Глава IV. О том, как звучит жизнь

Шум крови в ушах заглушал даже неистово ревущий ветер. Грохот водопадов, летящих с головокружительной высоты в туманную бездну, отдавался в голове как перманентный фоновый звук — глухой и почти незаметный. Брызги горных вод оседали в низинах прохладной моросью, поднимая стылый, сырой туман, оставляющий на коже и волосах мелкие бисерины влаги. На мощном крупе па’ли, и без того скользком, теперь невозможно было удержаться. Нетейам то и дело кренился в сторону, бёдра ныли от натуги, пытаясь сжать покрепче раздувающиеся рёбра животного. Он старался держать спину прямо и ничем не выдавать своего неловкого положения. Они двигались молча, под грузный топот мускулистых ног и фырканье па’ли. Отца не было: он с мамой должен уже ждать их наверху. Проводник, суровый, неразговорчивый Тарсем с тяжёлым, тусклым взглядом и широким шрамом вдоль виска, только изредка оборачивался и окликал их немногочисленную процессию, когда кто-то нарушал строй или отставал. Нетейам замыкал ряд: почему-то все решили, что ему по плечу будет играть ещё и роль второго наблюдающего, словно он не был из тех же мальчишек, трясшихся от волнения перед одним из самых важных дней в жизни. Словно у него тоже не выпрыгивало сердце из груди и не пересыхало в глотке, когда он глядел вниз с крутого, обрывистого склона в сизую пропасть во время подъема по узкой, осыпающейся, горной тропе. Животное под ним суетилось, дёргало крупной, жилистой шеей и пугливо всхрапывало. Не мудрено: молодой, ретивый самец ощущал через связь напряжение и трепет всадника слишком отчетливо. Нетейам пожалел, что не взял ту взрослую кобылу, на которую невзначай указал папа вчера перед ужином. Та была не настолько чувствительна и восприимчива к эмоциональным перепадам, уже натаскалась с наездниками всех возрастов. Юноше то и дело приходилось трепать бедолагу по хребту и ласково нашептывать ему глупости, чтобы па’ли не взбесился и не сбросил его со спины. Может, это и хорошо, что он плетется позади. На него мало смотрят, и за густым пологом тумана вряд ли можно разглядеть, что кровь отхлынула от его осунувшегося лица. Ло’ак с утра осторожно заметил, что он болезненно бледен. Сказалась бессонная ночь, проведённая за бессмысленным разглядыванием тонких, гибких прожилок свернувшегося коконом гамака. Он старался не ворочаться слишком сильно, но знал, Ло не спит и прислушивается: брат слишком громко сопит, сам того не замечая. Мать, перед тем, как улететь в сопровождении отца в гнездовье икранов, заглянула к нему в тот миг, когда его трясущиеся пальцы елозили в сосуде с густой, жёлтой краской. Он был благодарен ей больше всего на свете за то, что она, такая проницательная и чуткая, ничего не сказала ни о его бледности, ни о треморе, сотрясающем руки. Она забрала у него плошку и сама нанесла рисунок ему на лицо. Теплые, ласковые пальцы, скользящие по лбу и носу, успокоили его, как успокаивали всегда. Нейтири пришла к нему как учитель к ученику, но Нетейам не удивился, когда она оставила трепетный, осторожный поцелуй между его бровями, перепачкав желтизной губы. Впервые за все утро улыбка тронула его суровое, смурное лицо. Он знает, что мама взяла его с собой в полёт, когда ему едва ли стукнуло три месяца. «Мой первенец научится летать прежде, чем ходить, как и дóлжно моему сыну» — слова, которые отголоском преследовали его во снах в глубоком детстве; слова, которые взаправду сорвались с её губ, когда она, накрепко привязав сына к груди, оседлала своего икрана вопреки просьбам отца. Никто ему не поверит, но Нетейам до сих пор временами словно слышит свист порывистого ветра, могучий вопль прирученного зверя, чувствует запах маминых волос и тёплого молока, биение её сильного сердца, ластящегося к его щеке, и заботливые руки, которые никогда не позволят упасть. Этим утром Салли вышел к своей семье с мыслью, что перешагнет эту ступень ради того, чтобы вновь затеряться в небесах с матерью бок о бок. Он рассечет облака как равный ей, как воин и всадник, достойный зваться её сыном. Тем, кто прежде научился летать и был для этого рождён. Подъем в само гнездовье длился долго и безмолвно. Слышалось только их тяжёлое дыхание и кряхтение, шорох осыпающегося щебня и пыли, когда парящие глыбы лениво и тяжело бодали друг друга в косматые, обросшие мхом бока. Чем выше они забирались, тем сильнее стонал буйный ветер в ушах. Пальцы, цепляющиеся за влажные выбоины, мелко тряслись всякий раз, когда свирепые, сырые порывы налетали на них, норовя сбросить в пропасть. В какое-то мгновение мальчик, карабкавшийся на уровень выше, неловко соскользнул и с резким, сдавленным криком съехал вниз. Нетейам успел подпереть плечом его подкошенную ногу под голенью и сам чуть не сорвался, содрав кожу с коленей и живота, но удержался, изо всех сил вцепившись в свою хлипкую опору. Ободранные до мяса пальцы обожгло как огнём. Его едва не стошнило, когда он заметил свои треснувшие ногти, вяло сочащиеся кровью. Плохо. Икраны взбесятся, если почувствуют запах крови. Нетейам старался успокоить себя тем, что лучше уж искалеченные руки, чем разбившийся о камни мальчишка, сейчас глядевший на него сверху вниз напуганными, огромными глазищами, блестевшими от слез. — Irayo, ma Neteyam! — Салли едва смог прочесть благодарность по его бледным губам: они не шевелились, одеревеневшие и выцветшие от страха, как у покойника. — Nari si, ma tsmukan. Тарсем что-то рявкнул им, но слова его унёс ветер и заглушил пронзительный вопль. Икраны. Отсюда уже можно было услышать их дикие визги и хлопанье гибких, кожистых крыльев. Охотничий клич прорезал облака где-то высоко над их головами, и ему вторили еще несколько таких же. За ними следили всадники. Боль в израненных ладонях дала о себе знать, только когда они взобрались на самую вершину дрейфующей в невесомости скалы. Напряжение костей, мышц и связок доселе притупляло чувствительность нервов, но теперь, когда в побелевшие конечности хлынула кровь, раны заныли с новой силой. Нетейам сжал кулаки, подавляя дрожь в пальцах. Пульсация жара под сломанными ногтевыми пластинами почти выбила из колеи: он мало вникал в то, что говорил Тарсем, пока юноша рядом с ним, шестнадцатилетний Року, не залепетал, пытаясь перекричать ветер и грохот сталкивающихся горных пород: — Ke tsun oe fì'awkxit tsyivìl! Ke lu tsaru kea yì! Мальчик дикими, горящими глазами пялился на исполинского великана, оплетённого лозами, как гигантской паутиной. Из расщелины, раскраивающей гору посередине словно рваная рана, с чудовищным рёвом низвергался водопад — настолько ледяной, что холод пробирал их даже отсюда, беря изморозью быстро остывающую на телах испарину. Мясистые, жёсткие лианы, толщиной с хрупкое девичье предплечье, были единственным средством, позволяющим вскарабкаться на эту махину — последнее препятствие на пути к гнезду икранов. Пренебрежительный оскал Тарсема осадил Року, заставив того смущённо опустить красные глаза вниз. Этот воин с самого начала дал понять, что церемониться ни с кем не будет и подтирать сопли тоже. Он не первый раз берет на себя роль проводника, и все На’ви, прошедшие через его жесткую муштровку, вчера только сочувственно качали головами им вслед. — Tsakem si tìk fu set hivum! — суровое шипение Тарсема и его тяжелая рука, сжавшая плечо Року каменной хваткой, едва не заставили несчастного испустить дух. У бедолаги отчетливо тряслись коленки, отчего уничижительный взгляд старшего воина стал ещё более жестоким. Его лицо пошло красными пятнами от едва сдерживаемого силой воли гнева. Нетейаму даже показалось, что в хищных глазах Тарсема проскользнуло мимолетное желание схватить мальчишку за косу и швырнуть его с обрыва. Он с пренебрежением отпихнул Року и без слов кинулся с разбегу в неровный строй колыхающихся лиан. Его цепкие, сильные руки ухватились за одну, и, словно в нём не было ни костей, ни веса, мужчина обвился всем гибким, жилистым телом вокруг импровизированной «лестницы» и пополз вверх. Отсюда он походил на огромного сьяксю-переростка. Очень агрессивного и злого сьяксю. Не мешкая, не думая, Нетейам последовал примеру Тарсема, сорвавшись с крутого откоса. Всего на один короткий, судорожный стук сердца ему показалось, что он не успел. Отсутствие опоры под ногами и ледяной ветер, ударивший плашмя в лицо, вырвали из горящих лёгких лихорадочный вздох. Но боль в ладонях, саднящих как ошпаренные от соприкосновения с шершавым жгутом лианы, отрезвила мгновенно. Салли повис, сжимая между бёдер крепкие, тугие отростки, и подтянулся на руках один раз, второй… ещё немного. Подбадривающие крики парней подгоняли его вперед вместе с бьющим в спину ветром. Он карабкался вверх, игнорируя тёплую кровь на кончиках пальцев. Страх остался далеко внизу, рассеявшийся в тумане и сырости. Он знал эти горы, знал эти коварные скалы и буйные реки, знал силу этого ветра, абсолютно свободного, безудержного и неистового в бескрайней сини неба. Он был здесь задолго до того, как его ноги коснулись земли и научились ходить. У него было благословения матери, отпечатавшееся любовью и теплом на лбу, и вера отца, тяжесть руки которого до сих пор ощущалась на плече. Эйва не отвернется от него сегодня. Нетейам впервые за все утро ощутил облегчение, когда трусцой бежал по раскинувшемуся над пропастью природному мосту, соединявшему плавучую скалу и укромный грот. Головокружительная высота вышибала весь дух. Куда ни посмотри — вверх, вниз — бескрайнему небу конца-края не видно! Трепет пред могуществом и силой их Великой Матери, создавшей этот удивительный мир таким, ни с чем нельзя было сравнить. Нетейам позволил себе поверить на миг, что Небесные люди со своей жестокостью, жадностью и низостью никогда не оскверняли своим присутствием их дом, что они далеко… за миллионы звёзд отсюда, наблюдают за ними со своей умирающей планеты, не в силах больше бороздить вселенную и разрушать все, к чему прикоснуться. Массивная тень, стремительно пронесшаяся над их головами, вспорола облака громовым, пронзительным визгом. Этот клич Нетейам узнает из тысячи других. Мощные лазурные крылья, меченые грязно-коричневыми и зелёными подпалинами, взбили пушистые клубы облаков над ними, прежде чем икран вновь спикировал вниз. На костлявом хребте зверя восседала его мать: её расслабленная стойка с отброшенной назад рукой, хищно изогнутая спина и колыхающаяся на ветру смоляная копна волос были видны даже с такого расстояния. Её мягкая улыбка и почтительное «Oel ngati kameie», посланная его товарищам и ему, согрели его сердце. Нетейам ответил тем же, но спохватился, когда Тарсем угрюмо окликнул его с того конца моста, у входа в грот. Папа уже ждал внутри. Его широкая спина, прямая осанка, присущая безукоризненной солдатской выправке, мускулистые, большие руки, скрещенные на груди, и буйная грива темных, жёстких волос, не стянутых сегодня в жгут, делали его таким величественным и статным. Нетейам иногда забывал, что оло’эйктан — его отец; что этот суровый, крупный На’ви, внушающий страх одним своим внушительным ростом и сталью в каленом золоте хищно очерченных глаз, сажал его с Ло’аком на плечи и носился с ними у берега реки как малое дитя; что этот великий воин иногда тушуется и бледнеет, когда разъяренная жена с угрожающим видом берет в руки нож, которым потрошила рыбу. Но стоит ему обернуться, и Нетейам снова видит папу: те же добрые морщинки в уголках прищуренных от времени глаз, диковинные, человеческие брови, две родинки на животе, мальчишеская улыбка, ожерелье, которое они с Ло и Кири сами сделали и которое он никогда не снимает. Ло’ак очень на него похож. Намного сильнее, чем думает младший брат. Тарсем почтительно склонил голову, тихо приветствуя своего вождя. Они с мальчиками сделали то же самое — формально и уважительно. Окинув их одобрительным взглядом, Джейк кивнул в ответ и лёгким движением головы отозвал их сопровождающего в сторону на пару слов. Им безмолвно давали немного времени, чтобы перевести дух, привести мысли в порядок и собраться с силами. Юноши тут же облепили край открытой пещеры, откуда открывался величественный вид на долину парящих скал. Визг и клёкот икранов резонировали у высокого, сводчатого потолка пещеры, затерявшегося во мраке. Нетейам упорно выглядывал среди порхающих кучками животных одно лазурное пятнышко. Он чувствовал, что она где-то неподалёку, и не ошибся, когда худосочная, гибкая туша мягко спикировала и, сложив крылья, повисла на сети переплетенной, буйной зелени, намертво вросшей в горную породу. Нейтири ловко перебралась по толстой шее икрана в пещеру, попутно разрывая цахейлу. Мальчики при её появлении неловко потупились, кто-то даже умудрился покраснеть. Нетейам закатил глаза. Это было ужасное зрелище. Он прекрасно знал, что его мать была красива, особенно в своей полной экипировке всадницы с луком наперевес и неистовым, диким огнём в глазах, но это никак не оправдывало влюбленные, сопливые взгляды многих юношей и даже девушек. Его все чаще одолевало желание выбить из этих дураков все дерьмо, даже если первенцу оло’эйктана не подобает так думать. — Ma Neteyam, — позвала Нейтири, взяв сына за плечи. Он очень вырос, но все ещё смотрел на нее снизу вверх. Всё ещё дитя, кроткий и добрый, перенявший от них с Джейком всё только самое хорошее. В некоторых вещах он был даже лучше. Её сердце тревожно содрогалось всякий раз, когда она смотрела на его красивое, еще по-юношески нежное лицо и замечала, как наивный, светлый взгляд ребёнка в медленно сгущающейся тьме неизвестного будущего постепенно обрастает заскорузлой коркой — тусклой и едва-едва мерцающей. Ей хотелось просить прощения за то, что они вынудили его слишком рано повзрослеть, за то, что не дали ему возможности еще немного побыть мальчиком и не спешить становиться мужчиной. За то, что не смогли сделать так, чтобы их дети никогда не познали войны. — Ngari leiu oeru nrra nìtxan. Eywa ngahu, maitan. Нейтири сдержала порыв прижать его к груди, приласкать, стереть неопрятный развод грязи на щеке и заправить выбившиеся косы за уши. Он бы не оттолкнул и не стал уворачиваться, но ей не нужно было смущать его перед другими мальчиками. Сейчас она стояла перед ним не как мать: она пришла сюда как наставник, который позволил ему впервые почувствовать вкус полёта и свободы. — Kä. Она мягко подтолкнула его вперёд, к отцу, ожидавшему у узкого прохода, ведущего к тропе под стеной водопада. Когда-то они так же учили его делать первые шаги. Нетейам всегда неохотно отпускал руки матери, цеплялся за ее хвост и ноги, но Джейк так высоко подбрасывал сына, когда ему все-таки удавалось доковылять до его раскрытых объятий, что он с каждым разом бежал к папе смелее. — Нетейам? — Салли положил ладонь на грудь мальчика, прямо над сердцем. Нетейам приосанился, задрав подбородок, и взглянул огромными, прозрачными, как воды в лесных озёрах, глазами. Его по этим глазам можно было читать, как открытую книгу: в них его чистая душа, его сильное, сострадательное сердце. Это ему явно досталось от матери. — Да, сэр? Он невольно затаил дыхание, как перед прыжком в воду с отвесной скалы. Даже колотящееся сердце притихло и прислушалось. Джейк задумчиво жевал губы, перебирая в голове сотни слов, которые мог бы сказать, но ничто из этого все равно не было верным, нужным. К чему нужна способность говорить, если в ответственный момент никаких слов в мире не хватает? Гордость, сожаление, вина, необходимость, страх потерять, отпустить, не уберечь — он пытался выцедить это из сердца за несколько секунд, когда по ту сторону стены буйного водопада рубеж, за которым действительно исчезало детство. Это только первый шаг, но такой внушительный, что Салли потерянно разглядывал сына, пытаясь понять, как щекастый мальчишка, когда-то обнимавший хилыми ручонками его колени и глядевший на него снизу доверчивыми, материнскими глазами, теперь уже дотягивал макушкой ему до плеч и смотрел серьёзно и сдержанно. Почему это произошло так быстро? — Я верю в тебя. Всегда верил и буду, — Салли позволил себе обнять ладонью лицо сына. Его впалые щеки загорелись, взгляд тут же размяк и спрятался под длинными ресницами. Мальчик выглядел довольным, едва сдерживал улыбку, но дальше дернувшихся уголков губ не зашел. Джейк с тяжелым вздохом неловко потрепал его по голове, подтолкнув перед собой к проходу. — Хочу, чтобы ты знал. — Спасибо, па. Опущенное «сэр» вертелось на языке, теперь без него было непривычно, но Нетейам хотел поблагодарить его как своего отца, а не вождя или военачальника. Пока он продвигался по узкой, скользкой тропе, смехотворно маленькой и ненадежной, нервно теребя в руках веревку с грузилом для пасти икранов, отец давал ему последние наставления. Он жадно прислушивался к ним, ловя каждое слово, будто не слышал все это изо дня в день последние годы. Даже рёв грохочущего потока больше не мог заглушать визгливые крики и шипение, становившиеся громче с каждым сделанным шагом. Голос отца. Шум воды. Утренняя мигрень. Угрожающий рык диких зверей, почуявших присутствие чужаков. Десятки хищных, желтых глазах, уставившихся на него в упор, когда ноги несмело ступили на их территорию. Нетейам застыл с открытым ртом, потерявшись в пестром многообразии цветов. Огромные, увертливые тела мельтешили перед расфокусированным взором как один огромный клубок ярких, ядовитых пятен. Ло’ак с Пауком однажды ненарочно разбили несколько застоявшихся баночек краски, приготовленной для одежды и украшений. Цветастая, густая жижа, расплескавшаяся на земле, напоминала ему то же самое, что он видел сейчас перед собой. Салли вспомнил наставления родителей не стоять на месте, двигаться, и он слишком порывисто сорвался с места, спугнув нескольких особей. Те с возмущенным клёкотом трусливо слетели со своих насестов, взмахнув напоследок хвостами. Потревоженные икраны подняли гомон настолько громкий, что весь прошлый шум теперь казался хныканьем младенца. У Нетейама закладывало в ушах всякий раз, когда очередной зверь при его приближении угрожающе визжал, хлопал крыльями и кидался наутёк. Бесполезная бечева очень глупо смотрелась в его руках. Только он выглядывал в мельтешащем комке тел «нужного» и пытался подобраться к нему, звери сходили с ума и кидались врассыпную, словно потешались над ним. В какой-то момент мальчику даже послышался в их высоком, щелкающем ворчании издевательский смех. Нетейам, отчаявшись, подумывал обернуться к отцу, который молча стоял у входа в гнездовье. За его спиной суетились низкие макушки других ребят и бритая по бокам голова Тарсема. Мать, присев на корточки, напряжённо следила за ним, несдержанно елозя хвостом за спиной и то и дело задевая кисточкой ноги мужа. Нетейам одернул себя в последний момент, крепко стиснув кулаки. Нет, он должен это сделать без родителей. Иначе он не сможет с чистой совестью и трезвой головой без стыда просить у отца дозволения пройти Унилтарон. Папа сказал, что верит в него. Ло’ак с утра взял с него слово вернуться домой всадником: прилететь, а не спуститься с гор на своих двоих, потому что если старший брат пройдет это испытание, то Ло тоже не будет страшно. Он обещал Тан полёт… — Нетейам! Напуганный крик Нейтири в один страшный миг перекрыл все: бурление рек, завывания ветра, звериные вопли и стук собственного сердца. В следующее мгновение Нетейам осознал, что лежит на спине в дюжине шагов от того места, где стоял секундами ранее и где теперь хищно щерила клыкастую пасть одна из тварей. Маленькая, молодая самка не кричала, не шипела, не бросалась и даже не била крыльями воздух. Только пристально смотрела не мигая, пригнув к земле голову. Нетейам никогда не забудет этот осмысленный, тяжёлый взгляд — такой не бывает у животных — взгляд убийцы, у которого добыча ускользнула прямо из-под носа. Салли поморщился, когда неосторожно пошевелил ногой, и рассеянно посмотрел на нее, словно это тело ему не принадлежало и он находился не здесь. Задняя часть голени была распорота до мяса. Она чуть не отгрызла ему ногу. И он даже не услышал, как зверь подобрался к нему. Икраны скрытные и тихие, но не настолько, чтобы передвигаться так бесшумно, словно их тяжёлые туши совершенно не касались земли. Даже его родители поздно заметили. Его мама… Нетейам не мог поверить, что эта особь проскользнула незамеченной мимо бдительного, неусыпного взгляда матери. Нетейам решил, что эта девочка будет его. В ту же секунду, как она, извернувшись, молчаливой тенью бросилась на него, оскалив черные, окровавленные зубы. На ней была его кровь. И на ней отныне будет только один всадник. Его страх и неуверенность, казалось, сгорели в жёлтом пламени гнева и дикости, полыхавшем в глазах этого существа. Непокорный взгляд сочился ненавистью и желанием растерзать, задрать, затоптать останки под мощными, когтистыми лапами. Она его хотела. И Нетейам не пошевелился, когда икран налетел на него, разинув пасть. В последнюю секунду ему удалось увернуться и взмахнуть бечевой, защёлкнув чудовищные челюсти. Змей врезался мордой в землю, вспахав носом скальную породу. На камнях остался смазанный след крови из царапин на разодранной, твердой шкуре возле рта. Удар оглушил её только на краткий миг, которого хватило, чтобы Нетейам оседлал её гибкую, мускулистую шею, подмяв её под себя всем весом и силой, которые у него были. Растерянная и дезориентированная, самка встала на дыбы, бешено завертевшись вокруг своей оси, пытаясь сбросить седока со своего хребта. Салли уже не чувствовал боль в покалеченной ноге. Он ощущал только адреналин и сумасшедшее возбуждение, восторг и ужас от того, что она все ближе подбиралась к обрыву. — Tsaheyl si, maitan! Откуда-то доносился голос мамы. О, Эйва, меньше всего на свете Нетейам хотел её напугать, но он не собирался отказываться от задуманного. Не тогда, когда его безумный звереныш взвизгнул и камнем полетел в пропасть. Крик матери был последним, что он услышал, прежде чем свист ветра разорвал его чувствительные уши и голову. Икран летел вниз с бешеной скоростью, неуклюже перебирая крыльями, не в силах поймать воздушные потоки. Несколько раз они с чудовищной силой влетели в скалы, но Нетейам не пускал, крепко обвив ногами и руками горячую, сильную шею. Он не пускал, даже когда от столкновения с парящими камнями из него вышибло дух и потекла струйка крови из разбитой брови и счёсанной щеки. Он не пускал, пока не вцепился в отросток с нервными окончаниями и под разъяренный вой поверженного зверя не связал их воедино до конца жизни. Череп раскололся надвое от хлынувшего потока чужой горячей ярости, неверия, досады и бесконечной, безраздельной, отчаянной преданности. Она расправила крылья, следуя его зову, остановив бесконтрольное падение в туманные низины, и взмыла вверх, едва не сбросив с себя всадника от силы рывка. Нетейам развязал её пасть, чувствуя, как под пальцами от довольного мурлыканья резонируют мышцы. Разгоряченная схваткой и свободой, разрывая мощные дыхала судорожным, тяжелым дыханием, она поднималась все выше и выше, миновала даже родное гнездовье, пронёсшись под крутым вертикальным углом мимо прижавшихся к откосу родителей, и затерялась в густых, клубящихся облаках. Ему вслед донесся воинственный, радостный клич матери. — Sìltsan, — прошептал Нетейам, прижавшись лицом к её тёплой шкуре и лаская её под челюстью, на которой до сих пор засыхала его кровь. — Tsantu 'eve, ma Tìfnu. Моя тихая смерть.

***

Его разбитое лицо впервые за много месяцев сияло счастьем и гордостью. Всякий раз, когда кто-то проходил мимо и ободряюще хлопал по плечу, приветствуя его как охотника клана, его тусклые глаза вспыхивали жизнью. Когда Ло’ак и Тук висли на его плечах, распрашивая подробности, прося рассказать один и тот же момент падения со скалы в обнимку с взбесившимся икраном снова и снова, выклянчивая теперь у взрослого брата один полет, он улыбался не снисходительно и натянуто — а довольно и заговорщически, как и подобает мальчику его возраста, сделавшему впервые в жизни что-то удивительное и невероятное. Он так много улыбался… Ей бы хотелось, чтобы Нетейам Салли никогда не прекращал это делать, чтобы свет его веснушек струился также нежно и бархатно на тёмную синь кожи. Ему не давали покоя весь день ни старшие охотники, ни семья, вручившая новоиспеченному всаднику седло, которое он еще должен был натянуть на свою строптивую зверюгу. Нетейаму успели только наложить швы на разодранную ногу и подлатать другие пустяковые ссадины, прежде чем отпустить носиться вместе с группой наездников и с родителями. Танхи злилась на себя за то, что выглядела слишком глупо, вертясь рядом с ним в надежде выцепить всего минутку его драгоценного времени и… и что? Поздравить? Он в этом не нуждался, его и так хвалят весь день все, кому не лень. Может быть, ей хочется, чтобы Нетейам посмотрел на нее с тем же теплом и тихим умиротворением, в котором купались посторонние, более смелые На’ви, чем она — трусливая и нерешительная. Его боевой пояс приберегли до Унилтарон — следующего и последнего испытания, которое Салли должен будет пройти. Нетейам его ещё не видел, ему не положено, но она успела взглянуть одним глазком в закутке Мо’ат, где он дожидался своего часа. Тан со стыдом понимала, что хочет оттянуть этот час как можно сильнее. Не сейчас и не завтра. Не через месяц и даже не через год. Этот плотный, жёсткий пояс, вручную вышитый шершавыми нитями в замысловатые узоры листвы, внушал ей страх. Как только он обтянет тонкий стан её друга, все изменится бесповоротно. Думать о таком плохо. Для каждого На’ви стать частью клана, быть принятым своими людьми большая честь и итог всех стараний юности. Они все через это пройдут рано или поздно. Даже ей придётся. Но пока что… пока что она вымаливает у милостивой Эйвы прощение за свои трусливые, недостойные желания и время, которое позволит улыбке и веснушкам на лице Нетейама сиять как можно дольше и ярче. Он ещё успеет взвалить на себя бремя, для которого его готовили с рождения. — Вот ты где, вредная девчонка! Я тебе что сказала сделать? Сухопарые, жёсткие пальцы Мо’ат больно ущипнули кончик хвоста. Танхи взвизгнула, спрятав ушибленный отросток между ног, виновато опуская уши и глядя исподлобья на рассерженную наставницу. Два часа назад она велела ей покопаться на грядке и притащить охапку вычищенных от ошметков грязи земляных орехов, но единственное, что делала Танхи за все отведённое время, это бездумно пялилась на Нетейама Салли, отчаянно пытаясь придумать способ отвлечь его и напомнить о встрече сегодня вечером. Тан нужно отдать подарок, иначе она к завтрашнему дню от досады и обиды выместит на нем свою злость. Ей неловко дарить такой пустяк, когда семья преподнесла ему целое седло, защитные пластины на голени и даже резной, добротный наручь вместо боевого пояса, о котором он бредил последние месяцы. Она мастерила свой дар почти полгода без чьей-либо помощи. Чтобы избежать лишних вопросов и любопытных глаз, приходилось сбегать в уединенный грот, где обитал её спасенный найдёныш — уже вымахавший настолько, что жрал одно только мясо, а на все остальное брезгливо воротил нос. Тан молилась, чтобы никому из его окружения не пришло в голову дарить то же самое, что прилежно и долго готовила она. — Живо за мной, у нас много дел. Потом насмотришься на него. Танхи вспыхнула до корней волос, поперхнувшись воздухом. Её возмущенный лепет беспомощно умер на устах, разбившись о непрошибаемое, мудрое самодовольство Тсахик, всезнающей и всевидящей. — Я вовсе не… — Не отставай, Снатанхи, я повторяться не буду. Женщина нетерпеливо взмахнула рукой и отвернулась, не сомневаясь, что её подопечная непременно безропотно последует за ней. И Тан действительно ничего не оставалось делать. Может быть, поглощенный суетой этого дня Нетейам забудет о ней, но она придёт в назначенное место и будет ждать. Если Нетейам Салли не явится, она сделает так, что к его Охоте Грёз в запасах Мо’ат не останется ни одного выведенного из ядовитого гриба противоядия. Танхи честно старалась не отвлекаться, пока таскалась за своей наставницей хвостиком и выполняла все поручения, которые на неё взваливали. И она изо всех сил пыталась не глядеть каждую минуту в небо, проверяя положение солнца, неуклонно двигавшегося к своему заходу. До неё долетели вести, что Нетейам слинял на своей взнузданной, вредной подруге морозить хвост в разряженных, ледяных высотах Парящих Гор. К сумеркам он не вернулся: Нейтири прилетела одна. Тан проигнорировала тревогу, от которой засосало под ложечкой. Через час она упросила Мо’ат отпустить её. В любой другой ситуации Тсахик не позволила бы ей уйти, не окончив дело, но сегодня она переделала столько всего, что даже её строгий учитель сжалился. Суровые черты лица, осунувшегося от времени и прожитых лет, обремененных печалью, перенесенными горестями и тяжкой ролью духовного лидера, смягчились. В красных всполохах костра, тлеющего в очаге, ее морщины казались ещё глубже, словно кто-то неосторожно исполосовал ножом гладкую кору дерева. Она безмолвно наблюдала за Тан, очищая орешки от молодой, ещё влажной скорлупы, пока та носилась из угла в угол, укладывая свою работу до завтрашнего утра. Когда она шустро скользнула к выходу, боясь того, что бабуля передумает, скрипучий шелест её голоса врезался в лопатки и заставил остолбенеть на месте: — Ты кое-что забыла, дитя. Негоже бросать такую красоту, нужно отдать тому, для кого он сделан. С горящим лицом и пристыженно опущенной головой, Танхи молча вернулась, невозмутимо взяла свёрток и под насмешливым взглядом Мо’ат выбралась из шатра на свежий, вечерний воздух. До отбоя не меньше часа, а после периметр поселения облепят дозорные, и тогда им никак не прокрасться мимо патруля незамеченными. Тан спешила, как могла. У неё не было ни икрана, ни возможности увести из загона па’ли: она добиралась до их речушки на своих двоих, ругая под нос каждую ветку, шлепнувшую её по лицу, и каждую кочку, об которую запнулась нога. Заводь была не так близко, как хотелось, зато место оказалось уединенным и тихим, когда они нашли его много лет назад. Никто о нем не знал, кроме них двоих. Никто представить не мог, как тут прохладно и спокойно, как в ночи лениво переливаются причудливыми оттенками растения, как дно под водой светится лазурью, отражаясь в пятнышках света на твердых рыбьих боках и высвечивая тонкие прожилки на поверхности широких кувшинок, и как умиротворяюще перешептываются деревянным стуком бусины в волосах Салли, когда он позволяет ей переплетать косы. Тан присела у берега, опуская в воду руки по локоть. Отражение пошло рябью, смазав очертания её лица, но она продолжала вглядываться, склонив к плечу голову. В темноте, кроме тусклого сияния веснушек, мало что можно было разобрать. Она не любила их в детстве. У других На’ви тонкий узор tanhì был симметричным и правильным, уникальным, а у неё — глупое, хаотичное скопление больших и маленьких пятнышек, словно Эйва устала выдумывать и плести особенные, изящные кружева и неосторожно брызнула в нее каплями света детской, капризной рукой. Ни смысла, ни красоты. Только гнусная причина дразнить её и злить. Однажды Нетейам сказал, что её веснушек больше, чем звёзд на небе. Даже Танхи знала, что это ерунда — их не может быть столько же. Он предложил посчитать, и удивил её, когда у них не получилось. Они попробовали на следующий день и на послеследующий, и снова ничего. Салли каждый раз сбивался после пятисотой крапинки. Прошло много лет, а они продолжают попытки пересчитать ее tanhì, но Нетейам пока не ушёл дальше её лица. Он все еще упорно желает доказать свою правоту. Танхи посмотрела в небо, в призрачные скопления света в глубокой, тёмной синеве. Ей всегда казалось, что звезды это целое море семян Древа Душ — такие же чистые и светлые. Небесные люди, несущие гибель и горе, не могли прилететь оттуда. — Что ты там выглядываешь? Она дернулась от шепота, раздавшегося над головой, и едва не шлёпнулась в воду, если бы её не поддержали за плечи. Танхи раздраженно окропила прохладными брызгами мальчика, подкравшегося к ней со спины. Как у него получилось сделать это так бесшумно с покалеченной ногой? Нетейам со смехом отряхнулся и неловко упал рядом с ней, подперев себя руками и осторожно вытянув ногу. Он упорно не замечал проступившей на повязке крови. Не будь Салли таким избитым, жалким и счастливым, Танхи стукнула бы его за то, что имел глупость тревожить весь день заштопанную рану, ковыляя по поселению с шилом в одном месте. И кто из них с Ло’аком безрассуднее? — Как ты добрался? — Прилетел. Тан проследила за небрежным кивком головы и уставилась в непроходимые, густые заросли деревьев, откуда доносился мирный стрёкот и хруст веток. Его икран прятался в кронах, слившись с листвой настолько, что, будь даже белый день, её все равно трудно было бы разглядеть, но Танхи чувствовала вздыбившимися мурашками на теле хищный, предостерегающий взгляд зверя. Если она только даст повод, самка атакует и глазом не моргнет на запрет хозяина. Икраны защищали своих наездников ревностно и отчаянно, как собственных детёнышей. — Как ты её назвал? Пальцы нервно теребили холщовый сверток, зажатый между коленями. Нужно отдать его сразу, без прелюдий, чтобы не было времени превратиться в дуру, но она почему-то медлила. Голос Нетейама успокаивал, ей нужно было немного послушать его, чтобы угомонить сердце. — Тифну. Тан фыркнула под нос, едва слышно пробормотав имя несколько раз, пробуя его текстуру на языке. Тифну. Видимо, стоит своего хозяина, раз ей досталась эта кличка. — И хороша твоя Тифну? — На тебя похожа, — невозмутимо кивнул Салли, да так серьёзно, что Тан на мгновение смешалась, не в силах понять — шутит он или нет. Нетейам стоически выдерживал её сбитый с толку взгляд целых пять секунд, пока не затрясся от смеха, тут же получив болезненный шлепок по плечу. — Я тебе вторую ногу покалечу за такие шутки! Он ойкнул от неожиданности, когда она пальцем больно ткнула его в колено повыше повязки, и инстинктивно перехватил её руки, крепко сжав запястья и укладывая их сцепленные ладони между ними. — Но я не шучу! Тифну действительно на тебя похожа. Тан выворачивала руки в слабой попытке освободиться и отвесить ему затрещину, но он удерживал её так легко и непринужденно, как ребёнка, не скрывая потешной ухмылки последнего засранца. Нежный трепет всколыхнул её нутро и растекся теплом по всему телу, когда Нетейам невольно склонился к ней, прижимая её кисти бедром здоровой ноги к земле. — Чем же? Осипший голос подвёл, едва не сорвался. Горло судорожно сжалось, пытаясь протолкнуть вязкую слюну, пока Танхи старалась не отводить смущённо взгляд. Он странно смотрел на нее и не только сейчас, а все время. Постоянно. Она ненавидела то, как мгновенно млела и слабела под этим взглядом, как ей хотелось ластиться под ним и греться. И она ненавидела его неведение: Нетейам будто бы не понимал, что с ней делает, наивный и непосредственный в каждом своём действии и слове. — Она меня чуть не убила. Этого мало? Кисточка его хвоста мягко шуршала в траве, медленно подбираясь к её голени. Неосознанный порыв читался в очарованной дымке, застлавшей мерцающую, лиственную зелень на глубине его радужек. Он бегал глазами по её лицу, не зная, на чем остановиться. Танхи глядела на его плетеное, широкое ожерелье, отсчитывая резные бусины. Одна бусина — одно несмелое, робкое дыхание. Вдох, выдох. Запах ветра и дождя; запах горячего пота, остывающего на теле, и свежей кожи седла; запах крови и целебной мази, размазанной по разбитому лицу. Запах уже не детский, взрослый, мужественный — ещё не знакомый ей, и оттого запретный. Он будет мерещится ей всю ночь. — Не шути со мной, Салли, мне не до этого, — отчаянно прошептала Танхи, когда он уставился нечитаемым взором на шрам, рассекающий линию её верхней губы. Это была последняя капля: либо она его ударит, либо сделает что-то, из-за чего сгорит со стыда и умрет. — Я… вот! Она выдернула руки из-под пресса его тяжёлого бедра и неловко всучила ему свёрток, да так резко, что он едва не плюхнулся на спину. Нетейам проморгался, сгоняя наваждение, и с потерянным видом повертел завернутый в тряпицу предмет. — Что это? — Заткнись и просто возьми, — несдержанно осадила Тан, прижимая к голове горячие уши и незаметно отсаживаясь подальше. Он смущённо поджал губы, проглотив грубость, как всегда делал, как уже привык. Ей не хотелось его отталкивать, только не в этот день. Танхи смягчилась, глядя на то, как он, по-детски подтянув ногу к груди, увлечённо возился со свёртком. — Это подарок. Для тебя. Не стоило говорить последнее. Нетейам снова вперился в неё жадными глазами. Её ухо раздраженно дёрнулось. Тан молилась, чтобы вечерние сумерки скрыли тёмные пятна смущения на лице. — Ну что ты, не нужно было… — Я хотела, — нутро клокотало яростной киноварью волнения и раздражения. Она уже ненавидела свою затею. — Если не нравится, утопи в заводи. Салли прижал ее подарок к груди, словно она приготовилась отбивать его силой и швырять в воду. Признаться, это она и хотела сделать, но благоразумно сдержалась. Отец говорит, что характер у неё слишком порывистый и вспыльчивый. Это может причинить боль родным, если не научиться держать себя в руках, и Тан правда старается. Ей бы хоть капельку терпения Нетейама или трезвое хладнокровие папы… С ними её сердце не колотилось бы так, что шумело аж в ушах, когда мальчик развернул бережно свернутые края ткани. Один единственный громкий выдох слетел с его губ, и Танхи вся обратилась в слух и взор. Все это время она говорила себе, что не будет смотреть на Нетейама, когда он откроет свой подарок, но теперь ей скорее могли бы отрезать косу, чем заставили бы оторвать от его лица глаза. Потребность навсегда запомнить его вот таким, юным и счастливым, когда юноша осторожно вытянул забрало для полётов, не давало дышать, моргать и шевелиться. Он просиял каждой своей веснушкой, морщинкой, улыбкой и восхищенным взглядом, словно все, что ему принесли в дар до этого момента, померкло перед этой пустяковиной, которую Нетейам сам мог сделать за пару дней. Горячее бурление, зудящее под кожей, остыло под прохладным налётом щемящей нежности. Она почувствовала, как улыбка очень медленно, крадучись селится на губах, вторя улыбке Нетейама. И когда он взглянул на неё, Танхи не успела спрятать её. — Мне нравится. Очень, — он очертил пальцами тугие плетения и прозрачные, защитные пластины для глаз, пересчитав одим прикосновением тонкие прожилки. Салли, не разрывая зрительный контакт, натянул на лоб новое забрало. Оно село как влитое, идеально, и у Танхи малодушно запело где-то внутри от самодовольства. Она делала все на глаз, ориентируясь на собственные ощущения и знания о нем и не прогадала. — Спасибо. Тан кивнула, не отводя глаз. Он не позволял: тоска и мягкость его взгляда молили не отстраняться и не закрываться. Нетейам мог казаться уступчивым и податливым, но когда он хотел, то без слов мог склонить её к чему-то, уговорить, удержать. И она никогда не могла и не сможет выйти из-под этого влияния. — Я пройду обряд Унилтарон в мой день рождения. Через неделю попрошу у отца дозволения при старейшинах. Ей показалось, что земля под ней всколыхнулась. А потом пришло осознание, что это не земля, а её тело содрогнулось, покрывшись ледяной испариной. Тёплая нега, лениво разливающаяся от живота вниз и вверх, в один миг обросла заскорузлыми шипами и больно сдавила сердце. Улыбка растаяла так же медленно, как и появилась. Необратимость времени и обстоятельств внезапно дёрнула её с такой силой, с таким чудовищным остервенением, что Танхи потерялась в пространстве, и единственный ориентир, удерживающий её в сознании, был серьёзный, решительный взгляд Нетейама. Она вспомнила, что он больше не мальчик, что свет всего сегодняшнего дня потухнет с приходом завтрашнего, когда он рано поутру отправиться облетать с отцом территории. Она вспомнила их ненавистную, туманную реальность, изувеченную страхом и войной, не дающей выбор никому и ничему. — И он даст добро? Голос на удивление спокоен. Ей казалось, что он будет сиплым или сдавленным, но он почти преступно будничный, будто ей нет дела ни до чего в этом мире. — Да. Нетейам выглядел воодушевленным. Она могла даже прочесть в его глазах нехарактерное для него нетерпение, словно он готов был совершить скачок во времени, лишь бы не ждать целых полгода. Нет… всего полгода. — Всего через шесть месяцев? Танхи чувствовала, как тонкая прослойка напускного спокойствия идёт рябью и трескается под гнетом давления её разбухающего срыва. Перед мысленным взором боевой пояс, надёжно спрятанный в жилище бабули Мо’ат. Тан вздрагивает от чудовищного желания разорвать его, сжечь, похоронить, чтобы Нетейам никогда к нему не прикоснулся, никогда не брал в руки лук для убийства врагов, никогда не поднимался в небо для сражения. Она хочет заплакать от страха перед этими гнусными, отвратительными и эгоистичными мыслями, которые отравили ей сердце и разум. Что бы он подумал, если бы узнал? Возненавидел бы её? Презирал? — Да. Мне нужно это сделать как можно скорее… Нечитаемый, опустошенный взор вперился в его руки, израненные и покалеченные. Снова. Он живого места на них не оставил. Зачем ему все время причинять себе боль? — Куда ты так вечно спешишь? Почему ты просто не можешь… не можешь остановиться и вздохнуть? Она дрожала уже не от страха. Гнев распирал её с такой силой, что перед глазами поплыло. Потом только стало понятно, что это от слёз, когда засвербило в носу. — Потому что так нужно. Пальцы впились в колени, под короткими ногтями глубокие лунки продавили кожу почти до крови. — Кому нужно? Ещё никогда не было так сложно заставлять себя говорить, выхаркивать слова, как кровавые сгустки, заведомо зная ответ на каждый вопрос. Эта предсказуемость была бы даже смешной, если бы не заставляла чувствовать себя обезоруженной и беспомощной в ловушке предопределенности. — Мне. Осознание пришло слишком скоро и болезненно. Это значит, что Нетейам будет патрулировать территории и участвовать в настоящих вылазках, где его могут ранить, подстрелить, взять в плен. Он же альтруистичный придурок, который подставится под дуло чудовищных орудий Небесных людей ради кого угодно. Она не хочет каждый раз цепенеть в ожидании, гадая, вернется ли Салли целым и невредимым. Не хочет узнать, что он попал в руки солдат, и те во время издевательств отрезали ему косу просто так, ради забавы. Не хочет увидеть однажды, как его принесут всего в крови, мучающегося от ран или уже потерявшего сознание, изувеченного и растерзанного, как приносили многих до него. Она не хочет видеть его кровь на своих руках. — Мы покидаем эти места и уходим в горы. На днях папа объявит об этом племени. Это я и хотел сказать. Её худшие кошмары, проносящиеся перед глазами тошнотворно яркими образами и въевшимися в мозг воспоминаниями, померкли, когда смысл сказанного вклинился в сознание, разгоняя мысли, как круги по воде. Танхи напуганно посмотрела на него, и Нетейам мягко сжал её ладонь, придвигаясь ближе. Жалость в его глазах убивала её. — Почему? — Небесные люди у наших подступов. Мы не сможем защититься, когда они нападут. Мне поэтому… очень надо поскорее пройти инициацию. — Один в поле не воин, Салли, — Тан выдернула руку так резко, что мальчик вздрогнул, растерянно уставившись на нее исподлобья. — Слышал о такой людской поговорке? — Я тебе её подсказал вообще-то. Он потянулся вперёд, поддавшись порыву вновь к ней прикоснуться, но замер с вытянутой ладонью, пригвожденный к своему месту сталью и изморозью в её взгляде. Только он посмеет тронуть Танхи вопреки ее воле, и без последствий не обойдётся. Нетейама часто посещала мысль, что ей во время Унилтарон привидится палулукан, иначе и быть не может. Он жизнь на это готов поставить, настолько уверен в своей правоте. — А вот бахвалиться своим занудством не надо. Что с того, что ты присоединишься к воинам? В одиночку уничтожишь базы Небесных людей и прогонишь обратно на их умирающую планету? Салли устало закатил глаза, зарываясь пальцами в косы. Как она не понимает, что дело совсем не в этом? Он не предаётся таким унизительным, детским грёзам: Нетейам знает, на что способен и уж точно осознает, что не в его силах изменить ход событий. Танхи считает его ребенком, потому что сама ещё сущее дитя. Ему не хочется злиться на неё за то, что на каждую его попытку подступиться и объясниться, она встаёт на дыбы и скалится, захлебываясь ядом, но порой даже его терпение даёт слабину. — Мне хотя бы не будет паршиво каждый раз за своё бездействие, — терпеливо внушает Нетейам, пытаясь поймать ее взгляд. Он никогда не врет, как бы зла и рассержена она ни была. Танхи может кусаться и щериться, даже оскорблять с абсолютно честными, искренними глазами, утонувшими в слезах детской обиды. — Я смогу смотреть им в глаза без стыда. Кривая ухмылка исказила неприятным оскалом её красивые губы. Он не выносил, когда ехидство так уродовало их чувственную линию и похищало очаровательные ямочки. Нетейам приготовился к очередной гадости, но, когда он поймал-таки её взгляд, исступленно горящий ужасом, как у животного, загнанного до смерти, ему ничего не хотелось так сильно, как обнять её. — Делаешь это, чтобы совесть заткнуть? — Что? — Салли физически ощутил, как кровь отхлынула от его лица. Уши разочарованно опустились вслед за плечами, словно незримый груз вновь всем своим многотонным весом навалился на них сверху. — Нет! Зачем ты так? Знаешь же, что я не то… — А что? — он дернулся от ее крика. Даже Тифну в зарослях притихла и насторожилась. Крупные, горячие слезы, сорвавшиеся с мокрых ресниц, пробороздили щёки и повисли на дрожащих губах. Она сердито утёрла их тыльной стороной ладони и грубо пихнула опешившего мальчика в плечо, задушив на корню отчаянно взывающее сердце, умоляющее ее прижаться к нему в поиске успокоения, в попытке попросить прощение за все, что она ему сказала и сделала, и за то, что испортила этот день. — Тебе только четырнадцать! Зачем ты туда прёшься, зачем ты рвёшься в этот кошмар? Отец пытается тебя уберечь, тебя и Ло’ака, потому что дети не должны погибать! Потому что ты не должен погибнуть… — недосказанное жгло ей горло так сильно, что она закашлялась, проглатывая слёзы. Больше ни одну не позволит ему увидеть. Стыд за проявленную слабость уже начал мучить её: она постаралась спрятаться за завесой своей несдержанной дерзости. Папа будет так разочарован… — Да какой у нас есть выбор?! Скажи мне! — Танхи обомлела. Нетейам никогда не кричал на нее, никогда не позволял себе так хватать ее за плечи и дергать к себе, вжимаясь в нее лбом. Его ноздри бешено раздувались от гнева, горячее, тяжелое дыхание плавило кожу. Даже если бы он дал ей пощечину, и то бы её это не усмирило так, как это сделали его потемневший, яростный взгляд и жесткая хватка огрубевших пальцев. Мученическая гримаса, исказившая юное лицо, сделала его много старше своих лет. — Скажи, потому что через год Ло’ак пройдёт Икнимайя и Унилтарон, станет воином и тоже присоединится к остальным! Скажи, что делать, чтобы мне не пришлось каждый день бояться за жизнь моего брата, моих сестёр и родителей! За твою жизнь! Вспышка схлынула с него в то мгновение, когда последнее слово слетело с губ и повисло между ними. Танхи закрыла глаза и прислушалась к его загнанному, медленно успокаивающемуся дыханию. Салли словно опомнился и разжал пальцы, боязно, аккуратно погладив места, где сдавил слишком сильно. Она невольно вжала голову в плечи, робко затрепетав под лаской. Ей не хотелось открывать глаза. Ей не хотелось шевелиться. Ей не хотелось, чтобы он убрал руки и отстранился, забирая у неё тепло и покой своего присутствия. — Я не знаю, — шёпот разрезал густую, звенящую тишину между ними, как нож — плавящийся звериный жир под толстой шкурой. Нетейам кивнул, спрятав её узкие кисти в своих руках. Танхи и не помнила, в какой момент положила дрожащие ладони ему на колени. — Вот и я не знаю. Смирение всегда приходило к ней через боль, но в этот раз она совершила насилие над собственным сердцем, пытаясь заставить его принять действительность. Нетейам не мальчик и не её собственность. Ей его не спрятать и не уберечь от всего, если он так противится. Она глупа, раз надеялась, что перемены наступят раньше, чем её единственный и лучший друг перешагнет очередное препятствие на пути к своей цели и окажется ещё дальше от неё. Он уже невообразимо недостижим. — Лучше бы тебе без проблем пройти Унилтарон, Нетейам Салли, — Танхи устало потерла лицо, прогоняя остатки слёз, и рассеянно поправила съехавшее ему на нос забрало. Уши Нетейама взволнованно задергались, когда она не нарочно коснулась нежных, чувствительных мочек. — Я не собираюсь переводить на тебя торукспам, если ты не выдержишь и будешь при смерти. Ты даже представить не можешь, как трудно делать из него противоядие и сколько ворчания твоей бабушки приходится выслушивать каждый раз. — Хорошо, постараюсь. Слабый намек на улыбку мимолетно тронул его губы, но быстро погас, не получив от нее отклик. — Уж постарайся. Нетейам взял ее за руку, когда вставал, с трудом подобрав под себя изувеченную ногу, и не отпускал, пока тонким, высоким стрекотом окликал Тифну. Та тяжело плюхнулась на землю, настороженно сверкая хищными, умными глазами. Танхи невольно попятилась, выпустив ладонь Салли, когда икран ощерился и угрожающе зашипел. Юноша поковылял к ней и привалился к горячей, шершавой шее, воркуя и потираясь носом о её здоровую голову в попытках успокоить. — Я пойду пешком, — Тифну, словно почувствовав её неуверенность и волнение, заупрямилась в объятиях Нетейама, оттеснив его назад и закрывая острым как лезвие гребнем крыла. — Она меня явно не любит. — Скорее ревнует, — подразнил Нетейам, почесывая зверя под челюстью. — Много чести для тебя, — Тан фыркнула, закатывая глаза, когда самка посмотрела на неё так красноречиво, что уже не оставалось сомнений: Нетейаму досталась вредная, ревнивая, сварливая женщина, которая с первой же встречи стала ее на дух не переносить. — Доберусь сама. — И ты тоже ревнуешь, — Салли самодовольно оскалился, выглядывая из-за мощного плеча своей защитницы, потешаясь над её взбешенным лицом абсолютно безнаказанно, ведь пробиваться ради одной затрещины через такую гору мышц, агрессии и презрения даже Танхи не станет. — Давай, садись. Он сплел их нервные сети под низкое мурлыканье Тифну, и вновь обернулся к ней, протягивая руку. — Ты не видишь ее взгляд? Она смотрит... — Тан замялась, перебирая в голове нужные слова. Как животное может смотреть на На'ви, если ненавидит его? — ...угрожающе. Это ещё мягко сказано — читалось в злобных, высокомерных, желтых глазищах. — Txopu rä’ä si. Ngati ke nìn pol nìkxap. Lu lenomum nì’aw. Танхи сделала осторожный, неуверенный шаг, и Тифну тут же ощетинилась, обнажая чёрный оскал. Нетейам шикнул на неё уже строго, несильно хлопнув ладонью промеж глаз, и та, точно смирная, нежная па'ли, заурчала и склонилась к его прикосновению, ластясь к своему хозяину. Танхи едва не стошнило от таких нежностей. Эта подлая зверюга точно знала, что делала. — Давай, пока она добрая. Нетейам забрался на неё сверху и, не дав опомниться икрану, дёрнул Танхи за руку, подтягивая её себе за спину. Тифну взбрыкнула, почувствовав на спине лишний вес, и оглушительно заверещала, дернувшись всем телом. Тан едва не упала ей под лапы, если бы не вцепилась ногами и руками в Салли. — Mawey! Stiwi rä’ä si, ma 'eve. То ли она угомонилась, прельщенная ласковым голосом Нетейама, то ли он подавил её сознание через цахейлу, но Тифну действительно успокоилась, и только утробный рык и косой взгляд говорили о том, что она раздражена и терпит присутствие Тан через силу. Салли похлопал её по колену, безмолвно прося распутать конечности и дать ему вздохнуть. Танхи тут же отпрянула, убирая ноги с его бёдер и боязливо свешивая их на раздувающиеся бока зверя. Если Тифну во время полёта не сбросит её с огромной высоты, она больше никогда в жизни не подойдёт к этой строптивой, невыносимой твари. Икран взлетел раньше, чем Танхи успела покрепче уцепиться за плечи мальчика. Нетейам со звонким смехом придержал её руки, обвивая ими свою грудь, и выровнял полёт, так что теперь она хотя бы не сползала при каждом резком рывке вверх. Курчавые кроны деревьев остались далеко внизу: ветер трепал их верхушки, и те колыхались, как гребни чёрного моря. Скоро и они пропали из виду, утонув в ночной, сизой дымке. В небесах было удивительно тихо и одиноко, ни единой живой души, кроме них. Над головой мигали осколки звёзд, разбросанных по синему полотну неба, а под ними только клубящиеся облака, лизавшие их ноги сырой прохладой. Под её ладонью оглушительно и мощно билось сильное сердце. Там клокотала жизнь, пульсируя в горячей крови, сверкая в серебре ярких веснушек, расцветая пурпурным румянцем на впалых щеках. Танхи опустила голову ему на плечо и закрыла глаза. Она полюбила это биение жизни в своих объятиях как воздух и воду, как это ледяное, гигантское небо с парящими, недостижимыми звёздами, как родной лес, как первую связь с Великой Матерью и как собственную жизнь.