ПРОЛОГ.

      — Какого дьявола ты не смотришь под ноги, Грейнджер?!       Она толком не успела извиниться и разобрать, кого почти сбила с ног своим неуклюжим ходом, как ей показалось, что небо разорвал сардонический вопль.       Наверное, так и выглядела дичайшая неожиданность, как бы вычурно её не описывали в книгах: падающим на голову снегом и выбивающим воздух из лёгких похлеще любого сокрушительного удара в незащищённые рёбра.       На секунду Гермиона подумала, что то последствие посттравматического синдрома и заигравшегося в ней галлюцинаторного процесса. Возможно, что это ей лишь чудилось и что в толпе вокзала Кингс-Кросс она впечаталась в спину какому-нибудь угрюмому подростку или ворчливому старику. Но нет. Срывающийся на явственное раздражение голос вместе с мёрзло-стеклянным взглядом серебристых глаз едва ли можно было спутать, а в голове побитой птицей билось безумное «его здесь быть не должно».       Её взгляд зацепился за вертикальные рубцы на его лице, за уродующий его шрам, охватывающий левый глаз и часть щеки.       Уже это стало причиной, чтобы на уровне рефлекса обхватить скрытую за пазухой волшебную палочку.       И в следующий миг Гермиона, не раздумывая, демонстративно ткнула её концом в его ничем не прикрытое горло.       Не заиграй в ней в последний момент здравый смысл, то она воспользовалась бы возможностью проткнуть сонную артерию и с несвойственным нормальному человеку упоением глядеть на бегло фонтанирующую из пореза кровавую лаву.       — Возвращайся туда, откуда пришёл, Малфой, — на грани змеиного шипения процедила Гермиона. — Немедленно.       На её руках заиграли цветастые желваки.       Она напомнила себе, — в тысячный раз, кажется — насколько непростительно-высокой ценой далась победа в войне с Волдемором.       Они заплатили за неё не одной, не двумя, и даже не тридцатью жизнями. Половина Хогвартса была похоронена лишь из-за чьих-то нечеловеческих идеологий. Какая-то часть умирала у неё на руках в страшнейших муках, пока Гермиона всеми силами пыталась пойти против воли судьбы и спасти человека. Некоторые, по словам МакГонагалл и Помфри, были настолько изуродованы в процессе пыток и самой битвы, что их не то, что похоронить с честью, почестями и прочим, а даже распознать не удалось.       Гермиона высекла на контуженном подсознании стальным серпом, чтобы не забыть и повторять про себя каждый раз перед сном: Малфой был там. И он боролся не с ними.       А теперь не без доли присущего ему малфоевского высокомерия стоял у порога поезда на платформе 9¾.       Как будто ничего и не было.       Как будто не он впустил их врагов в Хогвартс.       — Спешу тебя разочаровать, — уголок рта Драко расплылся в издевательско-насмешливой ухмылке, — но у меня имеется официальное позволение на посещение Хогвартса от твоего декана.       Рука, державшая палочку, ощутимо дрогнула.       Услышанное отдавалось неверием.       Гермиона на какое-то мгновение ужасающего безумия подумала оглушить его каким-нибудь невербальным заклинанием и оставить на вокзале, пока поезд не уедет и не оставит его позади.       — В письменном виде, — процедил он, одним шагом разорвав всю дистанцию между ними. Слишком близко. — С подписью МакГонагалл и прочим. Могу показать. Так что не думай, что ты на ступеню выше меня, Грейнджер.       Профессор МакГонагалл позволила ему продолжить обучение в Хогвартсе и жить в окружении остальных студентов.       Ему. Несостоявшемуся Пожирателю Смерти.       Это и впрямь отвратительно, что после кровавой битвы за собственное существование Гермиона чувствовала себя проигравшей перед Драко-дементор-его-дери-Малфоем, да ещё и со столь предательской подачи МакГонагалл.       — Предупреждаю тебя.       Гермиона с трудом узнала собственный голос, дрогнувший так, как будто она имела дело с Тёмным Лордом.       — Если ты что-то учинишь, — пальцы крепкой хваткой вцепились в палочку, — то я убью тебя. Не раздумывая. И никто даже не узнает об этом.       Приопустив веки, Малфой с ленцой склонил голову набок.       — Какой душещипательный монолог, — язвительно хмыкнул он. — А где же твоё гриффиндорское благородство? Где же твоя маггловская мораль? Где всё твоё старое «я никогда не отберу у человека жизнь»?       — У любого правила могут быть исключения, Малфой, — Гермиона вздёрнула подбородок.       Светлые брови моментально взметнулись.       Взгляд Драко в какой-то момент приобрёл обыкновенное удивление, отчего та подумала, что впервые на её памяти черты его лица казались ей наиболее приближёнными к человеческим, но уже в следующую секунду его лик исказился в злорадствующей полуулыбке.       — В таком случае, сделай ещё одно исключение из своих правил, — Малфой неожиданно наклонился к её уху, и это действие почему-то заставило Гермиону вздрогнуть, а затем и рвано выдохнуть, когда содом толпы заглушил его резко затвердевший тон: — не появляйся у меня на пути до конца учебного года. Держись от меня как можно дальше, Грейнджер.       Он выпрямился, так, что она вновь видела это отвратительное презрение в его глазах, когда Драко стоял перед ней ещё от силы несколько секунд.       Будто бы попрощаться. В издёвку.       Гермиона, останавливая слёзы ненависти, насильно заставила себя проглотить всевозможные едкие комментарии. Малфой одним своим монструозным существованием — уже даже не присутствием — напоминал о смешивающимся с пылью запахом крови и полуразрушенном Хогвартсе.       Этого, пожалуй, было достаточно, чтобы сделать ещё одно исключение и согласиться на его условия.       Достаточно и для того, чтобы позволить ему безнаказанно пройти дальше и исчезнуть его высокой фигуре в поезде. Как будто бы ничего и не было.

* * *

      — Люциус Малфой мёртв!       Гермиона чуть ли не сорвалась на испуганный вскрик от неожиданности: это было первым, что она услышала сразу же после того, как открыла двери купе, толком не успев распознать в пассажирах Гарри с Роном.       Сидевший у окна Рон Уизли, который и решил в первую секунду их встречи обрушить на неё подобную новость, в это время приветливо улыбался ей, помахивая сжатой в руке газетой. К своему же негодованию, он получил незамедлительный толчок локтем от Джинни, уместившейся напротив.       — Она только пришла, Рон! Это явно не та новость, которую Гермиона хотела бы услышать.       — Лучше раньше, чем позже. Вот, погляди, — Рон быстро раскрыл «Ежедневный пророк» на девятой странице. — Все Пожиратели Смерти были казнены: и Малфой, и Макнэйр, и Яксли с Долоховым. Даже Амбридж пошла за ними! Ни одного живого приспешника Волдемора. Ну, Гермиона, видишь? Угроза исчезла.       Она, подойдя на пару шагов, опасливо взглянула на бесцветную фотографию Люциуса Малфоя. Постаревшего. Одичавшего. Кричащего что-то, пока стражники Азкабана скручивали его прямо в зале суда.       Гермиона зажмурилась.       Она боялась вспоминать эти обезумевшие глаза месяцами. В последний раз, увидев их вживую, когда Люциус готов был уничтожить её прямо в пылу битвы, — и явно не заавадить, а кинуть заклинание похуже — Гермиона чуть было не лишилась рассудка от страха за собственную жизнь. Наверное, не оттолкни его каким-то заклинанием оказавшийся рядом Дин Томас, то в тот день количество погибших пополнилось бы ещё одной студенткой.       — Так! — резко воскликнул Гарри, чем моментально вывел её из прострации.       И, потянувшись, скрыл злосчастную газету от посторонних глаз.       До лучших времён.       — Прости, что так резко обрушили на тебя последние новости. Рон просто подумал, что это подействует на тебя более положительно.       — На меня не смотри. Я сразу сказала, чтобы сообщили тебе об этом в наиболее подходящее время, но кто меня слушал? — осуждающе фыркнула Джинни, но, стоило Гермионе сесть рядом с ней, как младшая Уизли тут же утешительно обняла её. — Как ты? Помнишь что-нибудь?       Гермиона медленно приопустила веки.       В следующую секунду вновь раскрыла.       Потупившийся взгляд был обращён на то место, где ещё недавно лежала газета, словно в каком-то больном бреду она не осознавала, что Гарри уже спрятал её куда подальше.       — Да, помню… обрывками, — неспешно протянула Гермиона. — Как я помогала мадам Помфри, пока Гарри с Роном шли за крестражами, что-то из битвы перед Хогвартсом и…       На миг она, хмурясь, замолчала, но тут же вымолвила на выдохе:       — И несколько смертей.       Гермиона лучше желаемого помнила, как умер Колин Криви, которого мадам Помфри безуспешно пыталась спасти несколько дней, как умер Симус Финниган, которого не удалось вылечить после ожесточённого столкновения с Фенриром, и, мельком так, вспоминала, как в больничную палату доставили уже покойную Кэтти Бел, изуродованную долгими пытками в плену.       Этого было достаточно.       Особенно тогда, когда на неё обрушили, что окромя тех, кому ей не удалось помочь до этого, во время финальной битвы погибшие Пожиратели Смерти уволокли за собой почти половину Хогвартса.       — Всё хорошо, — на полувыдохе произнёс Гарри. — Если ты этого не помнишь, то, возможно, оно и к лучшему. Ты… — его губы затянулись в тонкую линию, — не очень хорошо выглядела после битвы.       Гермиона кивнула. Хорошо, так хорошо.       Она вдруг взглянула на Гарри.       В первый раз после битвы Гермиона подумала о том, насколько сильно война отразилась на нём. На голове виднелось несколько мелких серебряных росчерков, — что в его-то гарванно-чёрных волосах выделялось в разы отчётливее, чем на ком-нибудь ещё — так неподходивших восемнадцатилетнему юноше, а под зелёными глазами расположились миниатюрными змейками вены.       На самом деле, саму Гермиону эта баталия тоже нисколько не украсила, и об этом свидетельствовали мешковатые пятна недосыпа, но у неё где-то в черепушке хотя бы — в отличие от всех остальных — была одна сплошная исполинская пробоина. Не залатать. Практически все воспоминания военных времён канули в бездну, а она всё равно вела себя так, как будто с каждого тенистого угла её только и поджидала наигранно-вкрадчиво ухмыляющаяся опасность. И это, в общем-то, эгоистично, когда её друзья, повидавшие все ужасы войны, несколько раз находившиеся на самом краю и помнившие каждое мельчайшее мгновение вплоть до 2-го мая 1998-го года, отныне жили каждым новым днём и находили в себе силы искренне радоваться ему, — или же лишь филигранно делали вид, что всё хорошо, да так, что в естество невольно хищной тварью закрадывалась белая зависть — пока Гермиона чувствовала себя так, будто настрадалась за треть Хогвартса.       Её даже отстранили от должности старосты, решив не взваливать ещё больше забот ей на плечи, и внезапно это понимание взывало в ней досаду: забота о Хогвартсе помогла бы отвлечься от навязывающихся назойливой мошкарой мыслей.       — Кого профессор МакГонагалл назначила в качестве второй старосты, Рон? — сложив руки домиком, чересчур серьёзно спросила Гермиона.       — Ромильду Вэйн, — недовольно хмыкнул тот. — Представляете? Меня с Ромильдой Вэйн! Я ведь с ума сойду за этот год!       — Он ещё легко отделался, — тихо засмеялась Джинни, пропустив угрюмый взгляд брата. — МакГонагалл сначала собиралась поставить его с Лавандой Браун. Вот тогда было бы и правда весело.       — Отделался, — кивнув глупой птицей, повторила за ней Гермиона. Сразу же удивилась самой себе: в другой раз она бы уже вытирала слёзы смеха от услышанного. — Я встретила на вокзале кое-кого.       Гарри дёрнулся.       От Гермионы эта аномальная реакция не укрылась.       — С какой радости Малфоя впустили в Хогвартс? — сквозь сжатые зубы прошипела она.       Её руки сжались, и Гермиона почувствовала, как ногти болезненно впились в кожу, а ладони побелели от бурлившего в венах раздражения.       Ещё немного — и в голову непременно ударит адреналин.       И тогда она сорвётся, перевернёт к чёрту маленький столик, отделяющий её от Гарри с Роном, а затем ринется по всем вагонам, отыщет Малфоя и превратит его в тварь куда более унизительную, чем хорёк, чтобы можно было вдосталь отпинать его ногой.       — На то… — сбивчиво начал Рон, — были причины.       Глаза Гермионы недоверчиво вспыхнули, выдавая, что услышать она хотела явно не это.       — После всего, что он сделал, — протянула она в неверии. — Неужели все решили, что нам мало было смертей за прошедшие полгода, так надо впускать в Хогвартс сына Пожирателя Смерти?       — Нотт, Гойл и некоторые остальные слизеринцы, чьи отцы были в рядах Волдемора, тоже получили позволение продолжить обучение, — простодушно улыбаясь уголком рта, Джинни, словно в утешительном жесте, положила руку ей на запястье. — Не только Малфой. Слишком много чести для него, ты так не думаешь?       — Их отцы подчинялись Волдемору. Они сами — нет. Некоторые даже боролись на нашей стороне, но Малфой… — его имя Гермиона извергла подобно страшнейшему ругательству в мире, — он впустил Пожирателей в Хогвартс. Ему поручили убить Дамблдора. Ему даже палочку в руки давать нельзя, а его ещё и позвали обратно.       Гермиона никогда не соврёт и ответит честно: раннее по отношению к Малфою в ней не было и приблизительно того, что можно было назвать ненавистью.       Даже когда на втором курсе он при всех обозвал её грязнокровкой, а на третьем с истинно-садистским удовлетворением рассказывал своей свите из недалёких Крэбба и Гойла, как ради забавы повесит голову казнённого гиппогрифа в общей комнате гриффиндорцев.       При всей его порой излишней жестокости, Малфой был для неё всего лишь школьным хулиганом.       Тщеславным.       Грубым.       Переходящим Рубикон при любой возможности.       Не более.       Такого, помнилось, она уже встретила однажды в маггловской школе.       Однако предыдущая осень вдруг взяла и развеяла весь старый образ и высек в её разуме, что Малфой был способен на проступки пострашнее необдуманно кинутых слов.       Гермиона была уверена, что с таким жить ещё один год в Хогвартсе не захочет ни она, ни вся остальная часть школы.       — Придержи кентавров, Гермиона, — прервала её мысли Джинни. — Профессора учли то, что он был на стороне Волдемора, и решили этот вопрос.       — Да, часть слизеринцев ответила угрозами, узнав, что они могут снова жить бок о бок с Малфоем, поэтому ему выделили старую комнату Снейпа, — беззаботно пожал плечами Рон. — Остальные факультеты тоже не выразили никакой радости, узнав, что он вернётся в Хогвартс, но, по словам профессора МакГонагалл, Дамблдор часто просил её присмотреть за этим хорьком, и она только сейчас поняла, что он имел в виду.       — К тому же, — Гарри легко улыбнулся ей, — его магия ограничена. Я переписывался с профессором Слагхорном. Он сказал, что домашние задания, связанные с работой волшебной палочки, Малфой будет делать только с другими преподавателями. В остальное время на нём будут специальные наручники, которые не дадут ему колдовать. Видишь, Гермиона? Он практически изолирован, потому опасности от него ждать не стоит.       — Такой Малфой даже не стоит того, чтобы ты так переживала, — продолжил Рональд.       Гермиона невольно согласилась.       И правда. Малфой, у которого в арсенале лишь вертящиеся на языке оскорбления и стеклянный взгляд морально опущенного мальчишки не стоил и секунды её беспокойства.       Или того, чтобы она о нём думала.       Он абсолютно беспомощный, — такого даже можно было легко выждать за углом и поколотить, отбив пару ребёр и почки — и взрощенные на его старом амплуа условия могли только превратить его в пассивного агрессора.       В изгоя.       За таким никто не пойдёт.       — Наверное, — хмыкнула Гермиона.       — Это ваш предпоследний год в Хогвартсе, — как-то чересчур торжественно заявила Джинни, моментально обернув все взгляды на себя. — Поэтому, я надеюсь, что вы не будете искать себе приключений на одно прекрасное место.       — Я только за, — устало выдохнул Рональд. — Давайте на этот раз без тайных комнат, учителей-оборотней и сумасшедших школьных-инспекторов во всём розовом. Что скажешь, Гарри?       — Вы меня знаете, так что я ничего не обещаю, — наигранно-виновато улыбнулся Поттер.       — Гарри, — шутливо нахмурилась Джинни.       — Нет, я, конечно, за то, чтобы в этом году мы устроили себе отпуск и поучились, как самые нормальные студенты, — тихо хохотнул он, откинувшись на спинку кресла, — но не могу ручаться, что наш очередной преподаватель по ЗОТИ не окажется… мм… к примеру, моим дальним родственником со стороны отца с целью отомстить школе за… что бы то ни было.       По купе разнёсся заливистый смех Рона и Джинни. Искренний. Звонкий. Такой, который хотелось слушать и забыть обо всех тяготах внешнего мироздания.       Гермиона в первый раз за день позволила себе улыбнуться без фальши.       Так и выглядела вся её заполненная магией жизнь до октября 1997-ого года: с блуждающим в носу запахом сосновых иголок, ощущением всемогущей древней магии, блуждающей по волшебной палочке и оседающей где-то на кончиках пальцев, и смехом людей, ставших для неё второй семьёй. Никакой войны. Никаких переживаний, окромя, конечно же, беспокойств за высокие баллы по экзаменам.       Гермиона повернула голову, вглядываясь в окно.       Перед глазами хаотичным хороводом мелькали сливающиеся в сюрреалистическую картину величавые сосны, деформирующиеся в одно сплошное изумрудно-коричневое мессиво, в то время как дневное небо вспыхнуло перед ней явственными лазурными колерами.       Гермиону радовало, что дорога к Хогвартсу встречала её не с тяжело оседающим серебром на небосводе, потому что её она достаточно увидела, прячась от опасности под болезненно-смертельными вздохами умирающих друзей.