Обещание

Я боялся. И долго топтался на месте, ходил вокруг да около, не решаясь сделать что-то по-настоящему. И долгое, слишком долгое время, ничего, кроме этой мысли не крутилось у меня в голове, все больше мешая видеть по-настоящему. Но ее слова заставили что-то внутри меня наконец проснуться, словно она знала что-то, чего я до этого даже не замечал. Зал, в который пригласили участников конкурса, был по-настоящему огромен. И путь, проделанный мной от крошечного Лэйквейла до Бристоля, собравшего вокруг себя множество мелких городков и провозгласившим себя одноименным графством, казался не менее огромным. Пришлось значительно повозиться с тем, чтобы факт моего отсутствия оставался для отца не больше, чем обычной прогулкой с Мэттом. К счастью, путь до место проведения был оплачен самими организаторами конкурса, и единственной проблемой оставалось волнение, которое, как ни старался, я не способен был подавить. Умиротворенное выражение Эшли внушало мне толику уверенности, но лишь до того момента, как мы переступили порог великолепного зала. Это была целая галерея, оборудованная специально для проведения подобного рода творческих мероприятий. Среди удивительного множества лиц и какофонии голосов я не узнавал никого из нашего захолустья: здесь были совсем еще дети, любопытные и назойливые, цеплявшиеся за руки родителей, мои ровесники, студенты и люди гораздо старше их – но никого из знакомых. По мере того, как после просьбы организаторов, все, не принимающие непосредственного участия, стали медленно расходиться, беспокойство охватило меня с новой силой. Брошенный в толпу, чуждую и такую пеструю, что рябило в глазах, я почувствовал себя захваченным бушующими волнами корабликом, который уносило бешеное течение. Уносило в ту неизвестность, где ему совершенно не было места. Эшли, все это время деловито разглядывавшаяся вывеску над парадным входом, подняла глаза и нахмурилась. – Боишься? – с сочувствием спросила она. Я замотал головой, в надежде, что волнение не будет так уж заметно, ведь я уже совсем не ребенок, и показывать слабость перед девушкой просто недопустимо. Но сердце стучало все сильнее и сильнее, как в тот день, когда миссис Ларсон пристально разглядывала мою работу и с неудовольствием один за другим выдавала колкие комментарии. Словно безобразное чернильное пятно, это воспоминание въелось мне в голову, и не думать об этом сейчас, стоя на пороге чего-то неизведанного и оттого пугающего не получилось. Однако я крепился, сжимая в руках свой потрепанный набор акварели. В правилах проведения конкурса было сказано, что мольберты, подрамники, холсты, а также все необходимые будет предоставлено для участников, если те не изъявят желания принести свои инструменты. Эшли, горячо ценившая свой старенький мольберт на неустойчивых ножках, притащила его, а заодно и краски, с собой. Я же больше всего беспокоился о палитре и о том, как буду подбирать нужные цвета. Увещевания художницы не смогли избавить меня от настойчивого чувства сковывающего страха перед незнакомым набором оттенков, о названиях которых приходилось только догадываться. Памятуя о том, как однажды Сэм поменял местами баночки в моей коробке, я выбрал место в самом дальнем конце зала. Задача, поставленная перед всеми собравшимися, на первый взгляд, казалось не такой сложной – требовалось нарисовать пейзаж любимого места в городе в свободной технике и с ограничением по времени в два часа. Дрожащей рукой я потянулся за карандашом и принялся выводить тонкие штрихообразные линии. Вершина холма возвышалась над средней частью листа, отделяя отдаленные поля от того места, где сидела вечером Эшли, разложив свой мольберт и старательно закрашивая золотым и коралловым облака на закатном небе. Этот холм, казавшийся таким обычным и не примечательным, открылся мне с совершенно иной стороны в тот день, и мне захотелось запечатлеть это. Часы, потраченные на практику, не прошли даром, и это не могло не вселять уверенность. С каждым штрихом карандаш, а затем и тонкая кистью быстро скользили по контурам, и все вокруг – легкий шум и шелест, переполнявшие зал, переговоры собравшихся, полосы света из широких окон – все померкло и смолкло перед величественной картиной, что отпечаталась в моей памяти и теперь заполняла пустой белоснежный лист. – Дорогие участники, у вас остался еще час, – громогласно раздалось над залом, и мои пальцы вновь дрогнули, но кисть я удержал. Работа была выполнена только наполовину, но уверенность, что вселила в меня мысль о том вечере и пурпурном сиянии в небе, раз за разом побеждала всякую робость. Мазки становились толще и резче, и я почти позабыл о прежнем холодном страхе. – Ты можешь делать, что хочешь, – звучали в голове слова Эшли, и я вспоминал мисс Грэй. Если бы она оказалась здесь, она тоже бы улыбнулась мне, а потом сказала, что таков путь всех людей искусства. Мама тоже непременно была бы счастлива, ведь я наконец перестал бояться. Пусть ненадолго, пусть всего на какие-то два часа, но воспоминания отступили, и завеса, как тяжелые красные гобелены, спала с уставших глаз. Рисуя, я не замечал, как летело время, и, вместе с тем, и не замечал, как неосторожно задевал локтем коробку, стоявшую на специальном столике. Одно неверное движение, и она полетела вниз, попутно рассыпая баночки с краской, которые, переворачиваясь, разбрасывали мелкие цветные брызги по блестящему мраморному полу. – Нет! Что-то оборвалось внутри меня, и я протянул руку, отчаянно стараясь предотвратить падение. Сидевший поодаль незнакомый парень помог собрать раскатившиеся в разные стороны краски, даже вернул их на столик, но я, глядя на перепутанные цвета, лишь беспомощно водил кистью по холсту, не решаясь взять новый оттенок. Так старался все сделать правильно, и опять, снова все смешалось! Я поднял глаза – все вокруг уже завершали свои работы, добавляя завершающие штрихи, вытирали руки, закрывали тюбики с краской. – Ничего не выйдет, ничего не выйдет, – в панике заметался я. – Мне теперь ни за что не понять, какой из них темно-зеленый, а какой цвета древесной коры…! Красные деревья, золотая осень в июньском пейзаже, серые цветы… Все это уже было, все это я уже видел так часто, что почти уверился в том, что так оно и должно быть, что эта цветовая слепота, как клеймо, навсегда стала частью моей личности. Даже то крошечное изменение, которого я добился, стоило колоссальных усилий, и теперь все, что мне оставалось – это смотреть, как оно, словно снег с обрыва, на всех парах с безжалостной скоростью мчится вниз. – У вас осталось полчаса, – объявил тот же голос, и теперь он звучал так резко, будто поторапливал, и все звуки ожили под его предупреждающей интонацией. Свет, лившийся из окна, ослепил меня, и все зашумело и загремело, заставляя еще больше вжать голову в плечи, прячась от взглядов, устремленных на мой жалкий незаконченный холст. И только когда я поднял глаза, чтобы взглянуть на часы, висевшие под приветственной вывеской, то заметил Эшли, которая сидела в другом конце зала. Она, кажется, уже завершила свою работу и мечтательно смотрела куда-то в окно. – Что мне делать? – испуганно думал я, беспорядочно опуская кисть в разные банки. – Неужели придется оставить, как есть? Но ведь незаконченная работа не засчитается… Я еще раз взглянул на Эшли; она не заметила этого, но решение продолжать до последнего сражалось во мне с отчаянием, и в конце концов победило. Время поджимало, но старательно и поспешно, как никогда раньше, я заливал пятнами лист – красными, зелеными, пурпурными – только чтобы поскорее закончить, только чтобы не вылететь с конкурса еще до начала оценки работ. Потому что пообещал ей. Ни у кого и никогда не получалось с первого раза, никто не собирал оваций, не проведя часы и месяцы за упорными тренировками, но даже так… Я хотел попробовать. Просто попробовать хотя бы раз, даже если бы не занял никакого места, не получил приза, потому что не это главное. И кисть плясала, и все чаяния, надежды и мечты, которые, словно ноты в шкатулке я запер внутри себя выплескивались на лист. Голубые брызги, как нечаянно разлитая краска, загорелись звездочками на неопрятном, наскоро набросанном полотне. И хотя солнечный луч, скользивший вдоль стены, засвечивал часть листа, они сияли, как драгоценности на изумрудном небе, которое я видел вчера.