Глава V. О нарушенных обещаниях и погасших звёздах

— Ätxäle si tsnì livu oheru Uniltaron. Могильная тишина сдавливала голову тисками. Многозначительное молчание старейшин было частью традиции прошения и не должно было вгонять в панику, но сердце всё равно колотилось в ожидании ответа. Он говорил твёрдо и решительно, уверенный в каждом своём слове и взгляде, брошенном поочерёдно на всех присутствующих. Пристальный взор отца был тяжелее, чем когда-либо прежде. По правую руку от него сидела мать с идеально ровной спиной и чинно сложенными на коленях руками. Строгое, скуластое лицо ничем не выдавало её мыслей и волнений. В минуты тревоги и страха ему всегда достаточно было просто взглянуть на неё, чтобы студёная волна спокойствия убаюкала его мечущееся сердце. Нетейам мало разглядывал остальных старейшин, но они изучали его пристально. Несколько пар умудренных жизнью глаз безмолвно пророчили ему слишком великое и пугающее. Они глядели на него, но не видели. Тучная, огромная тень предопределенного будущего, выжидающе дышавшая в затылок, затмила его перед взором тех, кто клал на жертвенный алтарь его настоящее. И Нетейам добровольно эту жертву приносил с лёгкостью, словно не принадлежал сам себе. Сделать это не сложно, когда лишают выбора. Добро дали как приговор. Нетейам не почувствовал ничего в эту секунду, которую ждал, казалось, всю жизнь. Одобрительные взгляды, сочащиеся ожиданием и надеждой, стекали с кожи, как вода с промасленной тряпки. Салли едва сдержал порыв устало ссутулить спину и понурить голову. Груз всего навалившегося так отчетливо ощущался на натруженных плечах, что в ушах даже отдавался скрежет тяжёлого камня, перетирающего в крошево позвонки. Его тело оцепенело и действовало само, без его прямого вмешательства. Оно знало, что делать, как держать осанку, как почтительно склонять голову на все напутствия мудрецов, когда робко опускать глаза, а когда находить в себе силы встречать все взгляды прямо и твёрдо. Ноги вынесли его из прокуренной, душной ниши в ту же секунду, как чуткие уши уловили приказ идти. Лопатки жгло от чужого пристального внимания. Там зудело и болело так сильно, словно настоящие нарывы гноились. Словно прорезались из костей и плоти крылья, которые методично и аккуратно подтачивали на корню с тех пор, как его раскрывшиеся лёгкие позволили ему издать первый крик. С того дня время потекло как стремнина. Месяцы, недели, дни, часы, секунды слились в единый поток событий, ничем не примечательных и серых. Все для него меркло в ожидании. Даже первая Большая Охота оставила после себя только пресный привкус долга и необходимости, который он выполнил с присущей ему прилежностью, но без запала и удовольствия. Детская впечатлительность наивно окрашивала это событие пёстрыми грёзами и завышенными ожиданиями, растворившимися в зловонной крови убитого стурмбиста. После безумного, смертоносного первого полёта с Тифну, Нетейаму больше ничего не казалось столь же острым и рискованным. Необходимость ждать в напряжении и готовности Унилтарон испоганила посторонние впечатления и вытеснила лишние мысли. Салли просыпался и засыпал с мыслью о том, что ему осталось всего несколько месяцев, растянувшихся так, будто он проживал вторую жизнь. Тан выдергивала его из этой вязкой трясины бесцветной рутины. Она каким-то образом всегда чувствовала, когда надо появиться, и всегда оказывалась в нужном месте в нужное время. Танхи не позволяла уйти в себя. Она была сродни импульсу, сотрясшему тело до основания на тонкой грани забвения и реальности, когда уже снится, как почему-то падаешь с высоты и в момент столкновения с землёй подрываешься наяву с разрывающим грудину обезумевшим сердцем и сбившимся, судорожным дыханием. Он теперь нуждался в её подавляющем присутствии постоянно. Плела ли она корзины, растирала ли в пыль высушенные травы или играла со своим ручным, прожорливым нантангом со смешной кличкой Томпа, потому что в дождь найденный, Нетейам старался быть подле неё, если позволяли обстоятельства. Она больше не говорила с ним о грядущей Охоте Грёз, избегая запретной темы. Он видел, что из уважения к его решению Тан сдерживалась и тактично молчала, даже если Салли сам заводил об этом разговор. Иногда его подмывало спросить, когда она сама решит начать обучение и пройдет испытания. Ему казалось странным, что ученица Тсахик, да еще такая буйная и неусидчивая, дольше всех тянет с этим делом. Но потом, подолгу наблюдая за тем, как Тан находит покой в обыденных, повседневных делах, смиряющих ее неспокойный нрав, вопросы отпадали сами по себе. Всему свое время, как любила повторять бабуля. Как бы Нетейаму в тайне не хотелось летать в её компании или охотиться в отдалённых диких лесах, изучая новые звериные тропы, он не смел торопить её, даже заводить об этом речь. Ему оставалось витать в мечтах украдкой, когда мысли сами забредали не в ту степь и взгляд самовольно приковывался к ней. Нетейама поражала её сосредоточенность в любом деле. Танхи была не из самых терпеливых На’ви, её внимание трудно было удерживать слишком долго, но Мо’ат годами вбивала в неё прилежную старательность и внимание к деталям, иначе у неё никогда бы не получилось выводить из смертельных токсинов целебные снадобья и узнавать все существующие во врачевании травы, коренья, плоды и даже звериные органы или железы по одному только виду и запаху, с закрытыми глазами или во сне. И эта дотошная проницательность всегда безошибочно позволяла ей видеть его насквозь. Нетейам не считал свою склонность скрывать чувства и мысли за удобным для окружающих образом прилежного, смиренного мальчика достоинством, которым можно было бы гордиться, но иногда, признаться, эта способность выручала. Однако с Танхи никогда не срабатывали его трюки. Удивительно, как такое доверчивое существо может быть настолько прозорливым. Когда она в упор смотрела на него проникновенным, понимающим взглядом, ему казалось, что её обнажённое, открытое сердце касается его собственного. Что она его видит. С тех пор, как отец объявил племени об уходе в горы, в готовящиеся лагеря, предназначенные для жизни бок о бок с лояльными к ним людьми, хмурая морщинка промеж гладких бровей Танхи никак не исчезала. Их полное переселение должно было произойти примерно через пару месяцев. Срок не маленький, но девочке уже казалось, словно её лишают дома и изгоняют из мест, по праву рождения принадлежавших ей и её народу. Угроза со стороны захватчиков стала ещё более реальной и опасной. Теперь они наступали им на пятки, дышали в затылки смрадом крови и обуглившегося в огне родного леса. Но надежда ещё полыхала силой и жаром в глазах и сердцах. На’ви верили в чудо отчаянно и слепо, не оставляя попыток бороться, сражаясь с врагами их же оружием с лёгкой руки оло’эйктана, обучавшего их неизведанному и когда-то глубоко ненавистному, как маленьких детей. Только самые упертые отказывались брать в руки орудия Небесных людей, убивающих чудовищно и грязно, так, чтобы было больше мучений и крови. Среди них непокорным вихрем носилась в небе Нейтири с неизменным луком в крепкой, твердой руке — с памятью о данном обещании и боли невосполнимой утраты. Нетейам следовал её примеру. Каждый день они отправлялись вместе патрулировать периметр с воздуха, иногда к ним присоединялся папа в те редкие дни, когда его обязательного присутствия не требовали полномочия вождя. Более серьёзные задания ему пока не поручали, и Нетейам с досадой прикусывал язык каждый раз, когда отец с натянутой непринужденностью и не терпящим возражений взглядом снова и снова отсылал его с матерью или другими старшими. Для него создавали видимость какой-то занятости, чтобы он не смел роптать и рваться сломя голову в горячие точки. Все его дни проходили в унылом однообразии, наполненном свистом порывистого ветра в треплющихся косах, скучными, белесыми облаками и тихим, подбадривающим клёкотом Тифну. Салли выполнял приказ с присущей ему дотошностью, прилежно и покорно, и в тайне лелеял надежду на то, что после Унилтарон все изменится и папа сочтёт его достойным более ответственного поручения. Нетейам знал, что справиться со всем, не из глупой самонадеянности. Он бы из кожи вон вылез, чтобы доказать, и этого уже должно было быть достаточно для тех, кто смотрел на него снисходительно, как на ребёнка. Его возраст перестал иметь значение в тот день, когда отец отругал его за то, что он отобрал у годовалого Ло’ака игрушку и довёл до слёз. Тогда он и осознал, что старший брат — это не преимущество в силе и не первенство за игрушки. Ему рано дали понять, что такое ответственность за близких и как порой тяжело делать что-то в ущерб себе ради других. Из него вырастили идеального сына и брата, но не позволяли проявить себя идеальным воином, и Нетейам не понимал, почему. Танхи говорила, что он не хотел понимать. Салли просто не видел разницы. А она даже не объясняла: только колко глядела исподлобья и вяло дёргала его за косичку, прося не отвлекать. Танхи всегда притворялась жутко занятой и важной, когда не хотела отвечать на его вопросы, и тогда Нетейаму приходилось донимать её всеми возможными способами, пока она не бросала все свои дела и сбегала с ним полетать. Но чаще всего, конечно, она вышвыривала его из бабулиной ниши, пропахшей дымящимися благовониями и высушенными до хруста травами, развешенными вдоль дальней стены, поближе к солнцу и продуваемому проходу. Полёты с ней быстро стали зависимостью. То, как она прижималась к нему всей своей девчачьей мягкостью и теплом, как укладывала острый подбородок ему на плечо, как часто и глубоко дышала прямо в ухо, разгоняя выбившиеся из кос редкие волоски на висках, делало с ним что-то необъяснимое. Нетейам выучил все её повадки, каждое движение и вздох, оттенки восторженных возгласов, несдержанно вырывавшихся у нее во время крутых кульбитов в воздухе, силу сомкнувшихся на его груди рук и смешную привычку тереть об него зудящий нос, когда Тан не могла дотянуться до него пальцами, боясь ослабить хватку и слететь со спины икрана. Если бы не смышленая Тифну, полностью контролирующая процесс полёта, они успели бы разбиться уже сотни раз, потому что Салли становился слишком рассеянным и беспечным, когда Танхи сидела позади. Он больше был занят тем, как её толстые, жёсткие косы трепал ветер или как крепкие ноги прижимались к его бёдрам. Однажды они чуть было не влетели со всей дури в парящую, небольшую скалу, и все из-за того, что юноша просто почувствовал, как длинные ресницы девочки вспорхнули по его шее, оставив за собой горящий мурашками след и сумасшедше колотящееся о грудную клетку сердце. Тифну на мгновение даже обезумела от эмоционального взрыва, прошедшего по ментальной связи, как росчерк молнии сквозь ствол дерева, и на несколько напряженных секунд сбилась с курса, с оглушительным визгом завертевшись в потоках воздуха. Нетейам едва успел взять под контроль её агонизирующее сознание и увести огромную тушу в резкое пике, прежде чем икран успел бы размазать их по осыпающемуся боку скалы. Он почувствовал через связь бешенство и обиду своей духовной сестры, а за спиной, даже без цахейлу, ощутил клокочущую ярость Танхи, вцепившейся в него ногтями до крови. Спиной Салли ощущал, как трепыхается от страха ее сердце, и, не успев себя остановить, даже не задумываясь, ободряюще сжал её коленку, подтягивая к себе ближе и сбивчиво шепча извинения. Конечно, это не спасло его от хлесткой затрещины после, когда они оказались на земле. Впервые Тифну не попыталась его защитить от рукоприкладства и, кажется, была даже солидарна с Танхи, судя по тому, как она зашипела ему в лицо, клацнув челюстями, и, надувшись, полетела прочь, игнорируя его оклик и обещание откормить её до отвала мясом. Всю дорогу домой Нетейам пытался подступиться к ней и разговорить, не умудрившись при этом схлопотать новые побои, но добился только уничижительного взгляда и небрежного касания все ещё трясущихся пальцев к царапинам на груди, оставленным её ногтями. На мгновение её лицо нахмурилось словно под гнетом вины и раскаяния, но это наваждение быстро прошло, когда она нарочно вдавила подушечки в горящие ссадины, вырвав у него болезненное шипение и обещание никогда больше так не делать. Салли торжественно поклялся, но у него осталось стойкое ощущение, что, если подобное произойдёт вновь, исход будет тем же. Никакие клятвы, оплеухи, раздраженные икраны и парящие скалы не смогут защитить его дурное сердце от этих несуразно длинных ресниц и тёплых, маленьких ладоней. Пытаясь искупить вину, юноша вызвался помогать ей собирать румут на протяжении нескольких недель. Это была самая дурацкая и неправдоподобная причина, позволяющая беспрепятственно таскаться за ней хотя бы пару часов в день, но Нетейам мало обращал внимание на то, что могли подумать другие. Ему в последнее время невмоготу было терпеть больше двух-трёх На’ви дольше десяти минут. Тишина леса и знакомая, переливающаяся мелодия тяжёлых ожерелий, прикрывающих Танхи от горла вплоть до нижних рёбер, были единственными звуками, которые он мог переносить без постоянной потребности поджимать уши и нервно елозить хвостом. Здесь от него никто ничего не ждал, деревья и кусты не считали своим долгом нахваливать его или читать долгие нотации о том, что он должен гордиться таким доверием со стороны старейшин по отношению к себе. Нетейам, бесспорно, гордился. Но предпочитал это делать без стороннего мнения особо ярых болтунов. Ему хватало этого впрок на совместной охоте и патрулях. — Эй, ты слушаешь? — Салли неловко захлопнул рот, подавив зевок, и сморгнул мелкие слезы, выступившие в уголках глаз. — Вижу, тебе ужасно интересно. Последние пятнадцать минут Танхи жаловалась ему на то, что Мо’ат заставила её перерыть голыми руками требуху дохлого сьяксю в поисках какого-то вонючего пузыря, полезного при кишечных инфекциях. Её, кажется, дважды вырвало, потому что внутренности должны были быть еще тёплыми, но Тсахик не позволила ей уйти до тех пор, пока подопечная не сумела откопать мерзость без позывов выблевать оставшуюся желчь и грохнуться в обморок от вони крови. Теперь стало понятно, отчего Танхи ходила с мертвенно-бледным лицом и неделю не притрагивалась к мясу во время приёмов пищи. Нетейам подавил смешок. Он её очень понимал: сам чуть не вывернул желудок, когда помогал вычищать нутро стурмбиста от забитых понятно чем кишок. — Oe kxìmange taluna 'efu ngeyn. Юноша вяло потёр заспанные глаза. Они вернулись с патруля только под утро — намного позже, чем обычно. В этот раз им действительно не повезло столкнуться с разведывательными беспилотниками Небесных людей, нарушивших их воздушные границы. Эти крошечные устройства были чуть меньше щенка нантанга и настолько хорошо адаптировались к любой местности, что заметить их было практически невозможно, если не уловить едва заметный гул лопастей. Им пришлось гонять их несколько часов и методично уничтожать каждый вместе с добытой информацией, сохранившейся на бортовом компьютере. Нетейам догадывался, что они, возможно, передают данные сразу же по мере поступления и им не нужно возвращаться для этого на базу, но он оставил свои опасения при себе, решив не нагнетать ситуацию ещё больше. В последнее время все были озабочены тем, что подготовка лагеря продвигается медленнее, чем деятельность захватчиков. На один их шаг Небесные люди делали десять. Отец был сам не свой, он словно постарел на десяток лет. Запретов на полёты, кроме патрулей и охоты, стало ещё больше, правила поведения ужесточились, никому не разрешалось бродить в лесу в одиночестве — два-три человека, и не меньше. Комендантский час наступал теперь до захода солнц, и никто, даже Ло’ак, не смел нарушать установку. Его младший брат и вовсе стал подозрительно тихим и задумчивым. Нетейам никогда еще не видел его таким послушным. Положа руку на сердце, Салли с уверенностью мог сказать, что предпочел бы незнакомому, угрюмому тихоне шумного, надоедливого и вечно ищущего неприятности на собственный хвост братишку. Своего, родного. В их медленно разрушающемся мире должно остаться хоть что-то неизменное. — Ага, как же. Танхи снисходительно закатила глаза и всунула ему в руки аккуратно перевязанный пучок, отвлекая его от мрачного предчувствия, гноящегося и сосущего где-то под ложечкой. На сегодня их работа была закончена — два светила уже медленно перекатывали рыжие, круглые бока к горизонту. Близились сумерки, и все кругом на глазах загоралось биолюминесценцией. Их лес просыпался именно ночью, наполнялся жизнью и светом под звёздами, пульсировал и кипел, как кровь в жилах. Если подолгу смотреть на мерцающие прожилки, тяжелые гроздья, широкие стебли и лепестки, толстые сети лиан, вросших в стволы, как гигантская нервная система, то можно в сиянии почувствовать ритм, будто отбивают в барабан или бьётся чьё-то огромное сердце. И невольно затихаешь, начинаешь прислушиваться, ступаешь осторожнее, словно крадешься мимо спящих взрослых. Воздух становится совсем прелым и тяжёлым, таким жарким, будто дышишь чужим дыханием, крадешь его и насыщаешься. Её присутствие повсюду. Внутри и снаружи. Это одновременно самое удивительное и пугающее чувство, которое можно испытать. Травяной настил под стопами Танхи нежно загорается и уныло потухает, как только ноги отрываются от земли. Нетейам неосознанно идёт с ней след в след. У неё такие маленькие стопы по сравнению с его. Это забавно, очаровательно. Она сама по себе маленькая, точно перестала расти, пока Нетейам прибавляет в росте каждый день и уже даже не помещается в собственный гамак. Его нескладные руки и ноги, которые раньше он не знал, куда девать, теперь совсем не мешают, они такие, какими должны быть, после стольких лет тренировок. Нетейам иной раз с гордостью подмечает, что со спины немного напоминает папу. Широкие плечи, плотный, крепкий торс, — менее удлинённый и сухой, — и поджарые мышцы рук и ног отдают чем-то человеческим, будто Нетейаму тоже досталась частичка прошлый жизни отца, которую тот едва ли воспринимает чем-то большим, чем просто сон. Другие На’ви долговязые и тощие, их туловища слишком вытянуты и заужены к бёдрам, а конечности сухопарые и жилистые, как гибкие ветви озерных деревьев. Даже Ло’ак, если не брать в расчёт пять пальцев и грозные брови, своим телосложением больше напоминал коренных На’ви, чем Нетейам. Он больше и шире сверстников, может, оттого и перестали так скоро видеть в нём подростка. В последнее время на него стали обращать внимание даже девушки, но каждый раз он робко отводил взгляд, пряча медленно заливающиеся тёмным румянцем щёки за волосами. Салли молча благодарил Великую Мать за то, что пока они не набрались смелости заговорить с ним, а только молча и красноречиво глазели издалека и хихикали, иначе он даже не представлял, что бы сделал или сказал в надежде отвадить их и, может быть, слинять, сверкая пятками. Иногда он задавался глупым вопросом: смотрит ли она на него так же, как другие, — кротко и игриво? И всякий раз убеждался — нет, не смотрит. Она глядит совсем по-другому, словно ни единой живой души, кроме него, не существует в мире в ту секунду, когда её взгляд ловит его. Так никто больше не может. Потому что ничей взгляд не в силах заставить его чувствовать себя подвешенным над пропастью за собственные жилы, вырванные из-под кожи, так, чтобы боль ощущалась сладостью на кончике языка и дрожью в пальцах. — Это Ло’ак там сидит? Почему он один? Нетейам вздрагивает, как от удара под дых, больно прикусывая передними резцами нижнюю губу. Он заставляет себя отвести взгляд от её узких, острых лопаток и голой шеи. Толстые, тяжелые косы небрежной копной собраны на макушке, и только короткие, недавно отросшие волосы у основания головы влажными колечками липнут к нежно проступающим под кожей позвонкам. Салли смотрел на неё непозволительно долго и не понял ни единого сказанного слова. Если бы она заявила, что собирается поцеловать Тифну в шершавую морду, и то бы ухом не повёл. Нетейам огляделся, запоздало осознав, что они уже добрались до поселения. Кто-то мог видеть, как он пялился и как возбуждённо хлестал по икрам хвост — его честный и ненавистный отросток, никогда не оставляющий ему ни единого шанса слукавить. Щеки ощутимо горели, медленно темнея от густо прилившей крови. Ему стоило огромных усилий вникнуть в вопрос и ещё больше потребовалось, чтобы заговорить, не сорвавшись на хрип во внезапно пересохшем горле, потому что Танхи провела ладонью по взмокшей под солнцем шее, смахивая испарину вместе с черными нитями волос, и Салли вдруг ощутил острую потребность проследить собственными пальцами дорожку, которую она провела от хребта до острого плеча и тонкой ключицы, вспарывающей кожу лезвием. — Он в последнее время всегда один. Тёплая слюна встала поперёк горла, когда она обернулась, пригвоздив его к месту тяжёлым взглядом. Вот, снова он висит над бездной, изломанный и слабый, а Тан режет его своими невозможными глазами без ножа, аккуратно и почти нежно, так, чтобы всего на секунду стало приятно просто от того, что она смотрит, всей сутью обращаясь в этот взор, видит его и только его. Другие ощущают себя так же под этим взглядом? Испытывают ли они тот же трепет? Он возненавидел эту мысль всей душой, как только она вонзилась в мозг, как случайная кость в десну. — И почему же? Она спрашивает настойчиво, наседает и давит. Хмурая морщинка уже привычно разрезает ровный, чистый лоб. Нетейам мешкает с ответом, слабо понимая, что такого сказал и чем вызвал её недовольство. В последнее время ему так трудно угадывать эмоции Танхи и просто чувствовать её. Раньше это давалось легко, будто между ними была неразрывная цахейлу, и каждый проблеск мысли тут же отражался на них. — Понятия не имею, — Салли тоскливо окинул задумчивым взглядом младшего брата, сидящего к ним спиной в одиночестве на одной из нижних веток Древа и сосредоточенно мастерящего стрелы. Он вновь ощутил едва позабытую тревогу, связанную с тем, что Ло’ак мрачнел с каждым днём всё сильнее и сильнее. Из него невозможно было вытащить два слова без резкой вспышки агрессии и угрожающего шипения. С ним всегда было непросто, но если раньше мальчишка отшучивался и после ссор отходил быстрее, чем испарялась капля воды над раскаленным углями камнем, то теперь каждый его взгляд, каждое слово были пропитаны едкой обидой и беспричинным гневом. Ему тяжело было видеть добродушного, яркого, как солнце, Ло’ака непривычно мрачным и грубым. — С ним и не поговоришь толком. Чуть что скажу, так он сразу огрызается, злится. Обиделся на что-то, и я… — Нетейам оборвал себя на полуслове, почувствовав жжение промеж глаз, словно кто-то саданул туда кулаком. — Что ты так смотришь на меня? Холод, сковавший черты её лица, был соизмерим с ледяной, буйной рекой, низвергающейся с утёсов парящих гор. В такие моменты трудно было сказать наверняка, думает ли Танхи о том, какой он придурок и есть ли этому предел, или решает, как бы побольнее залепить тяжелую затрещину. Нетейам на всякий случай отпрянул как бы невзначай, не желая провоцировать её явным волнением, но она не предприняла ни единой попытки как-то до него дотронуться. Это даже разочаровывало. — Иногда мне кажется, что это не Ло в детстве уронили, а тебя. Салли глупо хлопнул ресницами, пытаясь переварить сказанное. Лучше бы, наверное, треснула: это он хотя бы всегда мог объяснить для себя. — В смысле? Танхи смерила его таким разочарованным взглядом, какой ни одному старейшине не снился, а уж те любили и умели побросаться ими так, как мало кому под силу. Конечно она ничего не стала объяснять. В последнее время ей нравилось мучить его неизвестностью и оставлять между ними недосказанность, вынуждая его додумывать в своей голове смысл всего, до чего Танхи не посчитала нужным снизойти. Видимо, бабуля Мо’ат так её вымуштровала, что Тан теперь тоже жить не может без загадок и символизма. А может, ей просто в радость видеть его сбитое с толку лицо — совсем растерянное и беспомощное, как у ребёнка. Нетейам не сомневается в том, что это её своеобразная месть за то, что он хорош во всём, за что бы ни взялся, кроме всех тех мудрёных наук, которым её с детства учила Тсахик. «Хоть в чём-то идеальный Нетейам Салли должен оплошать,» — её слова, сказанные с особенным смаком, удовольствием и беззлобной насмешкой. — Дай сюда, — Тан вырвала из его рук собранную связку листьев и, на ходу запихивая их в свой мешок, побрела восвояси. — Спасибо за помощь. Нетейам не сразу спохватился, так и оставшись стоять истуканом с вытянутыми, пустыми руками. Он понял, на что она его подбивает, с чем бросает его, но всё ещё бессмысленно пытался отсрочить неизбежное. — Стой! Куда ты? — У меня есть дела. Как и у тебя. Она ушла, оставив его наедине с тревогой, колупавшей терпение последние несколько недель. Нетейам раздраженно выдохнул. Почему у неё всё было так просто? Просто заткнись и подойди. Просто вскрой нарыв и поговори. Просто иди и спрыгни с обрыва. Будто выяснять отношения с взбалмошным братом это то же самое, что сигануть с отвесной скалы. Сейчас бы Салли с огромным удовольствием выбрал второе, потому что тогда у него есть один шанс на миллион остаться в живых, а разговор с Ло'аком несомненно закончится очередной грызнёй. Ло отходчивый и не злопамятный, но трепать нервы умеет так, что грош цена его отходчивости, если после общения с ним Нетейам чувствовал себя застиранной до дыр тряпкой: паршиво и бесконечно вымотанно. Но, как бы ему ни хотелось упрямиться, он признавал правоту Танхи. Когда-нибудь это нужно сделать. Почему бы не сейчас? — Ke tsun fko fìswizawti sivar — lu lìktap. Ло'ак не удосужился даже голову поднять, удостоив его только дёрнувшимся ухом. Нетейам тяжело вздохнул, закатив глаза. Хорошо, что мальчишка не увидел, иначе прицепился бы и к этому и без объяснений слинял бы. Юноша подтянулся на ветку и вскарабкался вверх, усевшись напротив брата. Он аккуратно подобрал под себя ноги, стараясь не задеть заготовки. Ло'ак раздраженно дёрнул хвостом, но промолчал. Упёртый. — Я и не собирался, — буркнул мальчик, переломав о колено кривое древко и швырнув его в кусты. Нетейам проследил взглядом за несчастной, испорченной стрелой. Усталость навалилась на него так удушающе и тяжело, что он едва поборол желание махнуть рукой и уйти. — Давай я помогу, — чего ему стоило пересилить себя и продолжать говорить миролюбиво, без напряжения, без назойливости. Меньше всего ему хотелось навязываться Ло'аку, но если сейчас Салли даст заднюю под напором сварливого, вредного ребёнка, то всё станет намного хуже. У него большая семья, и он любит каждого её члена, но Ло его брат — родной и единственный. Это совершенно другое. Он вечно таскается за ним хвостиком, предпочитает его общество вместо игр с другими детьми, без зазрения совести втягивает его в самые глупые передряги и всегда оглядывается на него, потому что с ним за спиной чувствует себя увереннее. Они могли грызться и ругаться, могли даже подраться до крови, но каждую ночь после ссор Ло'ак всё равно пробирался к нему в гамак и размазывал слёзы и сопли по его предплечьям. Сопли уж точно пускал нарочно: знал, что Нетейам это терпеть не может. Но всё, что он делал, это трепал сопящего мальчика по голове. И им обоим этого хватало. Если Салли не может ради брата наступить себе на горло, пересилить и примириться, то ради кого это ещё делать? Кто ещё будет того стоить? — Я сам могу, — Ло раздраженно отпихнул его руки и тут же виновато поджал уши, беспомощно сжав в пальцах необработанную древесину. — Хорошо, извини. Его извинения, казалось, распалили мальчика сильнее. Под нахмуренными, человеческими бровями глаза горели слишком яростно для подростка его возраста. Он шмыгнул носом так, словно собирался расплакаться, но скорее Паук перестанет уволакиваться за ними, как третья нога, чем Ло'ак позволит себе разреветься при нём. И уж конечно он не признает, что пожалел о своей выходке. Болезненно поджатые, упрямые губы, когда Нетейам неловко подложил руки под бёдра, говорили за него. — За что ты извиняешься? — он ещё старался держать лицо и обиду в голосе, но заметно растерялся только потому, что Нетейам не отступил после первой же попытки. Раньше достаточно было оскалиться на него, чтобы он отстал. У него просто не было сил продолжать: его выматывало всё, каждый день, каждая секунда. Ожидание, вынужденное общение со старейшинами, безрезультатные патрули, умышленное обесценивание его трудов отцом, который нарочно игнорировал все его намёки и даже прямые претензии. У него не было времени подумать ещё и о Ло'аке, и, видимо, это было самое тяжёлое упущение с его стороны. Он мог бы избежать многочасового времяпрепровождения в кругу взрослых, попросил бы сократить смены патрулей и, при должном смирении и настойчивости, заглушил бы в себе даже обиду на папу и на его методы, если бы захотел. Но Нетейам предпочёл ставить в приоритет бессмысленные глупости вместо своего брата. — А ты из-за чего злишься? Ло'ак смешался, явно не ожидая вопроса. Из-под насупленных бровей и густых, длинных ресниц трудно было разглядеть его глаза, но Нетейам попытался, приблизившись и склонив голову к плечу, заглядывая ему в лицо. Ло поспешно отпрянул, усаживаясь боком и прижимая коленки к груди. Его хвост уныло развалился на стопах, иногда соскальзывая на шершавую, толстую кору, отпечатавшуюся диковинным узором на бёдрах. — Я вовсе не злюсь. Он казался таким маленьким, когда уткнулся носом в колено и нервно начал ковырять ногтем занозы на необструганном древке. Несколько успел засадить в ладони и даже не подумал вытащить. — Ло’ак, я не слепой, — ещё раз подступился Салли, но уже не стал подсаживаться ближе. Если он сохраняет дистанцию, значит, она ему нужна. Нетейам мог бы её нарушить десять раз, однако решил дать Ло'аку почувствовать, что его прихоть важна, пусть даже такая незначительная. — Не знаю, что я сделал, но… — Вот и не приставай. У него сегодня поразительно много терпения, но, видит Эйва, даже оно истончается. Нетейам шумно выдохнул через нос, потерев зажмуренные веки. Папа чувствует себя таким же беспомощным и измотанным, вынужденный иметь дело с четырьмя детьми и сверху ещё с одной головной болью в лице Паука? О, наверняка у него всё ещё хуже... — Nga txo sti, oeyktìng teyngta pelun. — Я не на тебя злюсь, а на себя. Они оба застыли, оглушенные и сбитые с толку. Ло'ак выглядел так, будто ляпнул то, что совсем не собирался, и теперь судорожно пытался выдумать отмазку. Он как ни в чём не бывало прижал ладонь ко рту, вцепившись зубами в вогнанную под кожу между указательным и средним пальцами занозу, а жёлтые, круглые глазища так и бегали суетливо, не останавливаясь ни на чём дольше одной секунды. — Что? Ло'ак вжал голову в плечи в защитном, совершенно наивном жесте, будто ожидал удара, и ощутимо вздрогнул, когда Нетейам уже без излишней осторожности схватил его за плечо и вынудил посмотреть на себя. Ло упорно уставился на свои руки — странные, не такие, как у всех. Нетейам в тайне немножко ему завидовал. Это то, что делало его похожим на папу ещё больше, будто у них был свой особенный секрет, свой мир, куда Нетейаму никак не влезть. А ещё Ло'ак мог показывать средний палец обидчикам. Как же ему было не завидовать в детстве? — Ты теперь занят все время, везде таскаешься за папой, и мне тоже хочется с вами… с тобой. Уши мальчишки стыдливо опустились. Он выглядел побеждённым, будто признание высосало из него все силы. Тощий, нескладный Ло под его взглядом едва в комочек не скрутился, и Нетейам не сдержался — ласково провёл ладонью по макушке брата, перебирая пальцами косы. — Ло’ак… — Не надо, не веди себя, как девчонка. Ещё расплачься, — подросток сердито шмыгнул носом, изо всех сил игнорируя тот факт, что единственный, кто готов был расплакаться, это он сам. Нетейам оставил это замечание при себе, но руку не убрал, несмотря на то, что мальчик уворачивался, как мог. — Ты обещал помочь мне натянуть тетиву на лук, а он так и лежит третью неделю и пылится. Ты забыл. И дело было вовсе не в луке. Они оба это понимали, потому горечь в его словах была ещё более ощутимой и болезненной. Он не отстранился, когда Нетейам сел к нему совсем близко, так, что их ноги прижались друг к другу. Ло'ак не любит лишние прикосновения, для него это не мужественно и "не круто", но 'Тейам тактильный, ему не зазорно обнять на людях, лишний раз потрепать по голове, схватить за руки или хвост. Он такой же ласковый и бескорыстно добрый, как мама. Ло об этом прекрасно знал. Знал и не оттолкнул его. — Прости. Прости, я правда забыл, — Нетейам хотел объяснить, что ему не только из-за нарушенного обещания стыдно, но он промолчал. Его брат всё равно всё понял. Он всегда понимал, — запоздало и делая больно словами и действиями, — но понимал. — Что же ты молчал? Мальчик неопределенно пожал плечами, рассеянно водя острием ножа по чистой ветке, заготовленной под стрелу. — Ты снова чувствовал бы себя виноватым. Ты всегда и во всем винишь себя, даже в том, что от тебя не зависит. Высказанные вслух как бы невзначай мысли ощущались как пощёчина. Правда всегда бывает болезненной, да? Нетейам умел её принимать любой, стиснув зубы, но в этот раз оказалось тяжело. Салли всегда гнал от себя подобные размышления, когда они всплывали в собственной голове. И ещё усерднее гнал их первоисточник. Иной раз ему казалось, что он уже родился с этим чувством вины. Так было даже проще. Ему не хотелось возлагать за это ответственность на кого-то другого. Со своей болью справляться легче, чем с чужой, хотя бы потому, что своя — родная, её знаешь вдоль и поперёк, поэтому обмануться легко, внушить себе что-то совсем плёвое дело. А когда об этом говорит тот, кто видит со стороны и видит подоплёку, самую суть, тогда по-настоящему больно. Нетейам не ожидал, что тем, кто разбередит его старую, гноящуюся рану, окажется Ло'ак, да ещё сделает это случайно, сам того не осознавая. Он очень внимательный и, несмотря на всю внешнюю отстранённость, поразительно чуткий и отзывчивый душой, хоть это и видят единицы. — Давай полетаем сегодня вечером? Я покажу тебе патрулируемый маршрут. Теперь настала очередь Нетейама ошеломлённо захлопнуть рот. Ло'ак вздёрнул голову, растеряв всю напускную хмурость, и уставился на брата так, будто у него отвалился хвост. Салли постарался выглядеть уверенно или хотя бы менее напуганно. Он сказал это случайно, но совершенно искренне, а осознание возможных последствий его затеи пришло только после того, как идея облачилась в слова и против его воли сорвалась с языка. В его голове предложение звучало не так безумно и странно. Такую глупость мог сморозить кто угодно, но только не послушный-идеальный-правильный-умница-Нетейам. — Ты хочешь, чтобы папа до конца жизни заставил нас выгребать навоз па’ли? Ло'ак вгляделся в зрачки брата, выискивая там намёки на то, что он мог чем-то надышаться или случайно обкурился травами, которыми баловалась бабуля и ещё некоторые старейшины в силу возраста, мудрости и, как они объясняли, лучшей связи с предками и самой Эйвой. Чушь несусветная, считал Ло, уж его такой ерундой не обдуришь. Нетейам сжался под пристальным взглядом младшего, нервно теребя кончик хвоста, и отчаянно пытался не дать слабину. Он же старший, в конце концов. Раз сказал, нельзя отступаться от своих слов. — Он… он не узнает, — голос сорвался, когда невольно в голове обрисовался чёткий образ взбешённого, как тысяча палулуканов, отца. Его прошиб холодный пот, но он уже не собирался давать задний ход. В конце концов, им не в первой искать приключения на свои задницы, а потом получать по этим самым задницам. Вместе терпеть наказание не так обидно и унизительно. — Мы никому не скажем. Глаза Ло стали размером с переспелый утумаути. Бунтующий Нетейам был из разряда чего-то невообразимого. Это всё равно что увидеть валяющего дурака отца, водрузившего на лоб чарку крепкой выпивки, которую он попытается поймать ртом без рук: другая сумасшедшая реальность. — Даже Кири и Пауку? И Тан? Недоверчивый взгляд младшего брата только сильнее подстегнул Салли. Он кивнул для уверенности, теперь точно приняв решение идти или скорее тонуть в этой авантюре до конца. Нетейам уже чувствовал этот ни с чем не сравнимый запах неприятностей и навоза па'ли, который они, как верно подметил Ло, будут выгребать до конца жизни. Но это того стоило. Потому что Ло'ак посмотрел на него так восторженно и радостно, что юноша готов был пойти и оседлать Торука, если бы это значило, что его брат будет счастлив. — Даже им, — серьёзно и спокойно заверил Салли, вновь пройдясь ладонью по его буйной, неспокойной голове. Ло'ак подставился под его прикосновение неожиданно ласково, склонив голову так, что пальцы прошлись по его вискам. Нетейам почувствовал, что их пора брить, и решил сегодня же его поймать и заняться этим. — Только мы вдвоём. — Кто ты и что сделал с моим занудным братом? — заулюлюкал мальчишка, в притворном ужасе прикладывая ладони ко лбу Нетейама. — Обкурился всё-таки? Я знал, что вы с Тан не просто так травку собираете. Салли закатил глаза, отмахиваясь от рук брата. Улыбка так и норовила расплыться по его лицу, сгоняя многодневную хмурость. Он отучился делать это искренне за столько месяцев. — Кончай паясничать, иначе передумаю. — А если нас поймают дозорные? Это действительно могло стать их главной проблемой. Знание расписания и всех маршрутов каждой патрульной группы не давало гарантии, что им никто не попадётся. Не говоря уже о том, что они могли наткнуться на беспилотных вражеских разведчиков. Вряд ли после ночной стычки Небесные люди в ближайшее время пошлют ещё партию, но дотошный мозг Нетейама всегда готовился к худшему. — Тифну чувствует присутствие других икранов, они ее раздражают. В случае чего, мы успеем скрыться раньше, чем нас заметят, — не слишком обнадёживает, Салли сам себя слабо убедил в собственных словах, но больше ему нечего было сказать. Ло'ак притих и задумался, что на него было вовсе не похоже. Обычно ему достаточно было мелочи в виде какой-нибудь назойливой прихоти, чтобы без раздумий кинуться в неизвестность сломя голову. — Ну, могучий воин? Мне не нравится твоя неуверенность. Это я должен ломаться, а ты — подбивать меня на безумие. — Ладно, — невнятное бормотание Ло'ака ещё сильнее смазалось из-за ухмылки, самодовольно растянувшей губы. Он до сих пор пытался строить обиженного, сосредоточив всё внимание на несчастной деревяшке в своих руках, которую довёл до такого состояния, что она даже для розжига не сгодится. — Да? — улыбка младшего брата невольно заражала самого Нетейама. Он любил эти первые мгновения после ссоры, когда они мирились и между ними не было ничего, кроме шаткого взаимопонимания, подкреплённого осознанием, что у них никогда не будет никого дороже друг друга. — М. — Я не расслышал, — Салли склонился к мальчику, прижимая ухо к его щеке и не обращая внимания на то, как Ло'ак стал отчаянно отплёвываться от кос, забивших ему рот. — Не хочешь, говоришь? Тогда позову Паука… — Да, да, я сказал да! Младший пихнул его так сильно, что Нетейам, не удержавшись на ветке, соскользнул вниз, успев зацепить хвост Ло и утащить его за собой. Они рухнули в высокую, колючую траву, задницами прямо в колючки, и, завозившись друг на друге, с громкой руганью, обгоняя один другого, выскочили из кустов, потирая ушибленные места. — Пойдем посмотрим, что можно сделать с твоим луком, засранец, — кряхтя от боли, юноша зажал шею брата в крепком захвате и поволок за собой. Папа в одном бывает не прав, когда отчитывает его за то, что он лезет вслед за Ло'аком в дерьмо бездумно и глупо. Это не так. Салли лезет за ним осознанно, не потому, что нет выбора или не хватает сил остановить его, а потому, что он хочет. Потому что Ло его брат, и Нетейам всегда будет идти за ним куда угодно и никогда ни в чём не будет винить, чем бы всё ни закончилось.

***

Белые разводы высыхали быстрее, чем кровь, пот или вода. Стянутая кожа почти не зудела под ритуальными, симметричными полосами, но ему казалось, словно каждая из них горит, как открытая рана. Ощущавшаяся в голове полая брешь поглотила все, подобно заросшей, грязной трясине, не оставив даже отголоска внятной мысли. Выжиравший сердце трупный червь тревоги после многодневных мучений, дошедших до своего предела этой ночью, испарился с первыми лучами солнца, прогнавшими чуткую, болезненную дрёму с его опухших от недосыпа век. И с этим новым солнцем будто пришла его новая жизнь. В это утро даже дышалось по-другому — тяжело и свободно одновременно, как после резкого глотка воздуха захлебнувшимися в воде лёгкими. Камень на плечах стал во сто крат тяжелее, превратившись в исполинскую скалу, но теперь Нетейам ощущал в себе достаточно сил, чтобы нести его без страха рухнуть под неподъемным весом и позволить себя сломать. Его пятнадцатый день рождения. Он провел день в странном оцепенении, словно уже был отравлен ядом. Никогда ещё время не неслось для него с такой необратимостью, будто плевало ему в лицо хлёстким: «Получи, ты же этого хотел». Вопреки всем опасениям, никто его не беспокоил бессмысленной болтовнёй и назойливыми подбадриваниями. Только несколько соплеменников, которым не спалось ранним утром, пожелали ему удачи и поздравили с пятнадцатилетием по пути к Древу Душ, где Салли должен был молиться много часов в абсолютнейшем уединении, очищая разум и сердце от беспокойных чувств и смущающих решимость мыслей. — Eywaru aho, ma ’itan, fte Nawma Sa’nokìl tìyevìng ngar tìtxurit, — наставляла мама всю дорогу, притупляя его тревогу спокойствием и уверенностью в низком, сиплом голосе. Причина, по которой он восхищался своей матерью, заключалась в том, что она никогда не опускалась до мнимой безмятежности и хладнокровия, никогда не притворялась сильной, если ей было тяжело и страшно. Она была честна в своих чувствах и словах с самой собой и окружающими. И если сейчас её взгляд не выражал ничего, кроме покоя и безоговорочного доверия судьбе, уготованной её сыну Великой Эйвой, то у Нетейама не было причин сомневаться в том, что он справится. Материнская вера была сильна настолько, что возрождала его собственную из праха даже в самые тяжёлые минуты отчаяния. Путь к горам показался намного короче, чем обычно. Они с матушкой прилетели туда в одиночестве и оставили икранов неподалёку от котловины, в которой тихо шелестело ветвями Древо. Оттуда Нетейам пошёл один: как только эфемерные, сияющие отростки атокирина невесомо скользнули по его макушке, Нейтири больше не сделала ни шагу. Она обещала дождаться его у крутого спуска в гигантский, естественный колодец, и Нетейам, послушно следуя её указаниям, стал ловко карабкаться по щербатым, скалистым выступам в низину. Тифну тоскливо застрекотала ему вслед, но тут же умолкла, словно почуяла своим звериным нутром присутствие чего-то... кого-то, не терпящего шум. Священная Роща робко коснулась его мечущейся души светом и древним величием ещё до того, как он переступил порог. Полог плотных, нежных ветвей скрыл его от всего мира, оставив наедине с самим собой и тем великим и непостижимым, что даровало ему жизнь и позволило появиться на свет, что украдкой говорило с ним в шелесте могучих, древесных кронов и в неукротимом рёве ветра. Что обрело голос и сознание здесь, под сакральным куполом всего чистого и светлого, когда он преклонил колени и слился душой и телом со всеми детьми одной Матери. Солнце стояло уже высоко в небе, когда Нетейам покинул, наконец, Рощу. Мама ждала там же, где они разминулись: она перебирала в руках нить с нанизанными на неё разномастными бусинами, и только по одним этим нервным движениям длинных, дрожащих пальцев он осознал, как она на самом деле волновалась. Ему вдруг так захотелось её обнять — крепко, сильно, чтобы стук её сердца стал ощущаться как собственный. Но она, словно прочла его мысли или что-то разглядела в выражении его лица, оказалась перед ним быстрее, чем он успел прогнать мимолётный порыв, и стиснула его в крепких объятиях. Её руки ласково прошлись по косам Нетейама, которые она ещё накануне вечером сама же переплетала вместе с Тук. Косички, заплетённые сестрой, сразу бросались в глаза: кривоватые и чересчур толстые по сравнению с другими, они переливались нанизанными бусинами слишком смешливо и вычурно для юноши его возраста, но Нетейам отказался переделывать их, несмотря на хихиканье Ло'ака. Матушка взяла его лицо в ладони и заглянула прямо в глаза. Нетейам видел по тому, как она поджимала губы, что ей хотелось что-то ему сказать, но нужные слова так и не нашлись, оставшись глубоко запрятанными в сердце. Молча оседлав икранов, они направились обратно в деревню, и по прибытии Салли направился прямиком к нише Тсахик, погребенной в самом центре разветвленного корневища Келутраля. Мо’ат вместе с вождем обязаны были тщательно подготовиться к обряду, юноша не увидит их сегодня до назначенного часа. Там никого не должно было быть, даже мамы: она придёт позже уже как наставник. Её долг — подготовить и проводить его к последнему рубежу. Ему нужна эта драгоценная передышка в полном одиночестве, без постоянного, гипнотического гула в голове во время недавней молитвы. Нетейам скрылся в темном гроте, и внезапно разочарование сдавило легкие в ледяные тиски. Он не осознавал, как сильно желал увидеть её, пока не столкнулся с пустотой. Салли окинул помещение тоскливым взглядом в надежде отыскать следы Тан. В дальнем углу покоились аккуратно убранные пучки львиных ягод, половина из которых уже была перетёрта в порошок в каменной ступке. Она нехотя занималась этой грязной работой несколько вечеров и неизменно приходила на ужин с перемазанными въедливой краской руками. Вчера Танхи не явилась даже на обед: они мельком виделись утром, а после она пропала, и бабушка отказывалась говорить, куда её спрятала, отмахнувшись от его назойливых вопросов небрежным: «Она занята, не приставай, мальчишка». Не то чтобы Нетейам ожидал, что Танхи будет носиться с ним, как мамочка-па’ли со своим новорожденным жеребенком, но ему хотелось просто… хотя бы взглянуть на неё напоследок, может быть, получить ворчливое пожелание удачи. Нетейам не суеверный, он не полагается в таких вещах ни на что, кроме своих сил и трезвой оценки собственных возможностей, но даже такому, как он, иной раз может стать легче от бескорыстной, неуклюжей доброты вечно суетливой девочки. Салли не хотел мутить холодный, трезвый рассудок обидой, но он все равно почувствовал, как больно укололо её отсутствие в такой важный день. Только-только устоявшийся, хлипкий самоконтроль затрещал и просел под давлением, как гнилая кора испорченного дерева. Поджав губы, Нетейам опустился на плетеную подстилку в центре ниши рядом с холодным, вычищенным от золы очагом. Кто-то заботливо оставил блюдо с фруктами в надежде, что он поест, но юноша, даже если бы захотел, и насильно бы не протолкнул в глотку ни крошки. Его мутило от одной мысли о еде, потому корзина была сиротливо отставлена подальше от его чуткого носа и воспаленных глаз. Салли поджал под себя ноги, упершись в колени предплечьями, и просидел в таком положении до последнего луча солнца, проводившего Нейтири ко входу в покои Тсахик и только после этого утонувшего за горизонтом, мазнув напоследок огненным всполохом по её волосам. Она молча села напротив, поставив между ними деревянный сосуд с вязкой, белесой жидкостью. Напряженную тишину между ними можно было вспороть кинжалом, так явственно она ощущалась. Нейтири не проронила ни слова за все время, пока наносила ритуальные рисунки на его кожу с невозможной дотошностью. Нетейам изо всех сил пытался не выдавать в выражении лица отчаянную потребность заговорить с ней, но почему-то он догадывался, что получалось у него отвратительно, а она просто упорно не замечала его глупых потуг. В конце концов, юноше удалось взять себя в руки и расслабить невольно сжатые в кулаки ладони. Разрисованная грудь тяжело поднялась и опустилась под чуткими, грубыми пальцами. Они задержались над сердцем немного дольше нужного, но Нетейам успел заметить. Этого было достаточно, чтобы у него загорелись глаза, как всякий раз в детстве, когда мама хвалила его за какой-нибудь пустяк. Ему не нужно было большего, чтобы задавить в зародыше страх и затрепетать изнутри в предвкушении. Он в последний раз вгляделся в материнское лицо, всё такое же красивое и гордое даже спустя годы, надеясь заметить скупую улыбку или хотя бы поймать её взгляд, как там, у подножья святилища, но она оставалась непоколебимой и твёрдой, холодной и отстранённой, как ей и подобает, не позволив себе больше поддаться слабости. Они вышли из ниши уже в сумерки, когда солнечный свет поглотила ночь и пробудила к жизни сияние леса. Их не встретила ни единая живая душа, но он знал — никто сегодня не отойдёт ко сну. Терпкий запах курящихся благовоний ударил по чутким ноздрям ещё издали. Там, внутри клубка переплетенных корней, редкий дым переливался бледными цветами тускло горящих лиан, мха и вьюнка. Они спустились в эту душную тьму, обволакивающую их, как тёплая вода. У него закружилась голова то ли от запахов, то ли от волнения, подкатившего к горлу приторной тошнотой. Ноги подкашивались так, словно он впервые встал на них и учился ходить, но гордость и страх не оправдать доверие и позорно рухнуть в изнеможении тащили его вперед, как на поводке. Полгода назад Нетейам стёр язык в долгих уговорах и мольбах позволить ему пройти обряд как можно скорее. Теперь он не имел права давать слабину, не мог позволить кому-то усомниться в своей готовности и решимости. Даже если он все равно упадёт, Салли заставит себя доползти на четвереньках до своего места. Сегодня ему суждено умереть разве что только от яда, но никак не от стыда. Она показалась ему видением. Возможно, его уже отравили ядом кали’уэйя и ввели в транс, и всё, что он видит перед собой, это сон. Её глаза горели во тьме как два крошечных, золотых очага, и как только встретились с его, стали в три раза больше. Нетейам готов был поклясться Эйвой, что ни у кого не видел таких огромных глаз. Она глядела с плохо скрываемым волнением, вся осунувшаяся и усталая. Бледный шрам на губе в обманчивом сиянии собственных веснушек и биолюминесценции растений казался длиннее и глубже, словно его оставили совсем недавно. Салли помнил, откуда он взялся, до последней несущественной подробности и зачем-то стал прокручивать это воспоминание снова и снова, как сумасшедший. Он попал в неё камнем случайно во время одной из их глупых, детских игр. Острый край рассек нежную плоть так сильно, что почти показался корень клыка, обтянутый розовой десной. Он никогда не видел столько крови и никогда не плакал так сильно, как в тот день. Пока ей накладывали швы, Танхи сидела с совершенно бледным лицом и цеплялась за его ладонь трясущимися пальцами. Она храбрилась и все повторяла, что ничего не чувствует, а у самой глаза были на мокром месте от страха и боли. Бабуля Мо’ат что-то нашёптывала ей, крепко сжимая её кисти, но Тан смотрела на него неотрывно, будто никого, кроме него, не было в этой укромной яме и во всём мире. Он не видел её чуть больше суток, а казалось, что целую жизнь. Она пришла. Была здесь, в нескольких шагах от него, растерянная и такая красивая, что дыхание перехватило и от прилившей к голове крови потемнело в глазах. Кто-то мягко подтолкнул его сзади. Ах, да, матушка… Он послушно прошёл дальше, к вырезанной на земле спирали, и, наконец, опустился на колени в центре живого круга из старейшин во главе с отцом. Чудо, что у него не подкосились ноги: от отвратительной слабости мышцы размякли настолько, что ощутимо дрожали под его весом. Размеренный бой барабана действовал опьяняюще. Тяжёлый, густой дым, который раскуривала Тсахик, проник в лёгкие и глубоко осел в грудине, медленно растекаясь по телу. Молитва нараспев возносилась Великой Матери, и все присутствующие, синхронно двигаясь в едином ритме, подхватывали её, с каждым словом набирая силу и резкость в монотонных голосах. Их лица смешались для него в неразборчивые пятна. Они плыли и растекались, как отражения в ряби на потревоженной воде. Барабан не умолкал, подстраиваясь под стук его сердца, под толчки крови в венах и успокаивающееся дыхание. Она до сих пор смотрела во все глаза, ещё более напуганная и нервно сжимающая нижнюю губу между зубами. Мелкая дрожь сотрясла ее с головы до пят, когда Тсахик, бормоча под нос горячую молитву, опустила ему на язык извивающегося червя. Не нужно было даже прикладывать усилий: холодное, склизкое тельце соскользнуло прямо в глотку, вяло сопротивляясь его попытке сглотнуть. В её руках сиротливо покоился сосуд. Противоядие! Она здесь, чтобы, в случае чего, влить это ему в рот и заставить проглотить. Его жизнь в её руках. В этих маленьких, тёплых руках, в нежных пальцах с извечными заусенцами и запахом целебных, горьких трав и сладких, водяных лилий. Она как горечь и сладость. Она как холод далёких звёзд, оставивших свой призрачный свет на её коже, и жар огня, полыхающего в её глазах. — Etrìpa syayvi! — он не слышит, только видит, как шевелятся её губы, проговаривая беззвучно робкую, отчаянную мольбу. Основание шеи обжигает до костей раскаленным острием. Чёрное жало, истекающее ядом, вонзается в плоть несколько раз. Чей-то крик заглушает грохот барабанов и мантру, воспеваемую несколькими голосами сразу. Спустя мгновение приходит осознание, что это кричал он сам. Сердце ускоряется, разгоняя бурлящую кровь, а вместе с ней и отраву по телу. Нервные окончания в воспаленном отростке горят агонией. Ему кажется, что ещё немного, и череп треснет от тяжести и боли, разрывающей голову изнутри. Тошнота подкатывает к горлу, и Нетейам скрючивается в комок, выблёвывая едкую желчь под ноги. Спазмы такие сильные, что он бы не удивился, если бы выхаркнул ошмётки органов, которые разъел яд. Он то слепнет, то вновь все видит с болезненной четкостью и ясностью, словно кто-то каждую секунду опускает его под воду, чтобы в следующий миг выдернуть на поверхность. Тела вокруг него движутся, сливаются в причудливые формы, превращаясь в живую стену, наседающую со всех сторон. Нетейам мечется среди них, как напуганное животное, пытаясь отыскать хоть одно знакомое лицо. Они зачем-то бросаются на него, толкают, когда он пытается вырваться, и это уже не На’ви, не почтенные старейшины, не мать и отец. Салли задыхается и корчится на земле, разрывая ногтями кожу на голове, будто сможет выскоблить боль, перемалывающую мозг в бесформенную массу. А потом он видит это. Пульсацию миллиардов нитей и переплетений, проглядывающих сквозь исчезнувший костяк Древа. Их миллионы или миллиарды. Они неисчислимы, необъятны и рассекают гигантское тело исполина подобно нервной сети — живой, бьющейся, как сердце в его груди, как барабанный бой… как кровь из разорванной камнем губы. Удачи. Она произнесла это безмолвно, так, чтобы никто не видел и не слышал, кроме него. Если Эйва не заберёт его сегодня к себе, он поцелует бледный шрам вместе с горечью и сладостью на её губах.

***

Если бы кто-то спросил её, чувствовала ли она когда-либо, как сердце одновременно переполнялось счастьем и горечью, то Танхи без раздумий вспомнила бы этот день. Момент, когда её друг, которого она знала, сколько себя помнила, мальчик, первое воспоминание о котором было таким же расплывчатым, как всякое воспоминание из детства, стал взрослым, полноправным членом клана. Воином. Когда вождь, тщетно стараясь скрыть гордость и довольную улыбку, стянул торс Нетейама боевым поясом, комок в горле едва не распорол плоть изнутри подточенными иглами. Она так и стояла позади всех, в тени грота из туго переплетенных корней, сжимая мертвой хваткой сосуд с противоядием: оно теперь бесполезно. Его мышцы ещё слабо потряхивало после судорог, несмотря на то, что он старался мужаться и скрывал слабость как мог. Нетейам был совсем бледным, но глаза его горели так живо и яростно, что все зажжённые на ночь костры меркли подле него. Лица их соплеменников лучились неподдельным, искренним благоговением, когда они вслед за оло’эйктаном, Тсахик и Нейтири водружали на плечи друг друга руки. Они все связаны даже без цахейлу: дети одной Матери, семья не по крови, но по духу, по принадлежности к тому, что не понять тем, кто живёт без сердца. И в самом центре этого «корневища» стоит он, кажущийся ещё более юным в своём новом поясе и с нежным румянцем на болезненно бесцветных щеках. На них до сих пор остывают слёзы: Нетейам их, верно, не заметил, иначе бы устыдился и поспешно стёр. Так по-мальчишески. Танхи почувствовала укол совести, осознав, что, в отличие от соклановцев, всё ещё стояла в стороне, неловко перекатывая глиняную баночку в трясущихся пальцах. Даже Ло’аку и Кири, только готовящимся к своим испытаниям, позволили присутствовать на церемонии. Они были к нему ближе всех, цеплялись за его руки так, словно кто-то мог утащить их драгоценного брата прямо из-под носа. Ло’ак даже умудрился провести ладонями по плетёному костяку пояса, восхищённо тараща глаза и что-то бормоча под нос, но получил за это от Кири шлепок по вездесущим ручонкам. Тан осмелилась приблизиться к толпе и сложила ладони на плечи ближайшей женщине, одарившей её через плечо добродушной улыбкой с приятными морщинками в уголках глаз. Ей бы хотелось быть к нему ближе, но она знала, что сейчас у неё не то настроение и не то состояние, которые обрадуют его. Танхи не сможет улыбнуться ему искренне, не сумеет спрятать тоску и волнение, плещущиеся в глазах, застланных пеленой слёз. Она так перепугалась, когда он упал и стал биться на земле в конвульсиях. Каждый его крик разрывал ей грудь, дробил кости и сжимал обнажённое, истекающее болью сердце до тех пор, пока от него не остался только изуродованный ошмёток мяса. Мо'ат предупреждала её об этом, когда Танхи несколько дней подряд просила позволить ей присутствовать на Унилтарон. Она не желала слушать никаких предостережений и с непрошибаемым упорством стурмбиста настаивала на своём, пока наставница не поддалась уговорам. Но если бы у Танхи был выбор, она бы без раздумий поступила точно так же, делала бы это снова и снова. Всё это стоило того взгляда, которым он вперился в неё с жадностью умирающего от жажды, добравшегося до лужи с водой, когда вошёл в грот и увидел её. Тан никогда в жизни не забудет, как он смотрел на нее до самого конца, пока не потерял сознание. И сейчас ей страшно было подходить к нему после всего, что он пережил. Нетейам расстроится, если увидит в её глазах печаль и жалкие потуги улыбнуться. Она не сможет даже толком его поздравить без дрожи в голосе. Не сейчас. Позже. Всё позже, когда вокруг не будет столько свидетелей и её сердце перестанет так болезненно ныть. Джейк Салли скрепя сердце позволил устроить традиционное празднование в честь такого события, совпавшего с пятнадцатилетием первенца, но только при условии, что все закончится после полуночи, а наземный и воздушный патрули усилят бдительность и задействуют ещё десяток воинов. И никакой выпивки. Ни капли. У каждого должна быть трезвая голова на плечах в случае наступления непредвиденных ситуаций. Ло'ак ворчливо подметил, что это в нём беснуется излишне осторожный, дотошный вояка, которому враг мерещится за каждым кустом. За свои "умозаключения" мальчишка справедливо получил по шее от брата, но лучше уж от него, чем от отца, который в этот момент оказался неподалёку от них, косо смерив хмурым взглядом их глупую перепалку. Ло'ак тут же побледнел, запоздало захлопнув рот, и по лицу его было видно, как он во всех красках представлял наказание за свой длинный язык без костей. Но вождь прошёл мимо, кажется, не расслышав толком бахвальства младшего сына, и перетрухнувший Ло'ак едва заметно перевёл дух, привалившись к плечу потешающегося брата. Его хвостик смешно трясся от пережитого кошмара в лице страшного в гневе отца, и Нетейам, не сдержавшись, дёрнул за пушистую кисточку, тут же схлопотав костлявым кулаком под дых. Они стояли поодаль, без взрослых, которые только-только перестали вереницей подходить к ним с поздравлениями и наставлениями. Только кривляния Ло'ака спасали это занудное действо, которое с достоинством терпел один Нетейам. Младший Салли передразнивал каждого На'ви, как только тот отходил от них на достаточное расстояние, и делал это до того глупо, что, застань его одна из "жертв", то непременно бы получил по тощей заднице. Кири с Тук хихикали так сильно, что их лица в пляске костров горели пурпурным жаром. Даже Нетейам пару раз улыбнулся, но в целом старался держаться серьёзно и то и дело поглядывал в небо, когда в темноте ночного купола мелькали тени всадников. На собственном празднике он был озабочен посторонними вещами. День рождения волновал его в последнюю очередь — Салли бы и не вспомнил о нём, если бы в этот день не проходил Унилтарон. Танхи не сомневалась: будь его воля, он бы ушёл сейчас же и присоединился к братьям, стерегущим периметр деревни, пока остальные беззаботно веселились. Хотя весельем это вряд ли можно было назвать: слишком громкое слово. Над их головами невесомо парило напряжение, пригибающее носом к земле с каждым прожитым днём. Страх, как болезнь, лишил их чувствительности к жизни. Цвета, звуки, запахи выродились в пресное ничто, и приходилось лишь изображать отголоски того недостижимого, которое у них когда-то было. И даже если сейчас ему всё равно на это слабое подобие настоящего праздника, Танхи надеялась, что он все равно запомнит его. Его последний день рождения, проведённый в родном Келутрале, в котором он родился и вырос: его дом... их дом. У неё было тревожное предчувствие, что сегодня Нетейам прощался с ним так же, как со своим детством, искалеченным войной и навсегда оставшимся лишь несбыточной мечтой. — Куда ты, Тан? Мягкие, детские руки уцепились за её запястье, потянув вниз. Тук глядела исподлобья любопытными глазами, перебирая в пальцах её плетёную, кожаную ленту, стягивающую предплечье до сгиба локтя. — Я пройдусь немного. Несколько пар глаз рассеянно скользнули по ней и вновь принялись перескакивать по макушкам присутствующих, и только те самые, нужные, задержались дольше положенного. Танхи чувствовала его взгляд каждым позвонком и сумасшедшими мурашками, клеймящими кожу. Он провожал её до самого конца, пока она не затерялась в толпе, а после — во тьме зарослей, куда не доставали красные отблески факелов. Чем дальше она отходила от шума и тепла кострищ, тем ярче горел лес, отражая холодное звёздное сияние. Она ждала, что кто-нибудь из дозорных её задержит и отправит обратно, но на пути не попалось ни души, потому Тан продвигалась вперёд, чувствуя, что за ней следуют по пятам. Улыбка против воли слабо расцвела на губах. Он передвигался бесшумно, едва ступая на пушистый настил и практически не задевая непроходимые, густые заросли. Родители воспитали из него замечательного охотника. Не знай Танхи, что он пойдёт за ней, ни за что бы не догадалась. Салли с каждым шагом подбирался ближе, а она уводила его всё дальше, пока гвалт соплеменников полностью не растворился в ночном шорохе леса. Скоро послышался всплеск воды и повеяло прохладой: до их заводи было рукой подать. Слабый вскрик эхом отдался в чаще, когда Танхи испуганно подпрыгнула на месте, оборачиваясь и запальчиво отбиваясь от руки, дёрнувшей её за кончик хвоста. Она едва не потеряла сознание от жара, с которой кровь бросилась к лицу и окрасила щёки ярким смущением. Обезоруживающая, ласковая улыбка сделала её такой податливой и слабой, что у неё не хватило сил ни на что, кроме слабого лепета: — Не распускай руки. Танхи медленно пятилась, боясь повернуться к юноше спиной и вновь оказаться беззащитной. Он вторил её шагам, неспешно тесня дальше, к деревьям, под их укромную, густую тень. — А ты не убегай от меня. Его мягкая поступь, крадущаяся походка и гибкие, плавные движения завораживали. Он походил на диковинных зверей с умирающей Земли: такой же осторожный и чуткий, всё время поводящий носом по воздуху и прислушивающийся к каждому шороху; с той же сокрытой в движениях силой, с которой одинаково мог игриво потянуть её за косу и сломать человеческую кость без особого труда. Норм звал их, кажется, большими кошками. Их уже не осталось, люди уничтожили последнего десятки лет назад, и узнать о них можно было только из книг и старых документалок. Великая Мать, он был таким красивым. Разве может мальчик быть настолько прелестным, почти по-девичьи. Танхи презирала всех глупых девчонок, которые пялились на него, слащаво вздыхали и смущённо щебетали всякий раз, когда он оказывался поблизости, но, к своему стыду, понимала их. Теперь они будут смотреть на него чаще, будут болтать ещё больше ерунды, а ей сильнее прежнего будет хотеться выцарапать им глаза, чтобы не смели... Румянец на скулах стал насыщеннее, будто весь жар в её теле сосредоточился в одном месте и методично плавил ей лицо. И чем ближе он подходил, тем хуже становилось. Казалось, если Нетейам притронется к ней, то кожа слезет с его ладони, прогоревшая до мяса. Когда их разделяло всего ничего, Танхи протянула руку и упёрлась костяшками пальцев в твёрдую, плетёную поверхность пояса. Салли послушно застыл, больше не делая попыток приблизиться и наблюдая за тем, как она рассеянно провела по вышивке. Мышцы его живота напряглись, тугие нити вен вздыбились на предплечьях, когда его кулаки непроизвольно сжались. Его запах мазнул по носу, такой тяжёлый и концентрированный, что закружилась голова. Он давно уже не пах, как мальчик — чем-то невинным и едва уловимым. Теперь она распознавала слишком много нового, незнакомого: гроза и холод, въевшиеся после полётов; кожа седла Тифну; кровь, которую он плохо смыл во время охоты; свежая древесина выструганных, новеньких стрел; выветрившаяся испарина; прохладные воды озера, в котором мужчины смывали усталость, пыль и пот после ночных дежурств. И жар. От Нетейама несло таким жаром, словно в его венах вместо крови циркулировал жидкий огонь. Её это напугало, сбило с толку. Он был слишком близко, и Танхи поспешно спрятала руку за спиной, стараясь дышать ртом, чтобы его запах перестал забивать лёгкие и порхать томной дрожью в животе, в самом низу. Она неуверенно подняла глаза, стыдясь своей робости, и едва не осела на землю — ноги перестали её держать. Он так смотрел на неё... как пару часов назад, когда яд выедал его сознание, а он отказывался отводить глаза, пока те не закатились. В них были те же решимость, потребность и готовность выбить у неё опору из-под ног, обрушить на неё что-то пугающее, к чему она ещё не была готова. Теперь её не спасёт присутствие старейшин и вождя. Они были одни: её умирающее от страха сердце и его ласковые, тёплые, нуждающиеся глаза. — Ты убьёшь меня, если я кое-что сделаю? Она затаила дыхание, вжимаясь спиной в шершавую кору дерева до боли и мелких царапин. Будь его взгляд материален, он бы обжёг её до костей, до самой сути. — Что же? Нетейам посмотрел на старый, бледный рубец на её верхней губе. Он засаднил как прежде, будто там вновь была свежая рана, истекающая кровью. — Я помолился Великой Матери. Может, она меня убережёт. Улыбка против воли вырвалась из оков её смятения. Чего она боялась? Это же он, Нетейам, — добрый до безобразия и наивный, как ребёнок. Он прежний, всё тот же от макушки и до кончика хвоста. Затёкшие, напряжённые плечи медленно расслабились. Салли не упустил это из виду и несмело приблизился ещё на шаг. — Сомнение тебе не к лицу. Зачем она его подначивала? Его глаза во тьме, отражая огни зарослей, загорелись ещё ярче. За одно короткое, судорожное дыхание он оказался так близко, что расстояние между ними стало ощущаться, как густой, упругий барьер: только руку протяни, и упрёшься пальцами в тугую стену. Её рука вновь взметнулась вверх и прижалась к нагревшемуся поясу в последней отчаянной попытке удержаться на осыпающейся под ногами опоре. Нетейам склонился, и несколько косичек вяло соскользнули с его плеч, ударившись о челюсть. Тёплое дыхание коснулось её подбородка и распалило губы: они онемели и загорелись от прилившей к ним крови... и жара напротив, разъедающего её до костей, пробирающегося в её нутро, к самому сердцу. Все звуки испарились, потонув в странном гуле, сдавившем голову в тисках, как давление на огромной глубине. Земля всколыхнулась на долю секунды, и неестественная, страшная тишина оглушила на несколько мгновений. Их хватило, чтобы успеть увидеть, как кровь отхлынула от лица Салли, прежде чем чудовищный грохот вновь сотряс лес до основания. — Kempe leren? — Танхи невольно перешла на шёпот, испуганно наблюдая за тем, как многовековые исполины, раскинувшиеся над их головами непроглядным, зелёным куполом, задрожали, осыпаясь лиственной трухой, как по щербатой коре пошли уродливые трещины. — Ke omum. Нетейам напряжённо вглядывался в густые переплетения ветвей, пытаясь разглядеть в просветах небо. Наступившее затишье выжидающе глядело на них откуда-то из засады. Липкая, ледяная дрожь ползла вверх по позвоночнику, смыкаясь на шее костлявой хваткой и пережимая горло. Она почувствовала только, как Нетейам схватил её за запястье и резко потянул на себя, прежде чем небо рухнуло на них сверху. — Ne kllte! Её со страшной силой ударило о землю, выбив весь дух и сознание. Череп раскололся от боли, как скорлупа ореха под камнем, на несколько долгих секунд лишив её зрения. Она закричала, схватившись за лицо, отчаянно пытаясь содрать чёрный саван с глаз, ощущая, как пальцы скользят по горячей крови, залившей лицо. Танхи всё ещё слышала, как с жалобным стоном валились друг на друга деревья, выкорчеванные под корень и полыхающие в огне. Ревущее пламя, охватившее кроны, лизало жаром и болью даже с такой высоты. А потом пропали и звуки, когда что-то разорвалось с такой силой, словно все парящие горы рухнули разом, раздробив землю до самого ядра. Забвение поглотило её с такой же стремительностью, с какой пожар жрал их воющий в агонии лес. Она не чувствовала своего тела, ослеплённая и оглушённая, будто её успели размазать в месиво, а дух остался парить над останками. Только боль, бьющаяся на задворках сознания, слабо взывала к ней, с каждым вздохом, сделанным ошпаренными дымом лёгкими, становясь настойчивее и невыносимее. — ...хи! Эй! Открой глаза! Назойливый писк, колупающий мозг иглой, поглощал все звуки и даже гул собственного сердца. Но она видела. Размыто и скверно, но видела. Нетейам нависал над ней, прикрывая её голову руками, и что-то отчаянно ей говорил, испуганно вскидывая взгляд всякий раз, когда вывернутая наизнанку земля начинала ходить ходуном. Танхи разомкнула спёкшиеся губы, пропитавшиеся привкусом ржавчины и сырого мяса, выхаркнула его имя вместе со сгустком крови из прокушенного, распухшего языка, но с ужасом поняла, что не слышит собственный голос. Она прижала руки к ушам, словно так могла бы вырвать пробки, застрявшие внутри, но ощутила только тепло под пальцами. Кровь текла даже оттуда. Ей не хватило сил сдержать слёзы: она заплакала, баюкая в ладонях разбитую голову и покалеченные уши, молясь Эйве в надежде услышать хоть что-нибудь вновь... хотя бы тот чудовищный вопль умирающего под орудиями леса. Отдалённой частью здравомыслия, не затуманенной паникой и ужасом, она понимала, что потеря слуха временная: им слишком часто притаскивали в лазарет контуженных, чтобы не знать суть травмы. Но, оказавшись на их месте, на собственной шкуре ощутив дезориентацию в пространстве и тошноту от неестественной тишины, разъедающей мозг, как яд, Танхи забыла всё, чему её учили, поддавшись животному, иррациональному страху. Она смотрела на то, как шевелятся губы Нетейама в тщетных попытках докричаться до неё, как его руки ласково стирают с её лица кровь и слёзы, и начинала плакать сильнее, боясь, что никогда больше не услышит его голос. Он помог ей встать, и она поддалась, не сопротивляясь, приваливаясь к нему, когда закружилась голова и желчь вместе с проглоченной из разбитого носа кровью подступила к горлу. Юноша едва успел накрутить её волосы на кулак и поддержать за плечи, пока Танхи выворачивало кровавой рвотой. Воспалённый мозг вяло предположил, что у неё сотрясение, не меньше. Нетейам, как мог, оттащил её в сторону, подальше от эпицентра взрыва, который задел их ударной волной и опалившим волосы пламенем. Подпаленные косы тлеющими концами скребли шею. Наверное, только чудом пламя не перекинулось на всю голову. Салли сел перед ней на колени и стал судорожно ощупывать её конечности, пытаясь отыскать серьёзные увечья. Танхи только сейчас смогла более менее разглядеть его. Нетейам отделался рассечённым лбом и рваной раной на бедре, в которую отрикошетило острыми обломками раздробленных в щепки деревьев. Он наспех вытащил самые крупные, но кое-где всё равно торчали редкие останки коры, вошедшие в плоть слишком глубоко. Придётся выковыривать каждую вручную, накладывать швы, менять повязки несколько раз в день. Мазь из дапофета вполне справится с заживлением. Привычный, занудный анализ успокаивал её. Танхи медленно справлялась с паникой, заставляя себя пока отложить в сторону страх и хоть чем-нибудь помочь ему. Им нужно выбираться, пока снова не начали бомбить или пока стремительно распространяющаяся стена огня не добралась до них. Она пыталась прислушаться к себе, понять где болит сильнее, но болело везде и сразу, словно она была оголённым, воспалённым нервом, умирающим от слабых колебаний воздуха. Нетейам сжал её лицо в ладонях и поднял, заставив сосредоточить взгляд на себе. Он говорил с ней медленно и показывал на свой рот, притрагиваясь затем к уголкам её глаз, и так несколько раз, пока до неё не дошло, что ей нужно постараться прочитать по губам. Писк в ушах утих, и теперь только перманентный шум не пропускал посторонние звуки. Уже неплохо. — Руки, ноги чувствуешь? — смогла прочитать Тан, вторя движениям его губ, проговаривая про себя каждое слово. — Где болит? Танхи наспех ощупала себя на наличие открытых ран и переломов. Руки функционировали, рёбра целы — ничего не стесняло дыхание, кроме густого смога, разъедающего глаза, позвоночник не повреждён, чувствительность в ногах никуда не делась... Ноги! Тан едва сдержала очередной позыв тошноты, когда взгляд упал на вывернутую под неестественным углом ногу. Видимо, она неаккуратно подмяла её под себя, когда взрывная волна отшвырнула её на несколько метров и вспахала её телом сотрясающуюся землю. В накатывающих приступах адреналина боль именно там притупилась, но её недолгий опыт врачевания подсказывал, что всё гораздо серьёзнее, чем кажется на первый взгляд... — Н-нога… Нетейам метнулся вниз, и его руки беспомощно застыли над изувеченной конечностью. Танхи поёрзала и взвизгнула, запоздало сжав в зубах дрожащую губу, когда нога вспыхнула так, словно кто-то отрубил её на живую. Салли вновь приблизил к ней лицо, дотронувшись до её подбородка, и стал медленно повторять одно и то же, терпеливо вдалбливая в её контуженных мозг информацию. — Скажи, что мне делать. Она глубоко вздохнула, сглатывая панику вместе с комком рыданий, разрывающих грудь изнутри. Память судорожно пыталась откопать на задворках сознания уроки оказания первой помощи, когда под рукой нет ничего, что всегда было в закромах целителей. Спокойно. Не страшно. Помимо Мо'ат, полевой медицине её обучали даже медики из людского лагеря. Она не беспомощна. Она знает, что делать. Помехи в ушах, к которым она успела привыкнуть за пару минут, стали медленно затихать. Танхи с облегчением поняла, что звуки начинают отдалённо проступать. Хорошо. — Кость, кажется, сломана, но не раздроблена, — собственный голос был ещё задушен травмой, поэтому она, скорее всего, говорила слишком громко, пытаясь перекричать временную глухоту. — Вправлять нельзя, я не знаю наверняка, насколько всё серьёзно. Нужно чем-нибудь перевязать хотя бы на время. Голень и лодыжка стали медленно отекать, насыщенные пятна гематом проступали на коже все чётче и уродливее. Утешало только то, что перелом был закрытый и им не нужно было думать, как остановить кровь. Простой шины будет достаточно. — Нужны два плоских куска дерева или длинные палки, что угодно, чем можно зафиксировать ногу. Нетейам кивнул и кинулся в заросли, перебирая всё, что попадалось ему в руки, в поисках чего-то, что хоть отдалённо подходило под описание. Кожаные обмотки на предплечье худо-бедно могли пригодиться, больше у них ничего не было под рукой. Когда она уже ослабила последний виток ленты, стягивающей руку, Нетейам вернулся, сжимая в ладонях две крепкие, плотные палки, достаточно длинные, чтобы покрыть нужную область. Танхи сама прижала их к голени, подавив всхлип, и протянула ему ленту, сбивчиво объясняя, как правильно зафиксировать ногу, чтобы удерживать её неподвижно и при этом не передавить кровоток. Его лицо бледнело с каждым сказанным словом, но в конце он решительно кивнул и взялся за дело, чутко прислушиваясь к её указаниям и собственным ощущениям. Салли пару раз испуганно вздрогнул, когда Тан не удержала болезненных стонов, вырвавшихся вместе с очередным потоком слёз, но не прекращал работать, что-то бормоча под нос. Наверное, он её утешал или подбадривал. Танхи сейчас отдала бы всё на свете, лишь бы услышать его голос, но всё, что она могла, это смотреть на него, оглаживать взглядом профиль и пересчитывать мигающие веснушки: у него полукруг на подбородке, две симметричные звёздочки над верхней губой, россыпь под нижними веками, на скулах, — они всегда становились ярче, когда их оттенял пурпурный жар... её любимые были на носу, прямо на горбинке... — ...Танхи! Слышишь меня? До неё не сразу дошло, что она слышит. Его голос прорывался, как через толщу воды, глухо и неразборчиво, но она всхлипнула и разрыдалась, как дура, когда поняла, что слышит. Слышит, слышит, слышит... — Д-да... Нетейам взял её лицо в ладони, уже который раз за эту ночь, и этот жест казался таким естественным, таким правильным, будто ему всегда это было позволено. — Не плачь, всё хорошо. Танхи судорожно закивала, стирая дорожки слёз и влаги из-под носа, всё ещё сочащегося сукровицей, и подняла голову. Багровое марево, сжигавшее небо, становилось ярче по мере того, как неудержимая стена огня подминала под себя всё, оставляя за собой обуглившуюся, мёртвую пустошь. Их заводь... На поверхности раскуроченной речки, заваленной рухнувшими в её русло молодыми деревьями, плавали горящие обломки и сгоревшие трупы рыб. Она превратилась в лужу — грязную и горевшую изнутри красным, будто кровавый, гниющий нарыв на теле. Слёзы обожгли расцарапанные щёки. Ей казалось, что их детство закончилось, когда пришли Небесные люди и принесли с собой войну. Она ошибалась. Оно закончилось только что, когда бомбы разворотили это место, сравняв его с землёй и осквернив налётом пепла и смерти их воспоминания. Она никогда уже не сможет думать об этом месте без ужаса и паники, вцепившихся в глотку и пьющих её страх и боль. — Нам нужно уходить. Голос Салли, на который теперь её измученная душа отзывалась как на единственный источник воздуха в зловонной могиле кошмара, заставил дёрнуться и уставиться на него во все глаза. Если она будет смотреть только на него, то шаткий, хрупкий рассудок не покинет её, не оставит наедине с безумием наступившего хаоса. Ей нельзя было тревожить перелом ни в коем случае: была позволительна только транспортировка в лежачем положении. Возможно, завтра она пожалеет о том, что так истязала сегодня искалеченную конечность, но их положение не оставляло им никакого выбора. Нетейам без слов забросил её руку себе на плечо, и, прижав к своему боку, виновато забормотал: — Придётся потерпеть, ладно? — Танхи молча кивнула, впиваясь зубами во внутреннюю сторону щёк, готовясь к вспышке боли. — Хорошо, сейчас. Она закричала, как только выпрямилась и собственный вес ноги навалился на сломанную кость. В глазах потемнело, ей стало дурно от накатившей тошноты и вкуса крови из прокушенной мякоти щеки. Нетейам взвалил её податливое тело и, игнорируя девичий скулёж, перехватил поудобнее, чтобы легче было тащить на себе. — Тише, уже всё. Танхи старалась дышать глубоко и размеренно. Им придётся идти какое-то время пешком, боли не избежать, и если на каждый шаг она будет реагировать так бурно, они никогда не доберутся до деревни. Если от неё вообще хоть что-то осталось... Эта внезапная мысль щёлкнула, как прут по исполосованной до мяса коже. Её родители. Тан не знала, что с ними, а они понятия не имели, где в этом аду потерялась она. Танхи боялась представить, как обезумела матушка от страха, не найдя её с детьми Салли. Это подстегнуло её стиснуть зубы до скрипа пепла, осевшего во рту, и ковылять молча, проглатывая боль каждого шага и вздоха. Нетейам не оставлял тщетных попыток дозваться Тифну. Бессмысленно было даже стараться перекричать грохот пальбы и треск горящего леса, но он кликал её снова и снова, отчаянно всматриваясь в небо. — Потерпи немножко. Он сжал её пальцы, переплетая со своими, когда заметил, что она тяжело оседает на землю, свесив голову на грудь. Это было выше её сил. Тело ныло так сильно, будто с него содрали кожу. Приступы тошноты не прекращались ни на секунду, но желудку уже нечего было исторгать из себя — разве что её начнёт выворачивать собственными внутренностями. Струйка крови вязко стекла по подбородку: слишком сильно прикусила и без того искалеченный язык, пытаясь лишней порцией боли удержать себя в сознании. — Пожалуйста, пожалуйста, не закрывай глаза. — Мне больно... Позже Танхи возненавидит себя за это поганое потакание слабости, за то, что надбавляет ему ещё больше мороки, будто детская истерика — единственное, чего им не достаёт в их паршивом положении. Но ей было больно и страшно, и она хотела говорить об этом: слова забирали часть её страданий. — Я знаю, — Салли кивнул. Он шёл так быстро, как только мог, обременённый её скулящим, израненным телом, то и дело оглядываясь по сторонам, будто опасался погони. Скорее всего, после бомбёжки пошлют на зачистку наземные войска. Им остаётся только молиться, чтобы они добрались до безопасного места раньше, чем Небесные люди выпустят на охоту своих животных в поддельных телах На'ви. — Расскажи, что болит. Салли знал, что монотонный анализ помогает ей отвлечься и упорядочивает сбитые в комок мысли и потому заставлял её говорить, даже если Танхи ненавидела его за назойливость в эту секунду, когда всё, чего ей хотелось, это лечь и больше не вставать. — Голова... помню, что ударилась о камень. — Что ещё? Лес казался бесконечным. Они никогда отсюда не выберутся, как бы упорно он ни рвался сквозь заросли. — Я ничего не слышу левым ухом, — голос подвёл, сорвался. Нетейам успокаивающе погладил её запястье. Под его большим пальцем затрепетал пульс. — Может быть, разорвана барабанная перепонка. Она заметила, как дёрнулся его кадык, когда он нервно сглотнул, но юноша быстро взял себя в руки. Чего ему стоило так себя контролировать? Наверняка он сходил с ума от волнения за своих сестёр и брата, за родителей, которым ничем не мог помочь отсюда. Нетейам не позволял себе забыться, не поддавался ни страху, ни боли, но его выдавало сердце. Оно колотилось о грудную клетку, к которой Танхи прижималась боком, так быстро и сильно, что могло бы раскурочить свою костяную клетку и выпрыгнуть, окровавленное, на свободу. Была бы её воля, она отдала бы ему последние крохи своего самообладания, лишь бы избавить его от мучения неизвестности. — Тифну! — внезапно выдохнул Салли, неверяще уставившись куда-то во тьму клубящегося дыма. Он прищурился, напрягаясь всем телом, и в следующий миг едва не уронил её, всплеснув рукой. — Смотри, Танхи, это Тифну! Облегчение затопило её с силой, сравнимой с мощью реки, порвавшей естественную преграду из заваливших течение камней. Она ещё никогда в жизни так не радовалась визгливым воплям икрана. Зверь обрушился на них огромным комком смятения и паники, бешено вращая белками в глазницах и без устали сотрясая воздух визгами. Бедняжка напугалась до ужаса: это было видно по судорожно раздувающимся дыхалам и попыткам вжать чумазую от сажи морду в грудь хозяина. — Какая ты умница! Долго нас искала? Нетейам ворковал над ней, пытаясь успокоить ласковыми похлопываниями ладони по тугой шее, оплетённой толстыми нитями вен. Тифну подставлялась под его руки и стрекотала на каждое слово, будто могла ему ответить. Она даже не ощерила пасть в сторону Танхи, как обычно делала, умело игнорируя её присутствие и словно вовсе не замечая, как излишне восторженной лаской норовит опрокинуть их обоих и ещё сильнее покалечить стянутую в самодельную шину ногу. Тан уже было всё равно. Всё, что её волновало, это отсутствие надобности идти самой и хотя бы одну лишнюю секунду терпеть боль, со смаком пережёвывающую её мышцы и сухожилия. Она не помнила, как Нетейам успокоил икрана и усадил её в седло; не помнила, как они взлетели и как долго находились в небе. Раскалённый воздух шёл рябью, казалось, даже облака скоро загорятся — так высоко вздымались жадные языки пламени. Она думала о родителях. О папе, который наверняка сейчас рядом с соклановцами пытается выиграть время для бежавших в укрытия. Им ведь негде спрятаться. Им некуда бежать. А они воюют с силой, которая неистребима и неумолима, как чума. Это все равно что встать перед стеной огня в безумной попытке не пропустить его дальше. Бесполезно. Они пошли на снижение. Танхи приоткрыла слипающиеся глаза, осматриваясь вокруг. Дым не позволял рассмотреть что-то дальше вытянутой руки, но очертания раскуроченного, каменистого ущелья, в котором когда-то шумела буйная река, а теперь высыхало мёртвое русло, воскрешали воспоминания. — Отец! Тан встрепенулась и оторвалась от тёплой груди, к которой пригрелась щекой. Из смога по одному вырисовывались фигуры, окружившие их со всех сторон. Она надеялась выцепить среди лиц одно знакомое, и еле подавила всхлип, когда не нашла. — Нетейам! Сынок… Вождь растолкал толпу, вырвавшись вперёд, и бросился к ним, вцепившись в седло Тифну. Его большие, сухие ладони аккуратно прошлись по ногам и рукам сына, будто ему нужно было убедиться, что глаза его не подводят. Копоть и разводы крови забились в морщины, которые за одну ночь оплели лицо мужчины, словно трещины на старом, выцветшем лоскутке кожи. — О, Великая Мать, вы в порядке! Из-за его плеча выглянула Нейтири и, оттеснив в сторону мужа, сгребла их обоих в объятия. Тифну под напором женщины безропотно пригнулась, распластавшись брюхом по земле. Нетейам смущённо потёрся щекой о материнскую макушку, когда она прижала его ладони к своему мокрому лицу. Танхи отвела взгляд, чувствуя, как болезненно всё сжалось изнутри от воспоминаний о собственной матери. Её бедное сердце, верно, разрывалось от ужаса всё это время, пока она понятия не имела, жива ли её дочь. — Где мои родители? — она испугалась собственного голоса: там, где гул пожара сжирал всё, до чего мог дотянуться, вплоть до воздуха и звуков, Танхи себя даже не слышала. Теперь обожжённые дымом и жаром и надорванные криками связки звенели, как перетянутые струны, по которым водили тупым лезвием. Тан смочила горло вязкой слюной, вместе с ней по носоглотке потекла тёплая кровь. — Они живы, не беспокойся, — вождь устало потёр воспалённые глаза и поскрёб ногтем запёкшуюся на виске ссадину. Он смерил её жалостливым взглядом и ободряюще потрепал по сцепленным, ледяным ладоням. У неё задрожали губы от облегчения, пришлось ещё ниже опустить голову и коротко кивнуть, смаргивая с ресниц несколько крупных слёз. — Твой отец с воинами пытается задержать продвижение наземных машин. — А мама? Нейтири где-то откопала широкую шаль толстой вязки и протянула Нетейаму. Тот понял её без слов — всегда понимал. Он закутал Танхи до самого носа, только глаза и мерцали из тени низко надвинутой на голову ткани. В руках у него откуда-то появились кожаные ремни, которыми он принялся привязывать её к себе, как матери обычно привязывали грудных младенцев. Её разморило в тепле, и Танхи зарылась в свой кокон ещё глубже, приникая лбом к углублению между плечом и шеей Нетейама. — Не туго? Она кое-как качнула головой, стремительно теряя связь с реальностью. Её сознание утекало как сквозь пальцы, утопая в вязком болоте загустевших мыслей. Заторможенность могла быть связана с травмой головы... или с её чудовищной усталостью и шоком. Танхи ещё осознавала, что реагировала на происходящее неправильно, как будто наблюдала со стороны дурной сон, пассивно проглатывая всё безумие, чтобы после пробуждения задохнуться под гнётом и полностью прочувствовать всё, что притуплялось её инстинктом самосохранения. Так боль приходит спустя пару мгновений после удара — запоздало, но ощутимо хлёстко. Ей страшно было закрывать глаза. Если она заснёт, то завтрашний день наступит быстрее, а с ним и последствия... осознание. Танхи хотела бы застыть в этом моменте, когда всё, что её окружало, это тепло и знакомый до последнего оттенка запах, перебитый смрадом гари и крови. — Все женщины, старики и дети уже в пути к горам, — она дёрнула ухом, успев запечатать эту информацию: значит, матушка в порядке. — Нетейам, слушай меня внимательно. Норм будет ждать у озера на востоке, у того самого, где ты учился плавать, помнишь? Транспортников всего пять, они смогут перевезти всех только в несколько заходов. Обещали, что до восхода солнца управятся. Вы должны поспешить и нагнать остальных, они не могли уйти далеко. Мимолётная слабость быстро испарилась из голоса вождя, уступив место приевшейся выправке. Он больше не видел перед собой сына: воин, подчинённый, за которого оло'эйктан несёт ответственность и которому волен отдавать приказы, исполнение которых ждёт беспрекословно, — вот кем был Нетейам. — Понял, — дрожь, с которой юноша выпалил ответ, едва ли мог кто-либо расслышать. Он поджал уши, опуская взгляд, поддаваясь напору отца и стальным нотками в его тоне, обещавшим позднее жёсткую выволочку за спонтанное решение уйти в лес без предупреждения. Джейку не нужно было говорить этого вслух, чтобы Нетейам понял и стыдливо вжал голову в плечи. Достаточно им было встретиться глазами. — Я доставлю Тан в безопасное место, а потом... — Не будет никаких потом. Нетейам, ты отвечаешь не только за свою жизнь. Ты нужен своим сестрам и брату, — голос оло'эйктана стал на несколько тонов холоднее, он ожесточился на глазах и, сжав ногу сына, проникновенно взглянул на него с укором. — Ты нужен ей. Поэтому не смей возвращаться. Останься с бабушкой, помоги ей. Это приказ. — Отец! — Я сказал нет! Угрожающий, непримиримый рык вождя заставил затихнуть даже рёв далёкого пожара. Несколько зевак, стоявших неподалёку, с любопытством приблизились, но, поймав косой взгляд своего предводителя, безмолвно отпрянули, полностью сосредоточившись на дозоре периметра или возне с уцелевшим оружием и вещами, которые удалось спасти в последний момент. Танхи, казалось, услышала, как скрипнули крепко сжатые челюсти юноши. Он едва прятал обнажающийся оскал и досадливо бьющийся за спиной хвост. Сердитый румянец стремительно расплывался по лицу, шее и плечам, и он даже не думал о том, чтобы задушить в зародыше недовольство, как привык всегда делать. — Не перечь отцу, дитя, — сурово отдёрнула Нейтири, бросив на сына исподлобья непривычно колючий, жёсткий взгляд. Она редко злилась, но когда это делала, то была действительно страшна. Танхи никогда не могла даже представить, что она способна испытывать гнев по отношению к своему первенцу. И Нетейам не мог, потому острастка матери остудила его быстрее, чем пререкания с отцом. Он изумлённо открыл рот, сам того не желая уставившись на женщину с глубокой, детской обидой и предательством. Тан могла поклясться, что если Нейтири сорвётся и накричит на него, удивление в глазах юноши быстро расплывётся в оскорблённых, злых слезах. — Oe lu tsamsiyu, ma sa'nok! — стоит отдать ему должное — Нетейам совладал с собой и процедил напоминание с достоинством, без стыда и уязвленной гордости, но взгляд его говорил больше, чем слова. Женщина сглотнула, плотно прижав уши к голове. Острые клыки блеснули между вздёрнутой вверх упрямой, полной губой. Ярость полыхала в её неспокойных, покрасневших глазах, но под ней, под этой горячей, кипящей злостью, пузырился страх — страх матери, пережившей бесконечные минуты неизвестности и ужаса, когда она не знала, где её ребёнок и что с ним могло статься в разгоревшемся, алом кошмаре, провонявшем горем и смертью. Она перехватила лук другой рукой и, приблизившись, низко зашипела, смаргивая слёзы: — Plltxe ke tsamsiyu ki nì'eveng! Nga zene kivä. Яремная вена под её носом затрепетала от участившихся ударов сердца. Нетейам весь напрягся, желваки вздулись и забегали под кожей. Гнев и смятение вспыхнули в нём мгновенно, будто едкий огонь, пирующий на костях уже сожженного леса, каким-то образом проник и в него, воспламенив изнутри. Тифну занервничала под ним, хлестнув пару раз вхолостую хвостом в воздухе, и повела огромной, косматой головой, нетерпеливо перебирая лапами. Танхи была уверена, что он не сдержится, что-то ляпнет и ещё сильнее разозлит родителей. Юноша осмелился вперится в Джейка так вызывающе, что тот едва сдержал порыв рявкнуть на него и отчитать при всех. Такое поведение было нехарактерно для Нетейама, он бы никогда не посмел оспаривать решение вождя при посторонних и уж тем более расстраивать мать, но, видимо, шок был не только у Танхи. В конце концов, он не слабее неё приложился головой о землю. Юноша ещё лелеял надежду на то, что в этот раз отец ему доверится и не швырнёт его на задворки. Теперь у него было право быть подле него, как у других воинов. Он не хотел улетать, зная, что его мать остаётся здесь. Нетейам никогда бы этого не признал, но страх, что когда-нибудь удача подведёт его родителей и они не вылезут живыми из очередной передряги, был его главной движущей силой и его мотивацией прямо сейчас. Только этот страх подстёгивал его проявлять неуважение и препираться. Только он заставлял верить, что его упрямство пересилит отцовское. — Нетейам... — никто не услышал, кроме него. Да им и не нужно было, это не для них. Она робко потёрлась шершавым от засохшей корочки крови носом о его шею, как делала всегда. Как ему нравилось. Она не позволит ему сглупить и уйти. Пусть возненавидит её потом, но с ним сегодня больше ничего не случится. — Мне больно. Страх был в нём силён, он доводил его до безумия, он мог заставить его перешагнуть границы, не моргнув глазом. Но её боль оказалась сильнее. — Есть, сэр. Салли-старший шумно выдохнул, расслабив сжатые кулаки. Он одобрительно кивнул, но в его взгляде отчётливо читалось предупреждение и обещание поговорить позже, когда бравада отпустит юношу и он сможет оценить степень своей безответственности в полной мере. Вождь всем своим видом будто кричал: "Мы ещё поговорим об этом, паршивец", это был один из тех редких моментов, когда разница между Ло'аком и Нетейамом стиралась, делая их похожими в своей твердолобости, как две капли воды. — Хорошо. Возьми это, — Джейк протянул рацию, вшитую в широкую, чёрную ленту, которую юноша защёлкнул на шее, вместе с наушником, обосновавшимся в ухе. — Я свяжусь с тобой, как только смогу. Отсюда взлетать опасно, их истребители палят без разбору по любой движущейся цели, но выбора нет. Мы прикроем вас. Вперёд. Вождь отошёл на безопасное расстояние, предоставляя Тифну пространство для взлёта. Нейтири последовала за ним, смерив напоследок сына тревожным, болезненным взглядом. Её воспалённые, заплаканные глаза полоснули по нему так сильно, что под его густыми ресницами предательски блеснула влага. Вина за собственное поведение и слёзы матери стала запоздало овладевать им. Горечь едко стянула горло сдавленными рыданиями. Что если он видит её в последний раз? Это запомнит его мать? Как он напугал её, расстроил и довёл до слёз? Нетейам не заслуживает быть её сыном, зваться воином и носить этот пояс. Она была права — он всё ещё ребёнок. — Ngaytxoa, ma sa'nu. Женщина дёрнула ухом и резко обернулась, когда они уже взлетели одновременно с несколькими всадниками, заполонившими небо и прикрывшими их пёстрыми полотнами разномастных крыльев. Вражеские датчики среагировали на скопление движущихся объектов и натравили на них беспилотные орудия. Снаряды вновь обрушились на уже изрешеченную, вспаханную землю, распугивая оставшихся внизу. Нетейам готов был выплюнуть застрявшее в горле сердце, когда в суматохе и дыму он потерял из виду родителей. Мама до последнего провожала их взглядом, бормоча под нос молитвы. Танхи завозилась в его объятиях, вытягивая голову из-под накидки и дикими глазами вглядываясь в атакующих врагов всадников, носящихся между неповоротливыми машинами, как слетевшие с тетивы стрелы. В какой-то момент взор уцепился за приметные крылья с тёмными подпалинами и знакомую хищную стойку всадницы. Её громоздкий, витиеватый лук, наследие его деда, можно было разглядеть даже с такого расстояния. Нейтири с яростью разрушительной, неукротимой стихии обрушилась на летательные аппараты, методично выбивая из строя пусковые механизмы и лопасти в крыльях и уворачиваясь от града снарядов. Она прикрывала их отход, оттягивая внимание на себя: добрая половина свинца и людской ярости была предназначена ей как одной из главных лиц повстанческого движения, особо опасного врага, слывущего в устах трусливых захватчиков неуловимым, безумным зверем. Её голова была равноценна жизни отца, и всякая их стычки с На'ви предполагала первоцелью уничтожение вождя Оматикайя и его жены. За кровавым пологом слепой жажды достать трупы двух ценных вражеских предводителей никто не обратил внимание на отделившуюся от основной массы крошечную точку, взявшую противоположный разгоревшейся битве курс. Они стремительно отдалялись, набирая высоту и теряясь в чёрной утробе смрадного дыма. Нетейам старался не смотреть вниз, на изувеченный лес и стёртый с лица земли дом, родной Келутраль, которого будто никогда и не было. От него остался только пепел, осевший горечью на языке, и воинственный клич матери, пробуждающий болезненные воспоминания об ушедшем детстве и той жизни, которую у них украли. Танхи сморгнула слёзы, вжавшись лицом в чужую шею, и почувствовала, как Нетейам в ответ потёрся щекой о её макушку, бормоча неразборчивое: — Скоро сможешь отдохнуть. Его голос сорвался, и он замолчал, а потом всё же осмелился обернуться, бросив последний взгляд на всё, что они оставляли позади и с чем им приходилось вынужденно прощаться. Огромное пепелище, выжженное до основания, мёртво глядело в багряное, грязное небо. Их осквернённая земля никогда не найдёт покой, оставшись отравленной смертью пустошью даже спустя сотни лет, но Нетейам отдал ей дань уважения и глубокой привязанности, позволив себе проронить несколько слёз, прежде чем порывы ветра насухо стёрли их с щёк.

***

Эта ночь была длинной. Боль делала её нескончаемой. В воспалённое, измотанное сознание пробивались только крики и плач. Может быть, они были её собственными. Из лихорадочной, тяжёлой дрёмы её выдёргивало в реальность несколько раз. Впервые — когда они только добрались до лагеря и её стали отрывать от Нетейама. Она захныкала, отбиваясь от чужих рук и цепляясь ощущениями за его тепло и голос, уговаривающий её не сопротивляться. Танхи казалось, что если она отпустит его, то вновь оглохнет и ослепнет, что его голос, не позволявший ей утонуть в отчаянии всё это время, оставит её и позволит захлебнуться во тьме и агонии. Второй раз она пришла в себя, когда матушка склонялась над ней и роняла горячие слёзы на её лицо. Она держала Танхи, пока ей вправляли кость, и баюкала её голову на коленях, когда она всхлипывала и дёргалась от боли. В третий раз её выдернул детский лепет и тихий шёпот. Он казался оглушительным в тишине лагеря, далёкого от взрывов и чудовищного пожара. Она с трудом повернула туго обмотанную голову, реагируя здоровым ухом на непривычно мирный шум. В углу в маленький клубочек сгрудились Салли. Они сиротливо прижимались друг к другу, как детёныши нантанга, о чём-то переговариваясь вполголоса. Тук спала в объятиях старшего брата, вцепившись в него так сильно, что отодрать её можно было только вместе с руками Нетейама. Она бормотала во сне, шумно посапывая забитым носом. Наверное, девочка наплакалась от страха, пока юноша не вернулся в лагерь живым и относительно невредимым. Кири и Ло'ак облепили его по бокам: второй уже почти храпел, пуская слюни на плечо 'Тейама, к которому прижимался щекой, но всё ещё что-то умудрялся отвечать, вклиниваясь в разговор старших. Их глаза встретились случайно, Нетейам просто рассеянно скользнул взглядом по закутку, в котором она лежала, и, осознав, что Танхи больше не спит, уставился на неё в упор. Он осмотрел её перебинтованную голову с выбритыми на месте наложенных швов волосами, обожжённое до лёгкого воспаления лицо, искалеченную ногу. Под его взглядом боль утихала, словно даже она размякала, задобренная этой мягкостью. Она улыбнулась ему и тут же поморщилась, когда спёкшиеся губы треснули и засохшие ранки вновь закровили. Но он ответил. Нетейам подарил ей успокоение, расплывшись в точно такой же улыбке — окровавленной и болючей. Веки потяжелели под действием тяжёлых анальгетиков, беспрерывно поступавших в кровь через капельницу, подвешенную над её лежанкой. Танхи смотрела на него до тех пор, пока неподъемная, густая тьма мягко не утащила её в забытье. Лучше бы она никогда не просыпалась в четвёртый раз. Ночь медленно бледнела, расплываясь в сизых кляксах облаков, лениво плывших на гребнях ветра, гоняющего их тяжёлые туши. Танхи с трудом открыла глаза: дым и гарь обожгли их так сильно, что они слезились безостановочно. Её виски и пряди волос были совсем мокрыми от слёз. Матушка только и успевала утирать их холодной, влажной тряпкой вместе с остатками копоти и засохшей крови. — Моё бедное дитя, — лепетала она, сцеловывая слёзы с её век. Танхи подносила её дрожащие, тёплые руки к губам, шепча извинения за то, что заставила волноваться, но мама одёргивала её каждый раз. Тан догадывалась, что ей просто больно было слышать её сиплый, изуродованный голос, потому она послушно замолкала. Ей страшно было спрашивать про отца. К рассвету большинство воинов вернулись, но к ним в палатку так никто и не заглянул, кроме Мо'ат и нескольких медиков из людского племени. Мама вздрагивала и напрягалась всякий раз, когда кто-то подходил ко входу слишком близко, но, как только шаги проносились мимо, она уныло опускала голову, теряя надежду с каждой пройденной секундой. Обезболивающие держали Танхи в странном, опьяняющем оцепенении, но даже под толстыми слоями искусственной апатии она ощущала сковывающий ужас. Предчувствие. Когда за толстым пологом, не пропускающим жаркие переливы костров, умолкли все голоса, надежда умерла в ней, едва проклюнувшись на свет. Зловещая, удушающая тишина вернула её в те секунды, когда Танхи истязала себя в собственной голове, лишенная звуков, а вместе с ними и жизни. Мама сжала её руку, в заплаканных, мягких глазах загорелась вера. Звёзды тоже горят ярче всего перед тем, как потухнуть навсегда. Оло'эйктан вошёл осторожно, вполголоса приветствуя её мать. Она почтительно склонила голову в ответ и вся обратилась в слух и взгляд. Казалось, только притронься к ней, и она пойдёт трещинами, как стекло. Женщина невольно прижала к груди руку дочери, которую всю ночь не выпускала из своей ладони, словно она вновь могла исчезнуть, точно маленькая искорка в пламени. За спиной вождя мельтешило несколько воинов, среди них Танхи выцепила Нетейама. По его мертвенно бледному лицу и сжатым в тонкую, белую линию губам она всё поняла. — Где отец? Они молчали. За один день она возненавидела тишину больше, чем когда-либо. Оло'эйктан медленно приблизился и, не встречаясь ни с кем взглядом, опустил перед ними отцовский лук. Всё, что от него осталось, это четыре кровавых отпечатка пальца на древке и обугленная подвеска, сделанная ею, кажется, в прошлой жизни. Алое марево в небе было похоже на рассвет — кровавый рассвет, словно небо распороли от одного конца к другому, брызнув киноварью из перерезанной артерии. Бушующее пламя, поглотившее самые высокие пики, как жалкие огарки, вылизывало и лакало кровь из рваной раны на боку стонущего в раскатах грома неба. Хлынул дождь, и на запоздало оплакивающий свою скорбь купол, как траурный саван, набежали чёрные тучи.