Звезды на холсте

Близился конец месяца, а вместе с ним нарастало и мое беспокойство. Ни дома, ни в школе, я не находил себе места, как неприкаянный шатаясь по коридорам. Мэтт, до последнего хранивший надежду на то, что на этот раз его точно выберут, тоже сник и уже не так часто показывался по утрам под моими окнами. Отец время от времени поглядывал на меня из-под спущенных на нос очков с удивлением и упреком, и мне начинало казаться, что он о чем-то догадывается. Собираясь на улицу утром в один из дней, я поймал на себе этот взгляд, и заторопился, поспешно натягивая кроссовок на ногу. – Ты с мольбертом пойдешь? – раздалось из другого конца гостиной, и отец, отодвинув в сторону свой чертеж, кивнул в сторону моего пакета. – Д-да. Это для нашей… выставки, – объяснился я, но это, кажется, прозвучало не слишком уж убедительно. Хмурясь, отец крутил в руках карандаш. – Разве тебя не сняли с участия? Холодок пробежал по моей спине, но я сделал над собой усилие и, выпрямляясь, покачал головой. Он ведь не мог знать. Никто ему не рассказывал. Но ведь могли позвонить из школы! – Это… для другой выставки, – стараясь изо всех сил сохранять спокойствие, пояснил я, наклоняясь, чтобы взять пакет. – М-м, что же, у нас в городе разве есть какие-то еще выставки для учеников средних школ? Уловив в этом тоне нотки неодобрения, я догадался, что отец знал чуть больше, чем всегда казалось со стороны. – Удачи тебе, – с расстановкой произнес он, возвращаясь к своим расчетам, – но учти: если ты упустишь и этот шанс, может больше даже не заикаться о рисовании. Как удар, вспышка молнии ударили эти слова, заставляя меня по привычке вжать голову в плечи, но уже выходя на порог, я почувствовал, что пустое волнение не поможет. Нужно было действовать, а не ждать, пока и последний и самый неуловимый шанс не исчез во тьме, поглощенный растерянностью и страхом. С вершины холма открывался по-настоящему невероятный, захватывающий дух вид, и, взобравшись на самый верх, я принялся раскладывать художественные принадлежности и сверять цвета с пометками, которые сделал на коробке. Легкий ветер колыхал стебельки золотистых одуванчиков, заставляя траву у подножия танцевать волнами так, что она напоминала водоросли, извивающиеся на дне глубокого моря. Я вспомнил об Эшли, и о том, каким, должно быть, несчастьем стала для нее ее собственная аномалия, и что, несмотря на всю жизнерадостность, в глубине души она сожалела о том, что выбрала этот тернистый путь. – У нее ничего не получится, – закралась мне в голову неприятная мысль, но я отмахнулся от нее, продолжая выводить тонкие карандашные линии. Но назойливое сомнение продолжало вертеться в сознании, не давая сосредоточиться. Может быть, если бы здесь был кто-то еще, я бы рассказал ему обо всем и холодный страх испарился бы, словно дым. Но вокруг холма носился лишь беспокойный ветер, игравший в догонялки с самим собой и разгоняя сгустившиеся над городом тучи. С Эшли я встретился только на следующий день возле пекарни, что находилась на самой окраине города. В поисках пейзажа, который соответствовал бы запросам организаторов конкурса, я бродил по улицам, но вскоре решил, что более живописные пейзажи стоило искать поближе к окраинам, и спустя некоторое время направился на северо-восток, где поля соединялись с небольшой, высаженной недавно осиновой рощицей. Мэтт не знал ничего о конкурсе, и я пока не хотел говорить ему, в надежде, что чудесным образом мне удастся избежать участия. Записав меня, не спросив моего согласия, Эшли, кажется, совершенно уверилась в мысли о том, что я грезил наконец оказаться перед судьями в строгих костюмах и тяжелых круглых очках, наподобие тех, что носила миссис Ларсон, в чем я и убедился, столкнувшись с ней. В белом фартуке и голубом сарафане, Эшли вышла на порог пекарни. – Привет, Джейми,– наклонив голову набок, вопросительно взглянула она. – Рисовать идешь? Я кивнул, прижимая к себе подрамник с белым холстом. – Тренируешься для конкурса? А ведь он уже скоро. Я надеюсь, ты не передумал еще, потому что отозвать заявку можно было только за неделю до начала. Обреченно вздохнув, я кивнул еще раз и развернулся, чтобы спуститься к роще, которая находилась в ложбине. – Ты уже успел с сестрицей моей познакомиться? – с любопытством спросила девушка, оставаясь стоять на месте. – Она мне рассказала, что ты отказаться хотел. Это правда? – Я еще не уверен, – честно, хоть и не твердо ответил я, – но я сделаю все, что в моих силах. – Вот и молодец! – золотые искорки в глазах Эшли радостно засияли. – Где еще я смогу отыскать другого дальтоника? – прибавила она с легкой усмешкой. – Знаешь, я во всем Лэйквейле других не знаю. – Да, – подхватил я. – Говорят, жил здесь когда-то давно один, но он перебрался в другой город, и с тех пор о нем ничего не слышно. – Точно-точно, – улыбнулась Эшли. – Что писать идешь? – Я пока не решил. – У меня сейчас перерыв. Подсказать тебе что-нибудь? – предложила она, делая шаг с крыльца. Я колебался, но от совета отказываться было бы некрасиво, да и он бы не помешал, учитывая, что в конкурсах я последний раз участвовал только в начальной школе. Удивительная тишина в тени подрагивающих на легком июньском ветерке осин, наполнилась стрекотом сверчков, и блестящие лучи заиграли в мелкой листве у самых вершин. Установив мольберт, я присел на траву под дерево. Некоторое время мы сидели молча, но заметив мое замешательство, Эшли оторвала взгляд от тонущего в мерцающих отблеска горизонта. – Я никогда не подписываю краски в палитре, – наконец сказала она задумчиво. – Невозможно неправильно выбрать цвет. – Невозможно? – пробормотал я, обводя линию, где небо сходилось с землей на недосягаемом расстоянии от нашей скромной полянки среди осин. Эшли решительно закивала головой. – Нас всегда учили только одному правилу: все, что ты создаешь, должно быть искренним. – И это все? – удивленно спросил я, ожидая чего-то еще, но этого «еще» не последовало. Вместо ответа Эшли протянула руку к футляру с кистями и вытащила одну. – У тебя не найдется чистого листочка? – любезно поинтересовалась она. – Я тоже хочу попробовать. Я протянул ей лист, и принялся покорно ожидать результата. Отношение этой девушки ко всему тому, что мне так хорошо было известно с детство, не переставало удивлять, и с каждым пятном, расплывшемся на ее холсте, перетекающим из оттенка в оттенок в совершенно непостижимые сочетания, это чувство только усиливалось. Иногда вершины далеких кленов за рощей казались мне васильково-синими, но под ее легкой быстро порхающей кистью, становились светлыми, как утро ранней весной. Самой непостижимой деталью в этом пестром великолепии стало небо – совершенно серое, будто огарки тех сигарет, что отец оставлял в своей пепельнице. – Как это странно, – опережая мои мысли, засмеялась Эшли. – Ведь мы никогда не сможем увидеть в работах друг друга «правильные» цвета. Но оно и не нужно, верно? Она продолжала рисовать, напевая тихонько одну из старых народных колыбельных, делая вид, что не замечает сделанных мной пометок, что указывали на названия всех цветов. – Я рисую, как вижу, – пояснила она, замечая недоумение на моем лице. – Думаешь, что не так с этим странным зеленым небом? Я покачал головой. – Оно не зеленое. Это больше похоже на серо-голубоватый. – Правда? – нахмурилась она с деланным непониманием. – Но ведь небо и есть такое. А иногда оно может даже быть изумрудным. Я всплеснул руками. – Никогда не видел. – Конечно, не видел. Потому что изумрудное оно только когда солнце прячется за горизонтом. Вот, смотри! Я поднял голову, и все возражения застыли у меня на языке, не успев вырваться наружу. – Видишь, там, наверху? – Не особенно, – завороженно глядя вверх, сказал я, замечая, как скользят сквозь прозрачную гладь тонкие, словно паутинка, лучи. И сперва этот небесный купол загорелся голубоватыми красками, но затем… – Изумрудное, – воскликнула Эшли, указывая рукой. – Оно изумрудное! Я тогда я увидел. Впервые, хоть мне и могло это показаться, но в самой высокой точке, куда солнце поднимается в полдень в конце июня, теперь вспыхнули краски надвигающехся сумерек. От глубокого синего до поблескивающего цвета морской волны. Под действием этих восторженных слов я увидел, лишь на мгновение, лишь на очень короткий миг, изумрудно-голубоватый, что запечатлевают на картинах с штормящим морем. – Кажется, вижу… – пробормотал я растерянно, выпуская кисть, и она угодила прямиком в стакан с синеватой краской. – Прости, наверное, на тебя попало, – испугался я, поспешно отодвигая стакан, от которого во все стороны разлетелись цветные брызги. Эшли присела на корточки, разглядывая свой холст. – Ничего, – сказала она, – немного забрызгалось, но все равно. Так даже лучше. Она подняла рисунок и повернула его ко мне. Словно звездочки, сорвавшиеся с мест и летящие в темноту, на вечернем небе светлели кляксы разбрызганной краски. – Красиво… это очень красиво, – похвалил я. – Благодарю! Видишь, я ведь говорила тебе, что совсем неважно, какие краски попадают на холст. Потому что каждый видит по-своему. Я лишь иллюстрирую свое видение. А другие прочитают в нем что-то еще.