, сделай так, чтобы все узнали о том, что для тебя и дальтонизм не помеха, – будто и не слыша меня, заявила Эшли привычным тоном, и меня до глубины души потрясла эта ее равнодушная беззаботность. – Но я не Ван Гог и не Врубель. Как я могу быть, как они, когда… Когда мне всего шестнадцать? – Но тебе не нужно быть, как они, – перебила Эшли, становясь серьезнее. – Это просто конкурс, и он никому не повредит. Даже я участвую. Я вздохнул и отвел взгляд: невозможно было смотреть на то, как сияли в ее глазах лучи, пробивавшегося сквозь не пышные еще кроны солнца. – Я бы с радостью, – сказал я, – но одного только моего желания здесь недостаточно. С некоторых пор я… все больше хочу забыть. – О чем? – присаживаясь на крыльцо с любопытством спросила девушка. – О родителях. И о многом другом еще, но не думаю, что это так важно. – Конечно, важно! А иначе, ты совсем не сможешь участвовать. Я хотел сказать, что и без того бы не стал, но не смог, все ниже опуская голову. Все тело сковало, но жалости не было, сожаления не было. Только тишина, пустота в мыслях и страх. Тот самый, что был всегда, но теперь немного исказившийся, поменявший форму, но по сути оставшийся тем же пронизывающим пожирающим чувством. Я не смогу. Может быть, лучше было пригласить Мэтта? Он бы точно справился, он ведь всегда знает, что делать, у него есть запасные пути, есть поддержка, даже если он ошибется или споткнется. А что есть у меня? Только кисти и краски, среди обманчивых оттенков которых я не вижу и половину нужных цветов. – Скажи… Зачем тебе это? – тихо спросил я, и Эшли заулыбалась. – Мне? Совсем ничего. Я бы сказала, что это нужно тебе, но ведь ты не слушаешь. – Как я могу слушать, когда я даже не знаю, кто ты… – в отчаянии выдавил я, опуская руки. Эшли странно посмотрела на меня, и золотистые искорки в ее глазах засияли ярче. – Я ведь уже говорила, разве нет? Я такая же художница, как и ты.