Глава VII. О выборе и последствиях

От свиста и завываний ветра закладывало в ушах. Он был по-вечернему прохладным и наполненным землистым запахом налитых влагой лесов, прогретых солнцами за весь день. На такой огромной высоте, когда терялось ощущение реальности и создавалось впечатление, словно на тысячи миль вокруг нет ничего, кроме небесного купола, взбитых в пену облаков и тихого, довольного рокота Тифну, дышалось совсем иначе. Нетейам вглядывался в буйные, кудрявые верхушки сросшихся кронами деревьев под собой и чутко прислушивался к перекрикивающимся товарищам, но сердцем и разумом был далеко отсюда, в укромном убежище лазарета, утаившего в своих стенах лихорадочные, собственнические поцелуи, судорожное дыхание и чувственные прикосновения на грани нежности и вожделения. Нетейам помнил её трепет и задушенные на его плече смущённые всхлипы, когда он дотрагивался до тех мест, на которые раньше не осмеливался смотреть. Он помнил бешеный темп её пульса и толчки крови под тонкой кожей, когда обводил языком и зубами ребристую поверхность горла. Танхи была в его объятиях преступно мало, всего несколько минут, украденных у того вечера, но Салли успел узнать столько, что ему хватило на несколько бессонных ночей. Её слабое место — углубление за ухом, на границе роста волос. Она млела, стоило там поцеловать или потереться носом. Он впервые за долгое время вновь увидел ямочки на её щеках. Целовать их тоже было приятно, они становились заметнее и глубже, чем усерднее он к ней ластился. У неё оказались ужасно чувствительные бёдра. Она поджимала мышцы живота всякий раз, когда его ладони гладили их внешнюю и внутреннюю стороны и пересчитывали старые, выцветшие шрамы. Она так крепко сжимала ими его талию, что лишь чудом не почувствовала под собой… ну, его. Скудный свет от огня учтиво скрыл его смущённый румянец. Ей понравилось зарываться в его косы и ласково перебирать их или резко тянуть, когда становилось невыносимо от его поддразниваний. И у неё на зависть огромная сила, которой было достаточно, чтобы отпихнуть его и слететь с чужих коленей за несколько мгновений до появления его галдящей семьи. Эйва, он никогда не видел её настолько рассеянной и молчаливой. У Танхи горели щёки, уши и зацелованные губы и дрожали руки, пока она кропотливо возилась с его многострадальной спиной, и он искренне не понимал, как никто не заметил. Возможно, остаточное потрясение после частично удавшейся вылазки, закончившейся кражей оружейных припасов Небесных людей и уничтожением железной дороги, по которой переправляли груз, сделало всех такими невнимательными. Этот секрет остался только между ними и ощущался словно неповоротливый стурмбист в заваленном посудой помещении. Это действительно распаляло его. Никто не знал, почему она растрепанная, молчаливая, пунцовая и такая неотразимо прекрасная в своём неприкрытом раздражении на его откровенные взгляды и глупую ухмылку. Прошло несколько дней, а он всё ещё ощущал сладость и неестественный жар её губ на своих. Танхи снилась ему каждую ночь. Не то чтобы это было впервые… Но теперь Нетейам не ощущал хотя бы вину за то, что хочет её. Ему удалось поймать её после того вечера всего пару раз и то мимолётно, когда она выходила из лазарета немного подышать и отдохнуть от вечно стонущих раненых или спешила по поручениям бабушки. Нетейам урвал несколько торопливых, смазанных поцелуев, прилетевший под дых острый кулачок и брошенное в негодовании «дурак», которое она всё-таки припечатала губами к его щеке. Он ещё полдня после ходил пьяный, заслужив удивлённые взгляды соклановцев и взбучку от оло’эйктана за то, что хлопал ушами на важном собрании племени. Впервые в жизни Нетейаму Салли было абсолютно всё равно на разочарование отца. И это было самое окрыляющее чувство, какое он когда-либо испытывал. Конечно, после поцелуев его вечно недовольной всем и вся подруги. Салли всё время нуждался в её присутствии или хотя бы в возможности видеть её чуть больше нескольких секунд, чтобы напоминать себе, что тот раз не был его горячечным бредом от обезболивающих. Он боялся заговорить о произошедшем, опасаясь разрушить эти хрупкие, только родившиеся узы между ними, которые иной раз казались ему вымышленными. Что, если он слишком сильно приложился головой и всё выдумал? Его разум и сердце часто играли с ним злые шутки, когда пленяли в слишком реалистичных снах и грёзах, от которых никогда не хотелось возвращаться в реальность. Ему приходилось напоминать себе, что всё взаправду: щупать стянувшиеся раны на спине, трогать языком ссадину на нижней губе, которую Танхи случайно поранила клыком, когда Салли несколько дней назад поймал её после ужина и, забывшись, дал волю рукам. В ней так поразительно легко уживались дразнящая отзывчивость и чопорная застенчивость, и это сводило его с ума. Она могла забыться и целовать его так, словно делала это много раз: жадно, глубоко и пьяно, а могла отводить глаза и бормотать что-то нечленораздельное, стоило оставить целомудренное прикосновение губ на нежной, горячей щеке. И её поцелуи и касания всегда были с примесью горечи отчаяния — слишком торопливые, изучающие и крепкие, будто она пыталась заклеймить себя им, оставить какой-то след, напоминание. Нетейаму приходилось усмирять её пыл, нежностью и неторопливостью успокаивать её суетливость, душить её страх в своём непрошибаемом спокойствии. Он был непогрешимой скалой в её тревожных, мутных волнах. Ей всегда нужна была какая-то опора, что-то постоянное и неизменное, способное заземлить и не дать утонуть в собственных страхах перед неизвестным: клан, обязанности, долг — Танхи всегда знала, чего от них ожидать и что требовалось от неё самой. Предсказуемость была лучшим оружием против неизвестности следующего мгновения в их переменчивой реальности, находящейся на самом волоске каждую секунду. Клану нужны были её силы, обязанностям — знания, долгу — её преданность. Это были её столпы надежды. Танхи верила, что всё будет хорошо, если она выжмет из себя максимум и даже больше. И, будучи истощённой морально и физически, она всё равно испытывала облегчение. Потому что знала, что ей делать. Он надеялся стать ещё одной её неизменной и постоянной фигурой в жизни, за которую она могла бы держаться. Но с каждым днём этой затянувшейся войны, конец которой стал только призрачной иллюзией в умах измотанных На’ви, и его надежда гасла. Он настолько сроднился с противостоянием, в котором жил с малых лет, что его жизнь стала такой же шаткой и нестабильной, как и сопротивление захватчикам. Нетейам уже не мог сказать наверняка, что с ним будет завтра, как надолго он пропадёт на вылазках, когда вернётся и вернётся ли вообще. Он утекал сквозь пальцы Танхи, как песок, и мучился от мысли, что у них никогда ничего не будет нормально. — Возвращайтесь в лагерь, срочное собрание. Металлический, искаженный помехами голос в наушнике грубо ворвался в его тяжёлые мысли, разгоняя их неповоротливые, тяжёлые тучи, как стурмбистов. Тифну под ним низко зарокотала, потревоженная его резко встрепенувшимся от неожиданности сердцем. Он слабо потрепал её по толстой, горячей шее и зажал микрофон рации, попутно сверяясь с положением солнц на небе: скоро совсем стемнеет. — Понял, возвращаемся. Вышли нам на смену патруль, пусть ещё раз облетят эту территорию. Подав сопровождающим знак рукой следовать за ним, Салли развернул Тифну в направлении гор, позволив ей увеличить скорость со стандартной, которую она терпеть не могла, до той, когда за ней едва могли угнаться. Краем глаза он следил, чтобы его подопечные не отстали, и то и дело иногда одергивал духовную сестру, когда она забывала о сопровождении и нагло сбивала строй, вихляя между парящих скал и теряясь в облаках. Вскоре в сумерках показались знакомые огни лагеря, надёжно спрятанного среди горных хребтов и лесов. По пути к ним постепенно присоединились другие патрулирующие отряды, которые либо закончили на сегодня обязанности, либо возвращались по зову, как и они. Рук’е со своей группой плавно пристроился к ним слева и, издав пронзительный боевой клич, почтительно поприветствовал их. Это был уважаемый мужчина, рослый даже для На’ви, мускулистый и сильный, как самец стурмбиста. Один его устрашающий вид с громадным, окровавленным ножом и боевым раскрасом внушал ужас во врагов. Рук’е представлял из себя гору чистых мышц, свирепости и звериной беспощадности. Кто-то даже сплетничал, что в юности он голыми руками порвал пасть палулукану, лишившись пальцев на одной руке, из-за чего стрелок из него был никакущий, но этот недостаток был полностью вытеснен его виртуозным владением ножами. Он всегда шёл напролом и имел привычку в бою впадать в такой безумный экстаз, что разделывался с врагами чересчур жестоко и кроваво. Но в жизни был добродушным, смешливым, любящим скабрезные шутки и каву. После того, как Нетейам заслужил пояс и титул воина, его приставили к Рук’е, и долгое время он был его негласным наставником и впоследствии стал ему хорошим другом. Отец научил его сражаться, а Рук’е убивать, не дрогнув рукой. Раньше Нетейам не видел между ними разницы и только со временем понял. Лагерь встретил их привычным шумом жизни и знакомыми запахами. Над многочисленными палатками уже витал дым от общего костра как сигнал к ужину, и всё их племя медленно стекалось на ароматы еды к центру поселения. Сверху их многочисленные группки походили на ветвистую сеть притока, впадающего в озеро. Когда они сели и стали спешиваться с оголодавших икранов, рвущихся из-под сёдел в леса на охоту, к нему прибился Рук’е, уже отпустивший своего икрана на ночную кормёжку. — Kxì, ma ’eylan! — снова поприветствовал его старший мужчина и небрежно кивнул в ту сторону, где располагался их военный штаб. По планам сегодня никаких собраний не должно было быть, а подобная экстренность всегда настораживала. Значит, случилось что-то скверное. — Kempe leren? — Ke omum, — неопределенно пожал плечом Салли, подмечая краем глаза, как остальные чутко прислушиваются к их разговору. Они всегда ожидали, что он, будучи сыном вождя, непременно будет знать всю информацию, поэтому в компании зачастую оказывался негласным лидером, которому доверяли и от которого каждый раз ждали каких-то решений. Нетейям примирился с этим, принимая ещё одно бремя как должное и делая всё от себя зависящее, чтобы это доверие не подорвать. За ним шли, с ним сражались бок о бок, доверяя свои жизни, его слово уважали, его решениям подчинялись. Всё это происходило постепенно, складывалось, словно башня из речных камней, с каждой успешной вылазкой, с каждой спасённой жизнью, с каждым правильным выбором, сделанным опираясь на чутьё и знания, которые вдалбливали в него с малых лет. И как бы отец ни старался оградить Нетейама и держать его при себе, признание его братьев и сестёр и польза, которую он приносил клану как воин, вынудили Джейка подчиниться обстоятельствам и выпустить сына из-под крыла. Ему пришлось принять тот факт, что Нетейам ему больше не принадлежал. Он стал оружием и щитом племени, его верным слугой и самым хладнокровным воином, который убивал ради жизни. Его воспитывали защитником и опорой младших, и он им стал для всего своего народа. Теперь его голова была по ценности почти на одном уровне с родителями. На его руках было слишком много крови. И иногда ему снилось, как он в ней тонул. Когда они приблизились к шатру, предназначенному для совещаний, издалека начали долетать обрывки разговоров. Если, конечно, ругань можно назвать разговором. На’ви позади Салли стали перешёптываться и ускорять шаг, надеясь застать самый разгар жаркого спора. — Опять грызутся, что ли? — нахмурился Камун, поводя ушами в попытках разобрать хоть что-то членораздельное в поднявшемся шуме из палатки. — Готов поспорить, что Ралу снова кого-то спровоцировал, — насмешливо подметил Рук’е, заслужив несколько смешков от закивавших товарищей. — Честное слово, я уважаю его как воина, но язык у него поганый. Шатёр встретил их немногочисленную процессию искрящим напряжением, рыком, перебивающими друг друга голосами и измученным лицом оло’эйктана, который раздражённо переводил взгляд между перекрикивающимися На’ви. — Fol fte ayspe'etut livonu fngo' 'upet? — Fìfnetìfkeytokìl fngo' futa kem sivi fko pxiye'rìn. — Ke tsun awnga pivey nulkrr—txew lok. — В последнюю вылазку они захватили в плен слишком много наших воинов, — грохнув кулаком по столу, взревела Наюя — старшая дочь вождя Типани, женщина весьма скверного характера, ни во что не ставящая мнение тех, кто не приглянулся ей без причины. Но она была талантливым лучником, таких крайне редко встретишь. К удивлению всех, Салли почему-то заслужил её расположение почти сразу, и ему вовсе не хотелось думать, что это как-то связано с её долгими, изучающими и крайне красноречивыми взглядами. Кто-то из её племени в шутку намекнул ему, что она довольно любвеобильна и всегда добивается понравившихся ей мужчин, как матёрый самец в брачный период. — Мы не можем оставить их на растерзание, если есть шанс освободить! — Awnga zenke fìkem sivi, — возразил Ралу, заслужив её взбешённый взгляд, и Нетейам сделал вывод, что Рук’е был прав: причиной конфликта в очередной раз оказался их склочный соклановец. — Lu lekxutslu nìhung. Его хладнокровное, бездушное замечание подкинуло дрова в и без того полыхающее пламя негодования разделившихся на два лагеря На’ви. Нетейам пробрался через толпу к Ло’аку, который тёрся позади отца с самым страдальческим лицом на свете, и крепко хлопнул его по плечу. — Опять то же самое? Нетейам кивнул матери, стоявшей по правую руку от своего супруга. Она ответила тем же, оглядев братьев с головы до ног, словно ей нужно было подтверждение, что они целы и невредимы. Её неизменный ритуал, который она даже не замечала за собой, но всегда исполняла прилежно. Со временем даже Нетейам привык и не чувствовал себя в порядке, пока она не осмотрит его и не проверит, будто мать, обнюхивающая детёнышей. — Ага, — кивнул Ло, раздражённо поджав уши, — уже второй час. Не понимаю, зачем они брызжут тут слюной, если и так всем понятно, какое решение примет папа. — А ты что думаешь? — Нетейам встал подле младшего, отзеркалив его позу со скрещенными руками, и оглядел толпу исподлобья, задерживаясь на их лицах. — Согласится, — Салли кивнул, подтверждая догадку брата, и напрягся, когда поймал его серьёзный взгляд. — Если что я иду с тобой. — Ещё ничего не решили… Возражения Ло’ака прервало едкое шипение Ралу, который в порыве гнева почти впечатался лбом в лицо Наюи. Ещё немного, и придётся их разнимать. — Кто знает, возможно, они уже мертвы! — Мы не должны терять веру, — многозначительно постучал посохом один из старейшин, одним взглядом заставляя дочь вождя и Ралу отпрянуть друг от друга, одарив напоследок оскалами. — Tsranten tìspaw, tsranten nì'ul tìfkeytongay, — твёрдо возразила Мо’ат. Его бабушка, потерявшая дочь и мужа в войне и каждый день рискующая лишиться оставшихся членов семьи, как никто другой знала цену жизни, и она не готова была переплачивать её, жертвуя жизнями большего количества На’ви, когда затея заведомо не сулила ничего утешительного. Она была сострадательной и имела огромное сердце, когда-то сумевшее довериться Небесному человеку, но, будучи целителем, Мо’ат понимала, когда бороться за жизнь уже бессмысленно. — Доносчик клялся, что пленных перевозят в лагеря, их не держат на основной базе, — Норм задумчиво потёр подбородок, привлекая к себе внимание всех присутствующих. — Они для чего-то нужны, их не стали бы убивать так сразу. Наюя скрестила руки на груди и смерила учёного таким ядовитым, высокомерным взглядом, что Норм смущённо поджал уши, прочистив горло напускным кашлем, словно сказанные слова принадлежали не ему. — Есть ли вера вашему доносчику? — Благодаря нашему доносчику удалось уничтожить столько боеприпасов с малыми потерями! — вновь встрял Ралу, игнорируя шипение и замечания соклановцев, пытавшихся воззвать к его благоразумию и умолявших перестать лезть на рожон. — Малые потери? — прорычала Наюя, угрожающе сжимая в ладони рукоять ножа. Ралу проследил за её движением прищуренными, внимательными глазами, потянувшись к собственному поясу. — Жизни моих людей для тебя малые потери?! И в тот миг, когда они готовы были броситься друг на друга, вождь Типани, до этого хранивший глубокое молчание, поднялся со своего места, усмирив волнения в шатре, и сурово сжал плечо дочери, без слов приказывая не сметь доставать оружие. — Fnu, ma smuk, fnu! — среди присутствующих мгновенно воцарилась звенящая тишина. Было слышно, как ветер трепал деревья в ближайшей роще, и скрип их сухих веток был единственным шумом в их безмолвии. — Торук Макто, мы все тут собрались под твоим предводительством, как когда-то. Решение за тобой. Джейк тяжело вздохнул и встал на ноги с насиженного места, пройдя к центру под многочисленные, выжидающие взгляды. Он отыскал в толпе Нетейама и едва заметно кивнул ему, признавая его присутствие и молча отдавая распоряжение. Ло’ак повернулся к нему с немым вопросом, но Нетейам только качнул головой, шёпотом попросив подождать. — Прежде я хочу дать слово моему сыну. Прошу, выслушайте его. Информация, которую он добыл, стоила ему товарища. Рокот волнения и непонимания вновь поднялся в рядах воинов. Они перешёптывались друг с другом, пока Салли выбирался со своего места к отцу. Он чувствовал их напряжение и страх перед тем, что им собирались поведать. Новая информация в последние годы никогда не приносила добрых вестей, и все они уже давно привыкли к этому, не надеясь на просветление, но по-прежнему воспринимая её с тяжестью и неверием, словно в первый раз. — К северу от строящегося города Небесных людей построен лагерь, — начал Нетейам, оглядывая поочерёдно лица своих товарищей. — Туда сгоняют всех пленных. Поначалу мы предполагали, что они забирают На’ви в качестве рабочей силы. За все эти годы они не переставали строить и раскидывать свои владения, оттесняя границу леса всё дальше. Мы подумали, что, возможно, их машин больше не хватает, но после вылазки этот вариант отпал. Мы видели с какой скоростью их приспособления работают днями и ночами без передышки, и живые рабы, которые устают, нуждаются в пище и воде, болеют и умирают, им явно были не нужны, — кто-то в толпе выругался на слово «раб». Эта участь страшила многих больше всего, особенно, когда Небесные люди перестали соблюдать хотя бы базовые нормы морали и развернули против них полномасштабную, несправедливую и обречённую войну. — Город только перевалочный пункт, там с ними что-то делают, возможно, клеймят или вшивают следящие устройства — не знаю наверняка. После сразу же вывозят в бронированном транспорте на север. Мы с Энту выслеживали их неделями, пока не смогли незаметно подобраться на безопасное расстояние. Хватило нескольких минут, чтобы к нам послали группу зачистки, — Нетейам запнулся, вспомнив ощущение липкой крови на руках, колотящегося в судорогах тела друга, цепляющихся до глубоких царапин и синяков рук, словно он мог удержать его в мире живых, если будет так умоляюще смотреть в глаза и просить спасти. Он помнил, как Энту умер за несколько минут от кровотечение из-за прошедшей навылет пули. На лице Салли остались кровавые брызги, которые На’ви выхаркнул, захлёбываясь кровью в пробитом лёгком. Он пролетел несколько часов, прижимая к себе окоченевшее, холодное тело, и по-детски верил, что отказавшее сердце каким-то чудом вновь начнёт биться. Ему всю ночь снились мертвецы с ледяной кожей, каменными мышцами, дырами в груди и плачущими, умоляющими глазами. — Там по всей территории на много миль такие охранные системы, что не пробиться. Это невозможно. Какая-то нас засекла, и мы еле отбились. Энту не дотянул до дома. Позже по нашей наводке доносчик добыл информацию о том, что лагерь — это укрепленная крепость, наполовину тюрьма, наполовину медблок. Там проводят опыты и не только на На’ви, пытают, тестируют вирусы исключительно на коренном население. У меня есть предположение, что это для того, чтобы создать оружие против нас и выработать иммунитет к нему для них самих, — испуганные возгласы пронеслись над головами присутствующих. Он вобрал в грудь побольше воздуха, готовясь сломать веру товарищей, как сломали его собственную, когда вынудили наблюдать из укрытия вереницу пленников, позорно заключённых в ошейники, которых вели на убой, как животных. Среди них были его знакомые, были совсем юные воины, только получившие пояс. Там был мальчишка Инки, которого он сам довёл до Икнимайя. Ему нравилась рыбалка, сладости Небесных людей и Кири. У него осталась пятилетняя сестра, оказавшаяся теперь круглой сиротой. Нетейам смотрел как их, оглушённых наркотиками, безвольных, забитых, вели под конвоем и запирали за ними тяжёлые ворота, отрезая от жизни, чтобы вынудить влачить существование отупевшего мяса для опытов и издевательств. — Те, кто там, всё равно что мертвы, их спасать бесполезно, даже если удастся пробиться внутрь. Если мы собираемся освобождать пленных, то только тех, кого ещё не отправили в лагерь. Это произойдёт со дня на день, доносчик обязался предупредить нас. Это будет сложно. И без смертей не обойдётся. Они под охраной их лучших воинов-оборотней, не таких, как ты, Норм. У меня всё. Оло’эйктан, решение за тобой. Нетейам почтительно склонил голову и вернулся на своё место рядом с помрачневшим Ло’аком. Мёртвое молчание повисло над их головами, как тяжёлый, похоронный саван. Даже Ралу притих, крепко озадаченный всплывшей информацией и избегавший встречаться взглядом с кем-либо. Один Рук’е, не впечатлённый речью Нетейама, равнодушно вертел в руках нож, небрежно привалившись к подпирающей балке за спиной. Его суровое, обветренное лицо светилось жестоким предвкушением предстоящей битвы. — Спасибо, — кивнул оло’эйктан, нарушив затянувшееся молчание. Несколько На’ви вздрогнули, вспомнив, где находятся, и все обратились в слух. — Вы всё слышали, это безнадёжная затея. Но выбора нет, воинов и так не хватает. Пока ещё возможно, мы должны вернуть наших братьев и сестёр. Одобрительный ропот, особенно в рядах Типани, пронёсся под куполом шатра. Ярче всех, как всегда, скалился Рук’е, уже готовый хоть сейчас вскарабкаться на спину своего икрана. Ралу промолчал, но то, с каким лицом он это сделал, говорило за него. Наюя светилась мрачным, самодовольным триумфом, то и дело бросая уничижительные взгляды на своего оппонента. Большинство восприняли новость с готовностью и смирением. У них был выбор отказаться от участия, но вряд ли кто-либо на это решится публично. — Предлагаю разделиться на отряды, — начал Джейк, мгновенно погружаясь в анализ и оценку стратегии. В этом был весь его гибкий, холодный ум и тактическая расчетливость. Он мог продумать план в любой обстановке, в каком бы душевном или физическом состоянии ни был. Его умение моментально брать ситуацию под контроль и водружать на себя ответственность за все возможные последствия выручало их неисчислимое количество раз и было причиной того, почему они оказывают сопротивление так долго. — Одна часть возьмёт на себя конвой и технику, а другая займётся освобождением пленных. Мы не сможем уничтожить все их орудия, но отвлечь и дать время — вполне. — Разумное решение, — кивнул вождь Типани, задумчиво поглаживая подбородок. — Ты возьмёшь на себя бремя приманки? — Да. Моя голова для них лакомый кусочек. Позже я отберу тех, кто отправится со мной. — Хорошо. Кто возьмёт пленных? — встряла Наюя, испытующе оглядывая присутствующих. Она задержала на Салли взгляд чуть дольше, чем на других, и блеснула своими хищными, подведёнными глазами. Он притворился, что не заметил, и проигнорировал Ло’ака, насмешливо пихнувшего его локтем в бок. — Отряд должен быть небольшим и незаметным. Чем меньше людей, тем лучше. — Я могу. Нейтири вышла вперёд с таким видом, словно не терпела никаких возражений. Но это было лишнее, ей и так никто никогда не перечил, считаясь с её словом так же, как со словом вождя. Отец открыл было рот, чтобы согласиться или возразить, но Нетейам опередил его: — Нет, они на мне. — Нетейам… — по-звериному поджатые уши и строгий, жалящий взгляд давно перестали на него действовать. Он ответил ей упрямым молчанием, прямо встретив хмурый взор её ярких глаз, обрамлённых пышными ресницами и едва заметными морщинами. Их безмолвную перепалку не смели нарушать, пока Нетейам сам не заговорил. — Ты должна быть рядом с отцом. — Он прав, — осторожно подметил Джейк, кладя руку ей на плечо. Нейтири посмотрела на него так, словно готова была сломать ему запястье, но красноречивый, давящий взгляд супруга был весомее любых слов. — Если тебя не заметят в первых рядах, то быстро догадаются, где ты. — Хорошо, — после долгих колебаний нехотя согласилась Нейтири, и Салли незаметно перевёл дух. Убеждать в чем-то мать всегда было слишком тяжело, но со временем даже она примирилась с тем, что он больше не ребёнок, нуждающийся в опеке и постоянном присмотре. — На том и порешили, — заключил Торук Макто, негласно объявляя окончание собрания. — Подробности обговорим, как только получим информацию доносчика о точной дате перевозки пленных. Присутствующие стали разбредаться под негромкие перешёптывания и гул. Кто-то задерживался, чтобы перекинуться парой слов с вождём, но Нетейам особо не вслушивался. Он издалека подал знак ожидавшему его Ло’аку, что нагонит его позже, и брат без лишних пререканий покинул палатку вместе с мамой. Он терпеливо ждал, когда палатка полностью опустеет, в тени возле одной из балок, подальше от любопытных глаз. Когда последний член совета старейшин вышел за порог, Джейк обернулся к нему, привалившись поясницей к резному, деревянному столу, на который грудой были свалены карты с маршрутами железных дорог Небесных людей и их ближайшими базами. Его лицо за все эти годы войны настолько осунулось и постарело, что иногда его с трудом можно было узнать. Каждая тяжёлая потеря и неудача, все решения и вся тяжкая ответственность за целое племя оставили на нём свой след. Все его морщины, словно неровности на коре старого дерева, были маленькими свидетелями пережитого, неся в себе память и тяжесть бремени вождя. Нетейам боялся того дня, когда встанет на его место, и в глубине сердца испытывал малодушное облегчение от того, что папа оттягивал это время, как мог, продолжая ограждать его от той ноши, по сравнению с которой все его нынешние обязанности — детский лепет. Джейк все ещё считал его недостаточно готовым, и хотя бы в этом Нетейам был с ним согласен. — Что думаешь об операции? — негромко поинтересовался мужчина, вглядываясь в сына внимательными, умудрёнными жизнью глазами. В последнее время он всё чаще обращался к нему за советом, когда колебался относительно каких-то решений, и, если их точки зрения совпадали, уже без лишних сомнений делал задуманное. Такое доверие льстило тому пятнадцатилетнему мальчику внутри него, который когда-то и мечтать не мог о том, чтобы его отец, Торук Макто, испытывал необходимость выслушать его мнение. — Самоубийство, — лаконично обрубил Нетейам, устало потирая складки на переносице. Ему даже думать не хотелось, насколько его догадки близки к истине. Они узнают об этом наверняка только на поле боя, когда их всех либо перебьют, либо им каким-то чудом удастся справиться с заданием. — Впрочем, как и всегда, — согласно кивнул Джейк, отворачиваясь к картам, словно в них мог найти ответ, как разом избавиться от всех паразитов в лице захватчиков. — Нет, пап, — Нетейам встал рядом с ним, уставившись в его профиль, и накрыл ладонью карту, которую он упрямо изучал невидящими глазами, лишь бы не смотреть на него. — В этот раз я не уверен, получится ли. — У нас нет выбора, — смирение и усталось, которые сквозили в его голосе, смягчили напор Нетейама, и он медленно убрал руку, опустив голову. Ему не хотелось смотреть на его измученное лицо и сгорбленную спину, в его потухшие глаза и глубокие, ненавистные морщины. Нетейам знал о его человеческом прошлом и иногда задавался вопросом, что должен чувствовать тот, кто потерял из-за войны всё, сбежал от неё, а затем обрёл смысл жизни, и только для того, чтобы он медленно утекал сквозь пальцы. Война ходила за ним по пятам. Возможно, потому что он когда-то добровольно стал её рабом, а она никогда не отпускала так просто своих жертв. Они или служили ей, или освобождались, отдав жизнь. Нетейам боялся, что смерть и война так же будут преследовать его до тех пор, пока он либо не погибнет, либо не сойдёт с ума. — Я не могу отказать им в просьбе хотя бы попытаться вызволить их людей, когда они пришли нам на помощь по первому зову. — Я понимаю, — мягко согласился юноша, надеясь своим проявленным доверием дать понять отцу, что он не один и последствия разгребать будет тоже не в одиночку. Салли ведь друг за друга горой. — Если хочешь, можешь не идти… — Джейк потрепал его ладонью по голове и на секунду прижал к щеке. Она была большой, грубой и тёплой, как в детстве. Нетейам теперь был с ним почти одного роста и больше не смотрел снизу вверх, но когда папа так делал, он снова чувствовал себя ребёнком, а отец казался по-прежнему самым сильным, здоровым, ещё молодым. Тогда он словно мог защитить весь их мир и без труда прогнать тех, кто хотел им навредить. — Нет, я иду с тобой, — решительно заявил Нетейам, смаргивая наваждение. — Только Ло’ака возьми к себе. Он уже решил пойти в мой отряд. У меня нехорошее предчувствие, мне спокойнее будет знать, что он с тобой и мамой. Джейк казалось бы напрягся, но промолчал, так и не высказав то, что его побеспокоило. Он торопливо кивнул и напоследок крепко стиснул его плечо, указав подбородком на выход. — Хорошо. Ступай, отдыхай. Нетейам вышел на воздух с тяжёлой головой и ещё более тяжёлым сердцем. Он не мог отделаться от мысли, что они совершали ошибку, но у него не было пока того влияния и права голоса, чтобы иметь возможность публично оспорить решение вождя, тем более, когда оказывалось давление со стороны другого оло’эйктана, негласно требующего той же помощи, которую он оказал им. Всё, чего ему сейчас хотелось, это на корню задушить страх и гадкое предчувствие, отравлявшие его мысли. Он просто хотел почувствовать на несколько мгновений, что в его жизни, помимо опасности, войны, сражений и крови, есть что-то спокойное и тёплое, которое может вытеснить из носа вонь крови запахами сухих цветов и водяных лилий. Ему нужна была Танхи.

***

Танхи ожидаемо нашлась в шатре Тсахик. Сегодня был один из немногих дней, когда ей не нужно было безвылазно торчать в лазарете, обхаживая раненых и больных. Личное время выпадало ей редко, но даже ему она не была особо рада. Тан не знала, куда себя девать и чем занять, привыкшая к нескончаемым поручениям и заботам. Обычно она либо слонялась в близлежащих к лагерю лесах со своим ручным нантангом, либо пыталась отоспаться за все бессонные ночи, проведённые в работе и волнении. Всегда одна, если его не было рядом, но Тан никогда не тяготилась своим одиночеством. Оно превратилось из обузы в привычку. Прямо сейчас она мастерила нечто, отдалённо напоминающее нагрудник. Красивые вещи — то немногое, что ей нравилось и что её радовало. Будучи загруженной по самые уши и частенько забывая даже поесть за весь день, Танхи, однако, никогда не позволяла себе неопрятность. Её тугие, тяжёлые косы всегда были аккуратно убраны за уши или под платок; какую бы грязную работу ни приходилось делать, её внешний вид всегда оставался предельно аккуратным и чистым; и Тан никогда не забывала каждый день менять свои многочисленные ожерелья, нагрудники, набедренные повязки и наручи на исполосованных руках. Всегда идеальная, собранная, строгая, натянутая, как тетива лука, с непогрешимо прямой спиной, вздёрнутым носом, равнодушным изгибом губ, поучительным тоном и ледяным, уничижительным взглядом. Танхи обжигала своим холодом и неприступностью. И её такую упрямую и серьёзную хотелось ещё сильнее, до помутнения рассудка. Вскрыть её каменную скорлупу надменности и добраться до сердцевины, растормошить её строгость и внешнюю сухость, испортить её — так, чтобы жар на оттаявших, мягких губах, зацелованный упрямый нос, изучающие прикосновения вдоль изящно прогибающейся спины, плавленая, янтарная смола в глазах и дрожь в голосе. Он хотел увидеть, как она теряет самообладание, как забывается и тонет в чувственном, отпуская рациональное. Жар очага плясал на рельефе её профиля, оттеняя глубокие тени под усталыми глазами. Тонкие, мягкие пальцы ловко порхали над элементами нагрудника, сплетая их воедино. Она была так сосредоточена, что не услышала его приближения. Скоро стали отчётливо видны её веснушки, мигающие в такт пляске огня перед её скрещенными ногами. Мысли судорожно гоняли друг друга в его голове в сомнении. По привычке Нетейам всё ещё отдёргивал себя от лишних прикосновений к Танхи. Он не знал, где теперь находится граница дозволенного, которую она могла провести между ними. Тан всё ещё была слишком чуткой и осторожной: говорила и касалась его так, словно прощупывала почву в поисках безопасной, твёрдой страховки. Салли знал, чего она боялась: утонуть в ком-то страшно, особенно когда не знаешь, в какой момент война разорвёт их сросшихся души и отберёт одного из них. Он сам не знал, какая из их вылазок станет для него последней. Та, что оставила шрамы на его спине, подвела его к опасной черте — Нетейам с затаённым страхом признавал это, хоть и убеждал в обратном Танхи. Он был близко. И тот раз что-то исковеркал в нём, когда Салли увидел её сразу же по прилёту, будучи ещё на адреналине и в неверии. Впервые к нему пришло болезненное осознание, что он мог не вернуться, а последнее, что они подарили друг другу — это истомлённые взгляды и формальное, сухое прощание. Он бы умер с сожалением о том, что так и не решился. Этот страх упустить нечто настолько ценное толкнул его к ней с силой, которой он не мог противиться. Все эти годы они двигались по наклонной, как камни, спущенные с обрыва. Их столкновение было неизбежным. И такой неизбежности он готов был покориться без сопротивления. По крайней мере, их конец не будет отравлен горечью упущенных возможностей. Этим Салли подогревал свою решимость, когда опустился на колени позади неё и, аккуратно откинув в сторону копну тяжёлых кос, поцеловал острое, нагретое теплом очага плечо. Танхи вздрогнула, едва заметно и облегчённо перевела дыхание, встретившись с ним взглядом. Когда она не отпрянула, а ответила ему улыбкой, Нетейам забылся от воодушевления и сел к ней совсем близко, расположив свои длинные ноги так, что она оказалась между ними, боком к нему. Его левая нога, согнутая в колене, подпирала Танхи со спины, и она робко привалилась к ней, расслабив мышцы напряжённых плеч. — Я тебя наконец-то поймал. Он уткнулся носом в её висок и втянул запах её волос, сушёных трав и огня. Если бы тепло и дом чем-то пахли, то только так. Только ею. Танхи задержала дыхание, когда он провёл носом дорожку вниз до челюсти и сжал между губ кожу под ней. Ему тяжело было убедить себя, что так делать теперь можно, что она не найдёт сотни причин улизнуть, не станет ранить его напускным равнодушием. За все годы его безнадежной влюблённости он так истомился невозможностью быть к ней ближе, чем уже есть, что теперь любое касание ощущалось слишком остро, на грани боли. Это как подпустить голодающего месяцами пленника к еде: он умрёт, если возьмёт слишком много. А Танхи вся была слишком для него. — Неужели твои скудные охотничьи навыки сгодились? У неё ещё были силы язвить, пока Салли уже потерял дар речи и не мог ясно думать, когда её шея была под его губами, и она податливо склоняла голову, позволяя ему заходить дальше. Он никогда ничего нежнее в своей жизни не трогал. — Ну как видишь. Её пульс трепетал под тонкой кожей, как лист на ветру, и учащался с каждым пройденным мгновением. Он даже мог разглядеть, как билась яремная вена. Танхи потёрлась щекой о его макушку, когда он прижался к ней и застыл, спрятав лицо в тепле на стыке её плеча и шеи, и её запах окутал его, как кокон древа Келутраля. Нетейам закрыл глаза и представил, что, кроме неё, вокруг ничего нет. Ни страха, ни усталости, ни ответственности, ни боли. Он представил их в мире, где нет войны и их родной дом не разрушен, её отец жив, их товарищи не умирают изо дня в день и ей не приходится пачкать руки кровью, а сердце — виной. Это мир, в котором он не боится создать с ней цахейлу и в один день больше не вернуться, уничтожив её до основания и забрав её душу с собой в иной мир. Нетейам часто думал об этом, и понимал, что только этот страх искалечить её ментально на всю жизнь останавливал его от решительных действий. Этот страх затыкал ему сердце и мучил его мыслями о том, что с ней будет, когда его не станет. Салли не мыслил исключительно в негативном ключе, ожидая верную смерть всякий раз, когда седлал Тифну перед боем, но невольно предательская дрожь ужаса сковывала конечности из-за смертей его братьев и сестёр, с чьими телами они возвращались, как с кошмарными трофеями, которые война любезно им отдала, дав возможность попрощаться. Они так же, как и он, шутили перед боем в надежде отвлечься, гадали, что будет на ужин, сетовали на приближающийся сезон дождей, ободряли родных перед отлётом, смеялись, ругались, злились, радовались, дышали, жили, и никто из них не знал, что вернётся домой мёртвым либо останется навсегда на поле боя. И у Нетейама не было выбора, он не мог не думать, ждать, гадать, когда именно. Он хотел для Танхи хорошей жизни, насколько это было возможно в их обстоятельствах, а привязывать её к себе ещё сильнее и крепче, чем она уже была, — жестоко и эгоистично. Он хотел бы дождаться конца их безрезультатного противостояния, чтобы быть уверенным наверняка, что никогда не покинет её, но чувствовал, как теряет время и копит в себе слишком много сожалений. Противоречия разрывали его изнутри. Он впервые не знал, как правильно, и эта неизвестность ослепляла его, как новорождённого детёныша, выброшенного в жестокую жизнь совершенно неподготовленным. Его спущенное с цепи сердце, угнетаемое им так долго, было теперь единственным ориентиром, и Салли боязно следовал его зову, мучаясь угрызениями совести и мыслями о том, что он самое себялюбивое и незаслуженно счастливое создание на всём свете прямо сейчас. — Ты громко думаешь. Пальцы Танхи ласково прошлись вдоль его руки и спрятались в ладони, которая лежала на её бедре. Его хвост оживлённо заелозил по земле, и Салли стряхнул оцепенение, натягивая на изнурённое лицо улыбку, едва коснувшуюся глаз, прежде чем взглянуть на неё. Она пристально смотрела на него, выискивая подвох в его напускной небрежности. — Тебе лучше не знать, о чём я всегда думаю рядом с тобой. Танхи отпихнула его приблизившееся лицо ладонью с насмешливым «фу» и пренебрежительно закатила глаза, но у неё расцвел густой румянец на скулах и проступили ямочки на щеках от улыбки. Видеть их — такая редкость, они появляются, лишь когда она искренне улыбается. Салли не мог не дотронуться до этой радости и ощутить её физически собственными губами. Он приник к её щеке и неторопливо подобрался к уголку её рта, пытаясь завлечь в поцелуй и совсем приглушить её насторожившееся предчувствие. Но Танхи не была бы собой, если бы упрямо не увернулась и не уставилась требовательно и серьёзно. Нетейам измождённо вздохнул, уронив голову на подставленную руку, и нехотя встретил её взгляд. Он не мог сказать ей, куда и зачем они отправляются в скором времени. Это намного серьёзнее всего, что они доселе предпринимали против Небесных людей. Салли не смел обременять её страхом за его жизнь и осознанием всей опасности. Если он расскажет всё сейчас, она не будет находить себе места все оставшиеся дни до готовящейся операции, будет сходить с ума от каждого шороха и вскрика, ожидая команды выдвигаться. Ему хватило увидеть её сломленной и обезумевшей от страха один раз, чтобы больше никогда не забыть. Возможно, завтра он скажет… или на днях, но только не сейчас, когда всё, чего ему хотелось, это не быть воином клана Оматикайя хотя бы несколько часов. — Правда, это ничего. Я просто устал. Салли не знал, каким чудом ему удалось, но после нескольких секунд выжидающего молчания и подозрительных разглядываний Танхи нехотя смягчилась и приняла его отговорку. Её строгое, хмурое лицо оттаяло и вновь стало совсем юным и мягким, каким и должно было быть. Она пригладила косы Салли и взяла его лицо в ладони. Он застыл под её прикосновением, ещё не привыкший к тому, что она больше не прячется от него и тянется по своей воле. Тан в задумчивом молчании смерила его долгим взглядом, и он не смел отвести глаз, заворожённый жёлтыми бликами танцующего в глубине её радужек огня. — Что ты так смотришь? — Нетейам накрыл её руку своей и потёрся о неё щекой, не отворачиваясь, боясь упустить блуждающую мысль на её лице. Она могла запирать эмоции на тяжёлый замок и делать так, чтобы даже их мимолётного следа не осталось на внешней стороне безукоризненной маски, но, когда давала слабину, то каждая её мысль красноречиво читалась в глазах, в чертах лица, в поджатых губах и даже в беспорядочном мельтешении хвоста. — Так странно, — Танхи провела кончиками пальцев по его скуле и вниз, вдоль щеки, прослеживая цепочку мигающих веснушек, словно впервые видела его лицо и хотела запомнить его даже на ощупь. — Что странно? — Салли едва понимал, что говорит: его мысли податливо плелись вслед за её пальцами, спустившимися на шею и ключицы. Ещё немного ниже, и она почувствует, как его сердце пробивает себе путь наружу сквозь кости и мышцы в её руки. — Я не чувствую, что что-то изменилось, — Нетейам удивлённо посмотрел на неё, встретив всё тот же отрешённый, изучающий взгляд. Салли знал этот взор с детства: он появлялся, когда она чего-то не понимала, но усердно пыталась понять. — Это так естественно… всё это, мы… Мне кажется, словно так всегда было. Я боялась, что не привыкну. Юноша приник лбом к её виску, уткнувшись кончиком носа в мягкую щёку. Ему пришлось приложить усилия, чтобы вновь похоронить вернувшиеся сожаления об опущенном времени глубоко в закромах сознания. Важнее было настоящее, подарившее ему возможность и мужество, которых не хватало все эти годы. — Да, ведь я был влюблён в тебя большую часть жизни. Ты не заметишь изменений, потому что их нет, — Нетейам нашёл её ладонь, забытую на его шее, и прижал её к своей груди. — Я всегда смотрел на тебя так же, как сейчас. И ты это знала. — Прости. Кончики её ушей робко опустились, прижавшись к жёстким косам, и несколько толстых жгутов соскользнули и мягко ударились о его челюсть. Нетейам поймал их и несильно потянул вниз, привлекая её лицо ближе к себе. — Снатанхи извиняется? — он встретил её взгляд с притворным изумлением и явным подтруниванием, за что справедливо получил щелбаном промеж глаз. — Ты никогда не делала этого, даже если была виновата. Танхи выпуталась из его объятий и села прямо, лицом к нему, возвышаясь над ним и закрывая свет от огня своими буйными косами. Салли изо всех сил старался не опускать глаза ниже её подбородка, но, видит Эйва, это была невыносимая задача. — Во-первых, я умею признавать свои ошибки, их просто не было, так что заткнись, Салли, — её хвост возбуждённо метался позади неё, иногда задевая кисточкой его голень, и Нетейаму потребовалось немало выдержки, чтобы не поймать его и заставить замолчать. Ему пришлось откинуться на руки и увеличить между ними расстояние в надежде перевести дыхание и взять себя в руки. Он склонил голову к плечу, слушал её вполуха и снова осознавал, что она самая красивая девочка, которую он когда-либо встречал в жизни. — Во-вторых… прости, что заставила ждать. Она смотрела теперь без прежней игривости: искренне и решительно, без лишних слов соглашаясь принять его… их так, как боялась столько лет. И он ответил ей той же непреклонностью, ощущая, что ступает за границу, которую больше не сможет пересечь обратно. Салли играючи подтолкнул её коленом, разбавляя затянувшееся напряжение. — Я бы ждал тебя всю жизнь, если бы это значило, что ты всё равно будешь моей. Он бы убил за взгляд, которым Танхи посмотрела на него после сказанных им слов. В нём было столько мягкости и отчаянной потребности, столько нераскрытой и задушенной на корню нежности, что можно было утонуть. Она наклонилась к нему, и завеса её чёрных кос закрыла их лица с двух сторон непроницаемой стеной. Первое робкое прикосновение пришлось на его подбородок, и Салли послушно подставился, пытаясь в ответ поймать её губы. Она увернулась и чмокнула его в уголок рта и горбинку на носу с тихим, издевательским смехом. Обманутый ожиданием, он нервно выдохнул и поймал затылок Тан, притягивая к себе и зарываясь поцелуями под её челюсть, вдоль шеи и до самых ключиц. Она задрала голову, выпрямляясь и утягивая Салли за собой, и оседлала его бёдра. Он чувствовал сквозь набедренную повязку её жар и тяжесть, как она ёрзала на нём, потираясь животом о напряжённые мышцы его торса, и, сбивая дыхание, подставляла уязвимое горло под следы его зубов. Она явно чувствовала его под собой и нарочно тяжело осела, сжав бёдрами бока юноши и сорвав задушенный, низкий стон. — Блять, — несдержанная брань Небесных людей утонула на её губах, когда Танхи подняла его голову и заткнула поцелуем. Она впервые сделала это сама, первая, и сразу с отчаянием и напором, впуская его язык в жар собственного рта. Его свободная рука сомкнулась на её бедре неприлично высоко. Нетейам чувствовал, как её хвост обвил его запястье и вся она стала льнуть к нему и ластится, чувственно откликаясь на каждое прикосновение и движение, каждый звук и вздох. Он провёл ладонью вдоль её спины, по гибкой линии позвоночника, и надавил на поясницу, подтягивая её ближе и невольно толкнувшись в неё снизу, в жар между её бёдер. Ощущение полоснуло его по нервным окончаниям, как кипяток — открытую рану. Салли вздрогнул и зажмурился до белых вспышек перед глазами от того, как было хорошо даже вот так, через плотную ткань. Он боялся, что перешёл черту, но её тихий всхлип, переходящий в стон, подтолкнули его сделать так снова. Танхи разорвала их поцелуй и бессильно уронила голову на его плечо, судорожно пытаясь отдышаться. Она посмотрела вниз между ними и быстро отвела взгляд, уставившись на него с замешательством и смущением. Нетейаму не нужно было смотреть вниз, чтобы понять, почему она испугалась: он чувствовал на бёдрах влажность. Её влажность. — Заткнись, — густой пурпур на её щеках стал темнее от стыда и раздражения. Нетейам прикусил губы, лишь бы подавить расплывающуюся улыбку, и мягко огладил пальцами кромку пояса её набедренной повязки. Танхи дёрнулась и схватила его запястье, упустив момент, когда юноша уткнулся носом под мочку её уха — в уязвимое, чувствительное место. — Я молчу, — прошептал Салли, целуя острую раковину её покалеченного уха. Где-то сверху под косами прятался старый, выцветший шрам, и он чмокнул туда наугад, надеясь, что попал. — Тогда не смей ухмыляться, — её голос становился всё слабее, дыхание — прерывистым и частым. Влажный жар между её бёдер всё ещё не давал ему покоя, но Салли больше не решался делать что-то без её согласия. Он стиснул зубы, игнорируя напряжение и тяжесть в паху, даже когда она ненарочно задевала низ его живота или царапалась своими многочисленными, огромными ожерельями, прикрывающими грудь. — Хорошо, не буду, — конечно же она чувствовала отголосок его ухмылки на своей шее, но поцелуи её занимали больше. Танхи из его стыдливых, потаённых грёз не шла ни в какое сравнение с Танхи настоящей. Вся состоящая из тепла и мягкости, отзывчивая, чуткая, немного грубая, падкая на ласку и нежности, хотя большую часть своей жизни состояла лишь из жёсткости, напряжения и холода. И это он тоже в ней любил. Каждую грань и шероховатость, каждый шрам на её теле и бесчисленные веснушки, каждый оттенок её взгляда, от взбешённого до восторженного, её непрошибаемую упёртость и всепоглощающую преданность, нестабильные вспышки эмоций, слёзы и смех, всю её от макушки до кончиков пальцев. — Тан, — он зашептал ей в шею, стиснув в объятиях так крепко, что стало трудно дышать, — я… я тебя… — Oel stawm sìranpamit! Lerok tuteo! Tung Oer Futa Kä! Она взбрыкнула в его руках, как непослушная кобыла па’ли, и похлопала по предплечьям, призывая распутать конечности и выпустить её. Нетейам удручённо проглотил только-только родившееся признание и покачал головой, взглянув на неё исподлобья самым простодушным взглядом, на который только был способен. — Придётся быть тише. На миг оглушённая неожиданным отказом, Танхи наивно хлопнула глазами и только после осознания встрепенулась в тесных объятиях, полыхая возмущением и неверием. — Я не стану делать это, когда за пологом кто-то ходит! Она зашипела ему в лицо так тихо, чтобы те, кто тёрся у входа, не смогли их услышать. Со своими дикими, всклокоченными волосами и мечущим молнии взглядом Танхи походила на Тифну. Салли конечно же ей этого не сказал. — Делать что? — он зацепился за слово с невинным, сбитым с толку выражением лица, и Танхи даже перестала ёрзать, оставив попытки высвободиться. Её смущение, вызванное непониманием, почти его разжалобило, но Салли стойко держал лицо до конца. — Ну… подожди, что ты имел в виду? Столько лет прошло, а она всё ещё верила его честным, простодушным глазам. Такая бесхитростная и легковерная, только если дело касалось его, и это её главная слабость. — А ты? Улыбка медленно расплывалась на его губах, и с каждой пройденной секундой к ней приходило осознание. — Ты бессовестный, испорченный дурак! И это он в ней тоже любил. Сцеловывать раздражение с её губ было слишком приятно. Салли расцепил объятия и дал ей соскользнуть со своих колен, только когда хмурая морщинка между бровей разгладилась и он добился от неё скупой улыбки искусанными губами. Голоса за шатром постепенно стихли, и Танхи облегчённо выдохнула. Значит, сегодня она никому не нужна, никто не выдернет её из-за того, что кому-то стало хуже, и дежурство в лазарете проходит спокойно. Она не могла избавиться от этих навязчивых мыслей, ведь по другому поводу к ней никогда и не обращались. Изредка могли поинтересоваться ею только для того, чтобы убедиться, что она готова выполнять свои обязанности чётко и безукоризненно. Ей не за что было их винить, иначе для чего ещё она нужна? Танхи не воин и не охотник, она не могла никак иначе принести пользу племени. Смерть папы и каждодневный риск, которому подвергали себя их воины, научили её отдавать всё, что есть, превозмогая собственные возможности. Только иногда это смирение отдавало горечью и селило в её душе ростки сожалений о потраченной жизни, которая протекала в ужасах войны, очернившей её детство и юность. Она боялась, что все их жертвы в конце концов окажутся бесполезны, а победа так и останется несбывшейся, ложной надеждой в отчаянных сердцах её народа. Может быть, поэтому душа и разум Танхи впервые стали едины и сделали выбор за неё, до того, как осознание будущих последствий настигнут её. Раз война отбирала у неё всё со звериной жестокостью и жадностью, она попробует выцарапать из её зловонной пасти хотя бы частичку того, что по праву принадлежит ей. — Можем кое-куда слетать прямо сейчас? — Нетейам навострил уши, озадаченно поглядев сначала на неё, а после на уже потемневший полог неба, краешек которого виднелся в щели шатра. Танхи терпеливо ждала, пока он высчитывал в голове время смены патрулей и все потенциальные возможности улизнуть. Салли ещё не дал ответ, но она уже могла сказать, что он готов. Он становился таким мальчишески безрассудным из-за неё, и она соврёт, если не признает, что это было немножко приятно. — Мы нашли это место с Томпой пару дней назад, хочу показать его тебе. То ли он что-то усмотрел в её глазах, то ли уловил несвойственные ей нотки таинственности в голосе, но его это откровенно заинтриговало. Она никогда добровольно не изъявляла желание сесть в седло Тифну, и это уже был показатель. Танхи ожидала вопросов или хотя бы формальной попытки предупредить об опасности подниматься в воздух, но он на удивление промолчал, забыв напрочь о своих обязанностях, о роли старшего сына вождя, чуткого, осторожного воина и главного рассудительного зануды. — Хорошо, пошли. Они выбрались наружу через запасную лазейку в задней части палатки, чтобы наверняка избежать лишних глаз и ушей. Сюда свет факелов в лагере едва дотягивался, и выдать из могли только ярко горящие веснушки, откликающиеся на мягкое свечение растений. Теперь, когда их численность заметно возросла благодаря прибывшим гостям, поселение было оживлённым и шумным даже поздним вечером. Отовсюду слышались смех, крики детей, ругань женщин, треск многочисленных костров, и всей этой многоголосице вторил живой гул леса. Он вплетался в голоса их народа, как крепкое волокно — в бусины и камни, словно песенная нить. И именно эта неразрывная связь оставалась их общей, единственной причиной жертвовать всем, что у них есть. Нетейам потянул её за руку, выдергивая из размышлений, и поволок витиеватыми тропами, умело избегая скопища На’ви и одиноких прогуливающихся, словно делал это не в первый раз. Он вёл самыми тихими и неприметными местами, и от этого их побег казался ещё более сумасбродным. Казалось, что за очередным поворотом их будет подстерегать оло’эйктан или её строгая наставница. В любом случае они оба не побрезгуют оттягать за уши за такую легкомысленность. Это чувство погони и свободы от запретов опьяняло до дрожи в коленках и колотящегося в горле сердца. К тому моменту, как они выбрались за пределы лагеря и затерялись в густых зарослях, дыхание сбилось до судорожных вдохов, перебиваемых хриплым, дурацким смехом. — Надеюсь, оно того стоит, — подразнил Салли, пробираясь через пышные кустарники к месту гнездовья Тифну. — Поверь, стоит. Зверюга им определённо не была рада. Ну, или скорее Танхи. Тифну никогда не отказывалась от ночных полётов, напротив, предпочитала их даже больше дневным патрулям, потому что могла летать там, где вздумается, игнорируя строго определённые маршруты, и не было необходимости терпеть других На’ви и своих сородичей. Но раз с её духовным братом была Тан, наглый икран заартачился, отказываясь спускаться со своего насеста. Нетейам уговорил её только после четвёртой попытки и не без помощи напористости. Тифну всегда давала заднюю, когда он сменял уговаривающий тон на требовательный. Пока Танхи взбиралась в седло, икран сделал всё, чтобы она успела шлёпнуться на землю и чуть было не лишиться хвоста, за которым потянулась огромная, клыкастая пасть. Если бы не Салли, вовремя приструнивший Тифну, её несчастный отросток мог бы не досчитаться кисточки. Под звуки ругани Танхи и истеричных икраньих визгов они стремительно взлетели над куполом леса, уносясь на восток от привычных горных хребтов, среди которых пряталось их убежище. Ночная прохлада разогнала морок жара палатки и высушила лёгкую испарину на шее под густой копной волос. Танхи глубоко втянула сочный, свежий запах нагретых, цветущих деревьев, который нёс на своих гребнях ветер. Чёрный в сумерках лесной покров плыл под ними, словно ленивые волны озера, которое Тан высматривала среди зарослей, надеясь не упустить. Благо, не пришлось долго лететь и терпеть недовольный рокот Тифну. Они были близко. — Сядь здесь, если сможешь, — Танхи старалась перекричать свист ветра в ушах и собственную частичную глухоту. Как бы она ни любила простор и свободу неба, шум на такой высоте и неизвестность открытого пространства дезориентировали её и заставляли нервничать. Нетейам плавно подвёл Тифну к ближайшему исполину, в зелёную крону которого она нырнула с завидной изящностью, и прытко стала карабкаться по толстым ветвям, выискивая самое прочное, способное удержать их вес. — Мы точно на месте? — с сомнением поинтересовался Салли, оглядывая густую тьму древесного купола. — Отсюда пойдём пешком, — отозвалась Танхи, с облегчением выбравшись из седла. Тифну уставилась на неё ядовитыми, злыми глазами, прислушиваясь к их разговору сквозь шумный храп своих сокращающихся после полёта дыхал. — Тут недалеко, пошли. Нетейам без возражений последовал за ней, на прощание проведя ладонью по морде своей духовной сестры. Спуск вниз по стволу гигантского дерева был долгим и муторным. Салли предпринимал несколько попыток выведать у неё подробности, но ничего не добился, и дальнейший их путь прошел в тишине. Наконец, сквозь ветви показались массивные корни, сплетённые друг с другом, словно рыболовная сеть. Танхи спрыгнула на землю и размяла напряжённые мышцы ног, в сердцах покрывая строптивую Тифну всеми известными ругательствами. Конечно же она должна была выбрать именно это дерево из сотен других деревьев, лишь бы усложнить ей жизнь. Нетейам приземлился спустя несколько мгновений рядом, и они неторопливо двинулись в тишину и мрак леса, разгоняя вспышки люминесцентного света по мшистому настилу под ногами. — Уж больно далеко вы забредаете, — подметил Салли, чутко прислушиваясь к звукам в чаще. Крупные хищники на этой территории не водились, близость к племени На’ви загнал их глубже в леса и выше в горы, но юноша не терял бдительность, навострив уши, нос и глаза. Салли инстинктивно положил ладонь на ножны на поясе, сжимая рукоять кинжала. — Нужно было взять лук и стрелы. — Здесь безопасно, — насмешливо фыркнула Танхи, оглядываясь на его напряженное, сосредоточенное лицо. — Поверь, иначе я бы не стала тащить тебя сюда. — Переживаешь? — его тон сочился самодовольством, он нагнал Тан и шлёпнул её тыльной стороной ладони по бедру. — Не хочу слушать твои скучные, трёхчасовые нотации, — Танхи в отместку ударила его туда же и ускорила шаг, заметив, наконец, вдали расступающуюся растительность и знакомый спуск в котлован. — Скорее! Она сорвалась на бег, краем уха улавливая, что Салли побежал трусцой следом, стараясь не потерять её из виду. Склон был довольно крутым, но, к счастью, редкие молодые деревца, обычно растущие рядом с водоёмами, служили им опорой. Танхи остановилась у самого спуска, окидывая развернувшуюся у подножия местность восторженным взглядом. Сколько бы раз этот вид не открывался перед ней, она не могла насмотреться. На дне котлована в окружении печально склонившихся озёрных деревьев и обломков мелких, приземистых скал раскинулось горное озеро. Его тихая, застывшая поверхность была скрыта под клубами ночного тумана, стелющегося вдоль всего травянистого берега. Со дна озера расплывался бледный свет водорослей, оттеняя широкие островки кувшинок и водяных лилий. Их крупные бутоны были плотно сомкнуты и раскроются только к утру, когда первые лучи солнц настигнут их. Озеро свободно дышало широким пространством, взирая на чистое, ночное небо своим переливающимся люминесценцией оком, не затенённым куполом деревьев. Здесь могучая, захватническая сила леса была не властна. — Красиво, — пробормотал Салли, молча лицезревший окрестности рядом с ней. — Я видел это озеро пару раз во время патрулей, но никогда не спускался к нему. Танхи закатила глаза, хмыкнув под нос, и беззлобно съехидничала в ответ: — И тут ты меня опередил, надо же. Она поманила его за собой и начала спуск со склона осторожными шажками, внимательно шаря стопами в листве и траве в поисках острых камней или ям. Чем ближе они подбирались к озеру, тем громче и быстрее барабанило её сердце. В какой-то миг оно так лихорадочно зашлось в груди, что от толчка крови потемнело в глазах. Танхи шумно выдохнула, стараясь вернуть ровный ритм сердцебиения. Ей казалось, что Нетейам, бесшумно и ловко маневрирующий по ухабистому пути, услышит его трепыхание. Уверенность очень быстро покидала её, и к тому моменту, как склон остался позади, трусливая дрожь уже била коленки и руки. Единственное, что Танхи сделала, это спрятала ладони за спиной, сцепив их в замочек, надеясь, что Салли, с детским любопытством изучающий берег и уже погрузивший руки в воду по локоть, не обратит на неё внимание. Он зачерпнул сложенными в ковшик ладонями воду и брызнул себе на шею под косами, плечи и лицо. Его хвост игриво вертелся из стороны в сторону, и Танхи вспомнила их детство и рыбалки у старой, уничтоженной заводи, как он точно так же был предельно сосредоточен и увлечён, не контролируя свой своевольный хвост. Он давно вырос и возмужал, а смешная привычка осталась. Дрожь незаметно утихла, и страх покинул её окоченевшее тело. Танхи снова огляделась, потом снисходительно посмотрела на мальчика, который вырос с ней, тесно вплёлся в каждый момент её короткой жизни, оставив след на всех воспоминаниях, стал её детской симпатией, следом первой влюблённостью и, наконец, осознанным выбором. Он стал её сладкой болью в сердце, бессонными ночами, неумелой нежностью, трепетом в животе и молитвой на устах, обращённой к Великой Матери в просьбах сохранить ему жизнь. Он всегда и во всём будет для неё первым. — До чего тихо, — и словно в противовес сказанному Нетейам плеснул в неё водой, разбавив хрупкое молчание леса шумом потревоженного озера. Нагретая за день вода оросила её ноги тёплыми брызгами, и Салли, предельно довольный своей выходкой, снова отвернулся к противоположному берегу. — Блаженно тихо, — согласно кивнула Тан и, сделав глубокий вдох, едва слышно проговорила: — Раздевайся. Нетейама редко можно было застать врасплох, но, кажется, сейчас Танхи добилась именно этого. Впервые за девятнадцать лет. Его остекленевший взгляд остановился на ней с недоверием и таким наивным замешательством, словно она просила его прямо сейчас утопиться в озере. Хотя что-то ей подсказывало, что даже тогда бы его растерянность не была настолько глубокой. Салли запоздало понял, что пялился на неё с открытым ртом, и поскорее его захлопнул, сглатывая слюну и глядя на Танхи снизу вверх. Он осознал своё невыгодное положение, когда глаза против воли осмотрели её с головы до ног, задерживаясь там, где не следовало, а в голове набатом било её будничное «раздевайся». — Ч-что? — он снова чувствовал себя подростком, только вступившим в тяжёлый период ранней юности, когда его тело жило собственной жизнью, ночами его мучали стыдные сны, а днём он стеснялся смотреть в глаза Танхи, потому что несколько часов назад ему пришлось дрочить из-за неё. — Мы пришли купаться, — легкомысленности в её голосе можно было позавидовать. Она вошла в воду по колени и склонилась над поверхностью озера, разглядывая вспыхнувшие, потревоженные водоросли, переливающиеся призрачным светом под плавной рябью. Её гибкое, стройное тело блестело в брызгах воды и россыпи веснушек. Они стали даже ярче, подпитываемые ночной люминесценцией. — Раздевайся. — Ты серьёзно? — Нетейам поднялся на ноги и тут же об этом пожалел, когда кровь прилила к низу живота вместе с предательской дрожью. Ему казалось всё происходящее его очередным бредовым сном, после которого Салли бывает либо очень плохо, либо очень хорошо. — Вполне. Ты смущаешься? — Танхи сделала ещё несколько шагов назад, вглубь водоёма, и теперь уровень воды колебался на середине бёдер. Она провела кончиками пальцев борозды по сияющей бледно-зелёным поверхности и резко взмахнула рукой, намочив Нетейама до самой груди. Её тихий, низкий смех пробрал его до костей. — Брось, я уже видела тебя голым. — Нам было по пять лет, — и незаметно для себя юноша сделал несколько шагов вперёд, к ней, как заворожённый. Танхи отступила ещё немного, он повторил за ней. Вода пока плескалась над его коленями. Её руки слегка тряслись, когда она потянула за тяжёлый нагрудник и сняла его многочисленные переплетения через голову. От стылого, ночного воздуха и волнения её колотило изнутри. Танхи заставила себя ни в коем случае не отводить глаза в смущении, даже когда он уставился на её грудь потемневшим, диким взглядом. Салли следил за каждым её вздохом и движением, как напряжённое в прыжке животное, осторожно приближаясь к ней шаг за шагом. Его зрачки сузились до двух хищных щёлок, и яркая радужка горела огнём в ночи ещё насыщеннее. Прежде она его увлекала, теперь он сам загонял её в угол и вёл в том направлении, в котором хотелось ему, как охотник во время травли добычи. Их разделало несколько шагов. — Давай, не будь ханжой, — её голос вопреки беспечному тону едва заметно срывался. Танхи развернулась к нему спиной, смахивая потяжелевшие от воды волосы и косу на плечо, и нашарила у основания хвоста завязки. — Поможешь? Тишина внезапно слишком сильно затянулась. Нетейам не предпринимал попыток приблизиться или уйти, ничего не говорил и даже, кажется, не дышал. С каждой пройденной секундой Танхи овладевали сомнение и страх, что он откажется от неё. Она комкала в нервных пальцах свои косы, а к глазам постепенно подбиралась влага. У неё даже не хватало решимости обернуться и убедиться, что Салли всё ещё там, стоит и молча разглядывает её. Дыхание снова начало сбиваться, здоровое ухо изредка дёргалось в надежде уловить хотя бы отголоски шума позади, и в тот отчаянный миг, когда Танхи набралась смелости оглянуться, она почувствовала его. Он не прильнул вплотную, но спиной Тан ощущала жар его тела и лёгкие, как нитка паутины, прикосновения к лопаткам, когда он делал вдох. Его пальцы зарылись в её волосы на затылке и мягко потянули назад, к его плечу. Неровное дыхание согревало её чувствительное ухо, когда он мягко сжал губами его острый кончик. Танхи зажмурилась и невольно стиснула бёдра, чувствуя дрожь и слабость между ними. Нетейам выпутался из густой копны слипшихся кос и спустился неторопливой дорожкой вниз по линии позвоночника, нырнул грубыми подушечками пальцев в ямочки на пояснице и внезапно, схватив основание её хвоста, дёрнул к себе, прижавшись к ней бёдрами. Танхи испуганно ахнула и сжала в зубах нижнюю губу, проглатывая неуместные звуки, когда Салли стал распутывать завязки её набедренной повязки, свободной рукой поглаживая её хвост, цепко обвившийся вокруг его предплечья. Он уткнулся носом в её волосы, прямо туда, где брала начало её коса, и осыпал поцелуями затылок, медленно стягивая размотанную повязку с её ног. Танхи едва ли что-то различала сквозь марево перед полуприкрытыми глазами и своё громкое дыхание. Её мир сузился до его рук, ласкающих нагие девичьи бёдра, и мокрых, томных поцелуев, остывающих на шее, плечах и лопатках. На нижней губе проступила кровь от силы, с которой Танхи вцепилась в неё в попытках заглушить собственный голос. — Не молчи, пожалуйста, — с надрывом прошептал Салли, слизывая влагу с её горячей щеки. Одна из его рук неуверенно прижалась к её трепещущему животу, прямо к тому месту, где тянуло и сладко ныло. Если бы он опустил её ниже, то ощутил, насколько она влажная. Танхи накрыла его пальцы своими и несдержанно, пронзительно застонала, когда юноша скользнул затвердевшей плотью между её бёдер и потёрся об неё несколько раз. Он всё ещё был одет, и грубая, намокшая материя наружной части повязки ощутимо задела её ягодицы и промежность. — Стой, — ему хватило её слабого шёпота, чтобы застыть и обеспокоенно посмотреть сверху вниз. Танхи с облегчением перевела дыхание, смаргивая слёзы несдержанного удовольствия от того, как он задел в ней то, к чему раньше прикасалась только она сама и только под покровом ночи, сжав в зубах ребро ладони. — Я сделал тебе больно? Прости, я не хотел… Танхи прервала его бессвязный лепет, развернувшись к нему лицом. Он замолчал, заворожённо разглядывая её обнажённое тело, обласканное нежными волнениями озера, холодным светом звёзд и его жарким взглядом. В этот момент в его памяти выжигался намертво её образ: пунцовый жар на щеках, блестящая испарина на тонких лезвиях ключиц, россыпь веснушек на груди, словно белая брызнувшая краска, бусины озёрной влаги на кончиках сосков, которые тянуло слизать, крупные капли воды, стекающие по стройным бёдрам, острым подвздошным костям и животу, вниз-вниз-вниз, где было влажно и горячо, где её хотелось трогать и ласкать, — языком, пальцами — неважно… Потом он посмотрел ей в глаза, и всё, что было до этого, все годы их жизни, сошлись в одно целое в этом взгляде, полном многолетнего, болезненного ожидания, страхов, желаний, потребности и необратимости. Встретив её прямой, открытый взгляд, Нетейам больше не отводил глаз до тех пор, пока Тан не подошла в плотную, встала на носочки и прильнула поцелуем к его подбородку, острой линии челюсти, горлу. — Meyam oeti, — чётко очерченный кадык дёрнулся под её губами, и Танхи слизала с него налёт испарины вперемешку с пресной водой, втягивая нежную кожу в рот. Салли вздрогнул, сжав руками её талию, и шумно засопел в её волосы. — Можно я сниму? — Танхи посмотрела на него исподлобья так невинно и доверчиво, будто не она дразнила его пальцами, проникающими под плотно прилегающий пояс его повязки на доли секунды, чтобы в следующий миг обвести контур мышц его живота, уходящий сужающейся дорожкой вниз, к паховой кости. Она прижалась к нему всей своей девичьей мягкостью, идеально вписываясь в его жёсткий, твёрдый рельеф своей горячей нежностью. Её твёрдые, тёмные соски дразняще скользили по его груди, и Салли порывисто притянул девушку ближе в жадном, неконтролируемом стремлении взять её себе. — Да… — он забыл, о чём она спрашивала, увлечённый её языком, ласкающим ключицы, и ладонями, скользнувшими на его поясницу и вниз, к завязкам. Салли предупреждающе зашипел, когда её тёплые, дрожащие пальцы погладили его хвост. Тяжесть в паху стала невыносимой, почти на грани боли. Нетейам инстинктивно толкнулся к ней, потираясь членом о нижнюю часть её живота, увлёкшись настолько, что незаметно приподнял Танхи, сжав в ладонях её ягодицы. Он едва не закатил глаза от облегчения, когда повязка ослабла и мокро шлёпнулась о ближайшие камни у берега. Вода доходила им только до основания бёдер и совершенно не скрывала их — не скрывала его от её любопытства. Она смотрела между ними на то, как головка его члена прижималась к её животу, оставляя влажные следы, и как едва выступающие вены вились нитями вдоль ствола, сплетаясь сетью над паховой костью. — Да, это было давно, — осторожно заметила Танхи, прокручивая смутные воспоминания из детства, когда им было по пять и они возились в мелком пруду, обмазанные тиной и грязью. Его смех прошёлся по ней рябью и осел наглой, любимой ухмылкой на её губах, когда он овладел ими, настырно проскальзывая между ними языком. Танхи подарила ему всего секунды забвения и, прежде чем он завёлся до несдержанной напористости, отпрянула, резко скрывшись под водой. Она проплыла ровно до середины озера, где дна уже нельзя было достать ногами, когда что-то схватило её за лодыжку. Её потянули назад, несмотря на попытки отбиться, и стремительно дёрнули вверх. В мутной воде Танхи разглядела его скалящееся в улыбке лицо. Нетейам поднырнул к ней снизу и, сжав её талию в кольце своих рук, всплыл на поверхность. Они вспороли тишину громкими всплесками и звонким смехом, перекрикивая друг друга и толкая под воду в шуточной борьбе, в которой Тан заведомо проиграет. Когда она выдохлась, Салли подхватил её на руки и привлёк к себе, его тяжёлое, горячее дыхание согревало кончик ее замёрзшего носа. Ведомая руками юноши, сжавшими её бёдра, она обвила ногами его талию, и он подкинул её повыше, зарывшись ей под челюсть лицом. Рваный всхлип тихо упорхнул с её губ от трения между их телами, от того, как её грудь и живот скользили по его торсу от малейшего движения и качки потревоженных волн, как он вклинился между её бёдер, будто делал это уже много раз. Нетейам медленно побрёл к противоположному берегу, мягко рессекая широкой спиной толщу воды, пока не добрался до отмели. Вода всё ещё призывно омывала их ноги почти полностью, когда Салли повалился на землю вместе с ней на руках и окончательно попрощался с остатками самообладания. Его жадный, горячий рот стал грубо терзать её шею, пачкая синяками тонкую, ранимую кожу. Он держал её бёдра и медленно двигал ими, заставляя Танхи тереться о твёрдость мышц его живота. Ей пришлось упереться предплечьями в мягкую, влажную землю над его головой, чтобы не упасть сверху. Держать собственный вес ещё никогда не было так трудно: дрожащие руки её подводили, она едва соображала и задыхалась без воздуха, неспособная вздохнуть как следует, потому что каждым прикосновением он вышибал из неё дух. В какой-то миг Нетейам ощутил, как она оседает на нём, и перевернулся, подминая под себя её тело. Прогретая земля казалась холодной по сравнению с его жаром, от которого некуда было деваться. Салли нашёл её пересохшие от частого дыхания губы и влажно провёл по ним языком, просясь внутрь мелкими поцелуями по подбородку и уголкам рта. Танхи впустила его, и одновременно с этим он взял её грудь в ладони и мягко сжал. Она заскулила в его губы, выгибаясь в спине и подставляясь под изучающие прикосновения, пока он слизывал стоны с её языка, проглатывая их вместе с отрывистым дыханием. — Sevin nìtxan lu aynga nang, — шёпот между их развязными поцелуями растравил её до болезненной чувствительности. Танхи впервые в жизни остро ощутила тянущую пустоту внутри себя. Желание присутствовало и раньше: чтобы усмирить его, достаточно было её пальцев и мыслей, что между ног находятся чужие — огрубевшие от оружия, длинные, горячие, — но сейчас что-то было не так. Эта острая, сокращающаяся судорога в её средоточии, этот сжавшийся в животе сладкий узел, требующий разорвать его, эта вязкая влага, стекающая на землю, вынуждали её отчаянно и жалобно приподнимать бёдра в поисках трения или хотя бы поверхностного прикосновения. — Покажи, как тебе нравится, — заметив её безрезультатные попытки дотянуться до него, Салли снисходительно ухмыльнулся в её распахнутые уста. Одна ладонь соскользнула с груди на живот и поползла ниже, замерев под пупком в ожидании. Он нарочно несильно давил основанием ладони над лобком, в самую мягкую и трепещущую часть на её теле. Внезапное осознание, что никто из них не знает, как и что правильно делать, ударило по ней и слегка охладило её пыл. Они были двумя неопытными девственниками, которые знали о сексе только с чужих уст. Их знания ограничивались только самоудовлетворением и тем, что из секса получаются дети. Паника нахлынула слишком поздно и не успела в полной мере довести её до привычной тревожности и чрезмерного анализа: Танхи уже была под ним — обнажённая, текущая и болезненно возбуждённая. Отступать уже не было смысла. Пускай их первый раз будет неловким и наивным, но он будет так или иначе. — Прикоснись ко мне, — Тан накрыла его руку своей и повела ею вниз, туда, где она нуждалась в нём больше всего. Он заворожённо смотрел ей в глаза, ловя каждую перемену в мимике и отблеск мимолётных эмоций, сменяющих друг друга. Мозолистые подушечки пальцев утонули в скользком тепле и мягкости. Танхи резко втянула воздух в разрывающуюся от неровного сердцебиения грудь и задумчиво прикусила губу, прислушиваясь к ощущениям. — Так? — он погладил её центр, раздвинув пальцами нижние губы, собирая с них излишки вязкой влаги. Её лицо почти плавилось от горячего румянца. — Немного выше… — прошептала Танхи и несдержанно ахнула, потому что он попал куда нужно с первого раза. Грёбаный идеал. Почему у него всё должно получаться сразу, когда он ни разу этого не делал? К своему стыду, даже Танхи не смогла впервые найти это сладкое место, выбивавшее искры из-под век. — Да, да, вот так… Салли удобнее устроился сверху и стал неторопливо елозить пальцем по ней, постепенно стягивая удовольствие к этой точке. Танхи развела ноги шире и мягко вертела бёдрами навстречу его движениям, наматывая истому на кулак, как нить: с каждым витком всё ощутимее и глубже. — Ты делала это когда-нибудь? — его внезапный вопрос застал её врасплох. Танхи приоткрыла тяжёлые веки и слабо вздрогнула от его взгляда, полного вожделения и заговорщической искры. — Нет, ты не заставишь меня это сказать. Танхи со смехом покачала головой и отвернулась, но ему хватило того, что она не отрицает, чтобы увеличить напор и начать искушать её кончиком языка, соединяющим её веснушки на шее между собой, как крошечные созвездия. Темп немного ускорился, и от места соприкосновения с его пальцами к низу живота что-то вязко потянуло. — Что ты представляла? — основанием уже влажной ладони юноша придавил её лобковую кость и слегка сместился вниз, слизывая испарину и капли воды с её груди. — Не старайся, Салли… Ах! Танхи подавилась словами, задрав голову с пронзительным стоном, когда он втянул в рот вершину одной из грудей и широким мазком языка лизнул её сосок. Тан невольно попыталась сомкнуть бёдра в ответ на его напористые, осмелевшие ласки, но он вклинился между ними коленом и вновь развёл их в стороны. — Я дрочил на тебя с четырнадцати лет, — сипло забормотал Нетейам, не отрывая губ от её груди. Словно в подтверждение собственных слов он прижался членом к основанию её бедра и стал рассеянно толкаться. Пьяный рассудок Танхи поймал блуждающий на периферии мозга вопрос о том, что он большой, как он влезет в неё, но беспокойство тут же растворилось в трепетной истоме, охватившей её нутро. О, Эйва, он так хорошо это делал! Чудовищная несправедливость, в которой она тонула, пытаясь ухватить облегчение за хвост. — Первый раз… первый раз был пять лет назад. Помнишь, ты стащила мой лук и заставила бегать за тобой по лесу? Нетейам снова оказался на уровне её глаз и стал осыпать поцелуями её лицо. От того, как её чувствительные соски тёрлись о его грудь, у неё выступили слёзы на глазах. — Когда мы шлёпнулись в траву со старого, прогнившего бревна? — Тан улыбнулась старому воспоминания, пытаясь поймать его губы, ласкающие её подбородок. — Ага. Я сделал это той же ночью, потому что мне приснилось, как ты лежишь на мне. Он толкнулся ощутимее, глухо застонав ей в щёку от гладкости её бедра, которого было недостаточно. То, как он шептал ей подробности своей мальчишеской влюблённости, сотворили с ней что-то необъяснимое, и Танхи поняла, что уже выдержит немного больше. — Можешь… можешь пальцами… — Внутрь? Танхи казалось, что больше крови к лицу прилить не может, но ошпарило её знатно, потому что в неё ни разу не проникали даже её собственные пальцы. Она всегда делала это только поверхностно, достигая оргазма лишь нежными прикосновениями. Мыслей о сыне оло’эйктана было достаточно. — Да… Только продолжай прикасаться ко мне. Салли кивнул и, спустившись пальцем вниз к жаркому, истекающему входу, начал осторожно скользить в неё. Танхи была настолько мокрой, что проникновение почти не докучало. — Скажи, если будет больно. Танхи невнятно согласилась и с блаженным вздохом приняла его, сжимаясь на ласкающей изнутри фаланге. Его большой палец отыскал то место, которое он дразнил ранее, и одновременная стимуляция изнутри и снаружи выдавили из неё стоны. Один за другим. В такт движениям между её ног и настойчивому трению горячей, твёрдой плоти по её бедру. Та нить, которая медленно и методично затягивалась в тугую леску, теперь драла её изнутри в мясо. Танхи не могла угнаться за этим ускользающим чувством, как бы ни подмахивала бёдрами навстречу его руке. Это почти заставило её плакать и просить Салли что-то сделать, чтобы разовать эту тянущую, клокочущую истому внизу живота. — Я представляю тебя, конечно же, — еле слышно прошептала Танхи, перебирая его мокрые косы. Он растерялся на мгновение, которого хватило, чтобы взять его лицо в руки и втянуть в обрывочные, быстрые поцелуи. Он вставил в неё ещё один палец, нежно растягивать тугие стенки изнутри, и вместе с подкатившим к самому сердцу удовольствием пришло и осознание, чего ей так не хватало. — Что? — он прекрасно слышал, — Танхи это точно знала, — но нагло пытался добиться её капитуляции, пускай и словесной. Ему нужно было знать, что он стал её первым вожделением и первым облегчением во тьме ночи с ладонью в мокрой набедренной повязке, заходящимся сердцем и с его именем на губах в момент оргазма. — Когда я делала это… я представляла тебя! — рявкнула Танхи, отчаянно насаживаясь на его пальцы. Вода у их ног плескалась и пузырилась от того, как они ластились друг о друга, подгоняя к грани. Тан зарылась трясущимися пальцами в его косы, сжимая изо всех сил. — Ты доволен? Он втиснул третий палец, и этого уже было слишком много. Звук, с которым они проникали в неё, казался чересчур громким и грязным. Горячий шар в её лоне разбухал и нагревался, и в какой-то момент Танхи подумала, что лишится чувств от жара, трения, непривычного растяжения и тягучей пульсации под ласкающим большим пальцем. — Да. А ты? — и сразу после этих слов нить лопнула, и оглушающая волна облегчения вышибла из неё дух вместе со стонами, которые Салли заткнул своим ртом. — Я надеюсь, это тоже да. Она не могла ни говорить, ни соображать, только жадно глотать душный воздух, сотрясаясь всем телом. Сладкие судороги перемалывали её мышцы в томной агонии, пока Танхи не обмякла безвольной лужей, не чувствуя собственных конечностей. Салли осторожно вытащил из неё пальцы. Девушка вздрогнула и слабо ахнула от повышенной чувствительности и вернувшейся пустоты в ещё горячем, трепетавшем лоне. — Да… — кивнула Тан, отвечая на его насмешливый, самодовольный вопрос. Он улыбнулась и погладил смущающе мокрыми пальцами внутреннюю сторону её бедра. Это ненавязчивое прикосновение напомнило, что он всё ещё прижимается к ней своим возбуждением, о котором забыл, больше увлечённый стараниями снова урвать поцелуй. Танхи порывисто решилась действовать быстрее, чем успела осознать и обдумать всё ещё одурманенной головой. Ладонь, которая цеплялась за его косы, соскользнула на плечо, затем перебралась на грудь. Кончики пальцев ловили дрожь его сердца, гулкие, сильные удары. Такое умиротворяющее ощущение. Она бы слушала этот звук всю жизнь. Остатки влаги скользили по углублениям перекатывающихся мышц пресса, который Тан очертила дразнящими касаниями сверху вниз до впадины пупка. Нетейам задрожал и, гибко прогнувшись в пояснице, толкнулся к ней в холостую, добившись только усилившегося напряжения, которое никаким бессмысленным трением не удовлетворишь. Танхи больше всего на свете боялась сейчас оплошать и всё испортить, но действовала по наитию, надеясь, что он не оставит её наедине со своей неопытностью. Она отвлекала себя тем, как он выглядел снизу: как лоснилась от пота его длинная, крепкая шея, как кадык перекатывался под кожей, подскакивая под челюсть и обратно, как кончики ушей суетливо прижимались к голове, чтобы через мгновение вновь замельтешить, реагируя на посторонние звуки, как кружево веснушек змеилось узором по тёмному полотну, словно по ночному небу, заменяя ей настоящие звёзды и целую вселенную. Он был её вселенной. Когда Танхи прикоснулась к его члену и боязливо обхватила его пальцами, Салли вздрогнул и схватил её запястье, опаляя прерывистым дыханием лицо напротив. Он был горячим и твёрдым, но ощущался так нежно и гладко, словно она держала камень, обтянутый бархатом. Ей доводилось трогать эту ткань всего один раз в жизни, чтобы никогда не забыть это ощущение под пальцами. И он был тяжёлый от прилившей крови, которая пульсировала в венах и явственно отдавалась в её руке. Танхи не мало видела обнажённых мужчин и женщин в силу своих обязанностей, но те либо всегда истекали кровью, либо уже были мертвы. Физиологические особенности тела На’ви давно не являлись для неё чем-то загадочным и непонятным, но сейчас она наивно вытаращила глаза и удивлённо всматривалась в лицо юноши, который усердно старался не поплыть и не кончить в её ладонь. — Что ты делаешь? — осипший голос полоснул, как острый, металлический наконечник по камню. У неё сжалось всё внутри от этой низкой хрипотцы и взгляда, которым Салли смотрел на неё. — Я хочу по-настоящему, — он не позволял ей двигать рукой, упорно удерживая на месте, но пальцы были свободны, и он тоже это понял, когда она проследила путь одной из крупных вен и обвела кончик члена. Нетейам грубо толкнулся в её кулак и угрожающе зашипел, вжавшись взмокшим лбом в её собственный. Они дышали друг другом, воруя остатки воздуха с чужих губ и подразнивая недопоцелуями. — Только после благословения Эйвы, — ей захотелось попробовать его ухмылку на вкус, ощутить её остроту и дерзость на собственных устах. — Меня учили, что не хорошо порочить честь и достоинство девушки. Танхи фыркнула и рассмеялась, затем многозначительно сжала кулак, выбив из него дух, и чмокнула его упрямый подбородок, прямо в цепочку полукруга из мелких веснушек. — О, вижу, ты отлично усваиваешь урок. Между моих ног. Порочить руку девушки в твой моральный кодекс вписывается? Танхи призывно обхватила голенью его бедро, поглаживая напрягшиеся мышцы. Его хвост обвился кольцом вокруг её лодыжки. — Почему ты такая грубая? — Салли нехотя отстранил девичью руку и завёл ей за голову, вжав в мягкую, поросшую сочной травой землю. — Почему ты так стесняешься? — отзеркалила Танхи, позволяя ему задрать её ногу выше, раскрывая её бёдра для себя. — По-твоему, я стесняюсь? — Салли подмахнул тазом и неторопливо прильнул к ней членом, отводя одно из её бёдер в сторону. Его ствол нежно потёрся о её складки от основания до головки несколько раз, и греховность этой мучительной пытки перекрыла всё, что они сделали до сих пор. Танхи взвыла, когда он нашёл то место, которое ласкал пальцами, и толкнулся в него, затем снова стал тереться, пачкаясь в её влажности. Так грязно и распущено, дико и ненасытно. Она не могла смотреть ему в глаза, пока он делал с ней это. — Да, у меня есть некие подозрения… — нет, она не позволит ему так позорно прогнуть её, даже если на языке уже вертелись мольбы не останавливаться. — А у меня весомые оправдания. И этим «весомым оправданием» он жестоко дразнил её, воскрешая утихшую, трепетную истому, которая взывала вновь заполнить ноющую пустоту внутри. Главная ошибка Танхи заключалась в том, что она показала ему место, которое превращало её в стонущее, бессовестно текущее и жадное создание. Благородный сын оло’эйктана не гнушался воспользоваться этим и истязал её слишком искусно для девственника. — Д-да… я чувствую. — Ты торопишься, потому что боишься не успеть? Боишься, что я не вернусь однажды? Его мучительные ласки прекратились, а её пьяный морок развеялся, как пыль под крупными каплями дождя. Танхи распахнула глаза и настороженно уставилась на него. Конечно же он догадался о причинах её поспешности. И всё это время Салли поддавался правилам её игры, чтобы в самый неожиданный момент загнать её в угол, в котором она не успеет придумать отговорку. Танхи только-только забыла. Ему удалось на такое долгое время заставить её почувствовать себя в ином мире, который сузился до этого укромного озера и его объятий. И с той же лёгкостью он грубо вернул её с небес на землю, заставив вспомнить, кем они были и в каком мире жили. Здесь они были просто мужчиной и женщиной, которые любили и предавались друг другу самозабвенно и лениво, словно всё время мира было у них в руках. Там, за границей котлована, они снова стали бы воином и целительницей клана Оматикайя. Здесь они могли лишь ласкать друг друга и красть стоны вместе с блаженством и трепетом, там — убивать и исцелять. Здесь в их руках вся мыслимая нежность, на которую способны живые создания, а там их руки в крови убитых. Пробыв в этом мире всего мимолетные мгновения, Танхи уже всем сердцем возненавидела тот, в который придётся вернуться рано или поздно. — Когда это говоришь ты, звучит ещё хуже, чем у меня в голове. Танхи прикрыла глаза, не дав слезам волю. Несмотря на удушающую жару, озноб проник под оболочку плоти и ненасытно хрустел костями. Внезапно незажившие раны на спине Нетейама стали ощущаться явственнее. Каждый старый шрам, рубец, царапина на его теле вдруг так ярко проступили, что затмили мягкое сияние веснушек. Следы войны в очередной раз топили в своей жестокости крупицы света и тепла, которые иссякали с каждым днём. — Посмотри на меня, — Салли приподнял её подбородок, поглаживая нижнюю губу большим пальцем. Ей понадобилось немало усердия, чтобы сосредоточиться на нём и перестать вспоминать, где и когда он получил каждую из своих отметин. — Я всегда буду возвращаться к тебе, где бы ни был, что бы ни делал. Клянусь. Тебе не нужно делать это только из страха что-то упустить. Я хочу тебя, потому что люблю. Только и всего. Я вернусь, потому что… — он запнулся, потупив взгляд, и волна густого пурпурного оттенка стремительно прилила к его впалым щекам. Нетейам оставил в покое её подбородок и вместо этого глубоко зарылся в её волосы, прижавшись к ней так тесно, будто хотел слиться намертво. — Потому что хочу попросить… Ты станешь моей? — Что? Ей хотелось сказать, что она и так его. Всегда была. Это не было наивностью и не было отчаянием. Это была необратимая правда, которая стала её реальностью. Но Салли, очевидно, имел в виду нечто другое, и от догадки её сердце остановилось, готовясь истечь кровью от того, что он собирался сказать. — Ты станешь моей женщиной, моей женой? Как положено, открыто и не таясь получить благословение Эйвы. Я хочу быть с тобой всю жизнь, хочу возвращаться к тебе, хочу любить тебя. Хочу твоё сердце, твою душу, твои взгляды, слова, смех, слёзы, тело. Я хочу тебя всю. Если пожелаешь, я уйду с тобой, куда угодно. Я отдам тебе свою жизнь. Тихая просьба, сказанная шёпотом, чтобы мир по ту сторону не услышал и не изувечил в своих жерновах. Это таинство только между ними, а единственные свидетели — согревающее их в своих водах озеро, шепчущийся лес и миллиарды звёзд, любующихся сверху. Что бы ни случилось завтра, этот миг и эти слова останутся в её истерзанной душе и будут её спасением в самые страшные и безнадёжные мгновения. Он сегодня создал для неё целый мир, её отдушину, её эгоистичное убежище, которое недоступно другим. В её укрытии всегда светлая, жаркая ночь, тёплое озеро переливается оттенками зелёного, мягкая трава ластится к нагому телу, а звёзды высоко над головой мигают ледяным серебром, отражаясь в веснушках на его лице. Танхи слишком много раз видела, как они гаснут на чужих лицах, и это страшнее любой раны и померкших глаз. Но в её вселенной созвездия не умирают. Она может к ним прикоснуться. Может их поцеловать. Они не исчезнут при свете дня и не взорвутся спустя миллиарды лет в глухом, безмолвном космосе. Они всегда будут гореть только для неё одной. — Если бы твоя жизнь действительно принадлежала мне, я бы берегла её больше всего на свете, — Танхи погладила его щёку, с сожалением подмечая, как остро выдаются скулы и как насыщены измученные, тёмные круги под веками. Её воин устал сражаться. — Я бы позволила всему миру сгореть, лишь бы уберечь тебя, и пусть бы меня за это возненавидела и прокляла сама Эйва. Но твоя жизнь не в моих руках. И ты не мой. Ты принадлежишь своему долгу и дому, — он открыл рот, готовясь возмутиться и всё отрицать, но глаза его никогда не лгали, в них читалось смирение. Танхи покачала головой и провела пальцами по россыпи блестящих крапинок на широкой долине носа. — Не отрицай, пожалуйста. Ты тоже это знаешь. Но я клянусь отдать тебе свою жизнь. Я верна тебе сердцем, душой и разумом. И я твоя. Всегда была и всегда буду. Он вошёл так легко и мягко. Не сводя глаз, медленно проникал внутрь, и Танхи принимала его так, будто не делала это впервые. Это было как возвращение домой после многих лет странствий. Словно чего-то не доставало всю жизнь, и ты даже не замечал этого, существуя неполноценно, по привычке, пока оно само не вернулось к тебе и оглушающее чувство единения не перечеркнуло собой все прожитые до этого годы. Нетейам ощущался внутри как пульсация тепла в животе, дрожь в пальцах и трепет ресниц. Каждым толчком он вырезал внутри неё место под себя, вытесняя пустоту, растягивая её так, что хотелось скулить от распирающего ощущения горячей наполненности. Салли застыл, достигнув упора, и дал ей время привыкнуть, а себе — возможность перевести дыхание. Танхи не могла контролировать собственное тело: она сжималась на нём, отзывалась на пульсацию крови в его плоти, чувствовала, как он обжигает её стенки изнутри собственным жаром. Его пальцы и близко не ощущались так же. Это было по-другому, чувственнее, глубже, ближе. Это было настолько сокровенно — впустить его в себя, довериться ему телом и сердцем, ощущать себя так хорошо, когда что-то извне дополняет, как недостающий кусочек в картине. Танхи ждала чего угодно: боли, животного вожделения, страсти, порывистости, но это было просто естественно, как дыхание или моргание. Это всегда должен был быть он. — Ngaru lu fpom srak? — его голос дрожал от напряжения, рельеф мышц на спине и плечах перекатывался под влажной от испарины кожей из-за волевой попытки держать себя в руках и не сорваться на несдержанность. В ней было так туго и горячо, её нежные, влажные стенки стискивали его крепко, до слепых пятен под веками. Всё его существо, лишившись зрения, осязания, обоняние и слуха, превратилось в один обнажённый комок нервов, сосредоточенный только на ощущении её жара и нуждающейся отзывчивости тела, умоляющего о движении. — Frawzo, — Танхи приподняла бёдра ему навстречу и тут же поморщилась, слабо вскрикнув, когда непривыкшие к растяжению мышцы обожгло изнутри. — Ke zene win säpivi. Нетейам схватил её бедро, удерживая неподвижно, и медленно отвёл таз назад, выскальзывая почти полностью, чтобы в следующий миг снова плавно войти, усмиряя жжение. И так несколько раз, не меняя темп, пока она не стала податливее и не перестала хмуриться от каждого движения. Даже сейчас он не позволял себе расслабиться и, сославшись на неопытность, сделать всё небрежно. Он всё ещё был предельно терпелив, внимателен до дотошности, чýток и отзывчив к малейшим переменам в её восприятии. Все его движения были выверены до точности. Он реагировал на её ощущения так, словно каждый нерв в его теле был связан с ней напрямую. Танхи чувствовала себя рядом с ним неопытной, но эта беспомощность впервые не вызывала раздражение и растерянность. — Легче? — его прерывистое, неровное дыхание обожгло её скулу, пока он обводил контур девичьего лица губами. — Да… Нежность прикосновений Салли к ней противоречила жёсткости его окаменевших мышц. Он был словно натянутой до предела тетивой, готовой лопнуть под давлением. Мускулы на его напряжённых руках вздыбились от силы, с которой он вцепился в траву рядом с её головой. Вены отчётливо проступили на предплечьях, змеясь вверх по рукам и шее. Он мучил себя сдержанностью, но ни единым своим движением не причинил ей боль. Танхи провела ладонями по изгибам его сильной спины, сползла на бока, пересчитывая ряд рёбер, на поясницу, чувствуя, как имено от прикосновения к ней его бросает в дрожь, и остановилась на его бёдрах. — Не сдерживайся, — Танхи сжала коленями его талию и мягко насадилась на него, ловя низкий, задушенный стон губами. — Мне не больно, клянусь. Возьми меня, как хочешь. Танхи никогда не видела, чтобы он терял контроль, но это было поистине зрелищем. Его мягкие черты лица заострились до хищных, резких линий, яркое золото в глазах померкло на несколько оттенков от того, как расширились зрачки. Он схватил её под правым коленом и высоко задрал ногу, бесстыдно растягивая так сильно, чтобы она чувствовала его там каждым нервным окончанием. Тан сорвалась на жалобный скулёж, не в силах вынести того, как он прижался к её самому слабому месту, избавив себя от необходимости тянуться туда руками. Он небрежно лизнул её губы и, прикусив нижнюю, оттянул. — Как хочу? — кончик его носа провёл тёплую дорожку по ложбинке между грудями, сместился в сторону и завис над твёрдым кончиком соска. Он не шевелился, мучая её бездействием и вынуждая ёрзать и вертеться под ним в погоне за удовольствием. — Да, да… — её тихий вой разнёсся над сонной заводью, когда он накрыл её грудь жаром собственного рта и ощутимо сжал сосок в зубах. — Ах, я тебя ненавижу! — А я тебя люблю. Его первый сильный, несдержанный толчок высек сноп искр под веками. Танхи потеряла дар речи и только беспомощно хватала ртом воздух, отдаваясь ему с безрассудным, неистовым самозабвением. Он взял тягучий, глубокий темп, медленно вынимал и вставлял, заставляя её чувствовать всю его длину и твёрдость, каждую неровность и толчки крови в венах. Его ненасытный рот терзал её грудь до расцветающих синяков и саднящей боли на кончиках чувствительных сосков. С каждым жадным, собственническим толчком он набирал скорость, вбивая её бёдра в землю, и, стискивая ягодицы в ладонях, подталкивал её к себе, словно ему было мало и он хотел выжечь внутри неё свой след. Его жёсткая паховая кость грубо тёрлась о неё всякий раз, когда он встречался с её тазом, и это довело её до исступления, до той безумной точки, когда она забыла себя напрочь, превратившись в нагое средоточие чистой чувственности. — Твою мать… — в отчаянии простонал Нетейам и жёстко впечатался в её губы, клацнув зубами, вылизывая её дёсны, нёбо, язык, толкаясь в её рот в унисон с тем, как он толкался в её влагалище под смущающие, хлюпающие звуки. Танхи не знала, куда деваться под ним, изнывая от напористой, неутолимой, больной страсти, взращённой годами воздержания и мнимой невзаимности, и стала яростно драть ногтями его скользкую спину и плечи. Эта инстинктивная грубость распалила его сильнее. Внезапно он подложил под её спину руку и, оттолкнувшись другой от земли, сел на корточки, потянув её за собой. Мимолётная боль от растяжения и собственного крика оглушили её на миг, когда от силы притяжения Танхи осела на нём и впустила ещё глубже. Салли остервенело толкался в неё снизу, намертво впиваясь в её бёдра и вылизывая взмокшую шею. Она начала двигаться ему навстречу машинально — сначала неуверенно и неловко, после смелее, стекая на его пах нежностью и теплом. Танхи откинула голову, прикрыв глаза, и покачивалась, ведомая его руками, наслаждаясь сладким трепетом в месте их соития и нежным скольжением кончиков её кос по спине. Он не отводил от неё глаз, вкушая удовольствие, исказившее черты её лица, тихие, дрожащие стоны, хватку пальцев на его истерзанных плечах. Её подтянутый живот и грудь томно и мягко скользили по грубости его закалённого тела, смягчая выцветшие шрамы и огрубевшую кожу. Даже если бы в его распоряжении были сотни лет бесконечной жизни, проведённой вот так, между её ног, в её тепле и тесноте, в её нежности и любви, он бы всё равно не насытился. Ему всегда будет мало. Он хотел запомнить эту ночь до каждой незначительной подробности. Хотел запомнить, как зарывался в ее волосы и тянул назад, обнажая уязвимую шею; как собирал с её груди и живота бисерины пота, пока вёл ладонью вниз и утопал пальцами между её трясущихся ног, поглаживая плоть, обтянувшую его член, и подгоняя к концу, который он уже чувствовал всем телом; как его другая рука поймала её вертлявый хвост у основания, заставив обвиться вокруг своего предплечья, и подхватила её под ягодицы, подталкивая бёдра навстречу его толчкам; он хотел запомнить, как она вся вытянулась в струнку, схватившись за ласкающую промеж бёдер руку, как за спасительный выступ у обрыва, сипло выстонала его имя и кончила с ним внутри со слезами на слипшихся ресницах, которые он собирал губами. Нетейам успел несколько раз неторопливо войти в её агонизирующее от оргазма влагалище, вкушая остатки её удовольствия в виде трепещущих стенок, стискивающих его из последних сил, затем вытащить и излиться ей на живот, прижавшись щекой к её взмокшей груди, к биению её сердца, которое сливалось с его собственным. Он упал на спину, роняя её горячее, дрожащее тело сверху, переплёл их ноги, руки, языки — всё, что мог, чтобы чувствовать Танхи. Потому что ему всегда будет мало. Он навсегда хотел запомнить её влажные глаза, солёные поцелуи, шероховатость шрама на верхней губе, запах её волос и сияние веснушек на пурпурном полотне мокрых щёк. Если с ним что-то случится, он будет проживать эту ночь вечность в чертогах Великой Матери.

***

Её резко выдернуло из сна ещё в ранних сумерках неестественно колотящееся сердце и холодная испарина по всему телу. К горлу подступала тошнота и держался стойкий, горький привкус. Танхи не помнила, что ей снилось, но ощущение удушья и паники переколесило из сна в реальность. Она подскочила, осматриваясь по сторонам и постепенно успокаиваясь, когда в темноте разглядела очертания палатки и тихо сопящей мамы. Всего лишь сон. С улицы в щели проникал бледный, предутренний свет, когда заря только-только занималась на горизонте, но звёзды ещё горели в тёмном небе. Танхи потёрла глаза, прогоняя остатки липкого сна, длившегося от силы пару часов. Она вернулась глубоко заполночь, после бесцельных блужданий в лесу с Нетейамом. Тан отказывалась снова садиться на Тифну, вопреки всем уговорам Салли, и уболтала его добираться до их озера пешком. С той ночи прошло всего три дня, воспоминания в голове ещё были свежи, а на теле вспыхивали каждый раз, когда они приходили к котловану. Нетейам возвращал жизнь своим следам на её теле, лаская её долго и лениво, замаливая вину за боль, с которой она проснулась тем утром, и только, когда доводил её до исступления и вытягивал из неё мольбы, брал её. Ей не нужно было слишком долгих прелюдий, чтобы завестись: ему достаточно было приласкать низ её живота и между бёдрами или нарочито медленно спускать с неё уже влажную набедренную повязку и тереться членом о тёплый плюш её ягодиц, чтобы Танхи разомлела и с хныканьем начала дрожать у него в руках так, будто он уже был в ней. Она любила, когда Нетейам брал её медленно и глубоко, когда дразнился, много ластился, изощрённо доводил её до того состояния, когда она переставала контролировать себя и становилась восхитительно чувствительной, отзывчивой и жадной до всего, что он делал с ней. Потом он подолгу просил её что-нибудь ему рассказать, и, тесно прижимаясь к ней, молча слушал. Танхи казалось, что он не хотел засыпать. Как только его веки тяжелели, юноша проваливался в беспокойную, тревожную дрёму, от которой он быстро подрывался ещё более утомлённым и измученным, чем после любой тяжёлой охоты. Она баюкала его голову на своей груди, перебирала его косы и говорила-говорила-говорила… Его это расслабляло и укачивало. Танхи боялась за него, но молчала, страшась заговорить с ним и что-то неаккуратно задеть в его сердце. Он с ней забывался: в близости, в разговорах, в объятиях, даже в обычной тишине. И она давала ему всё, что могла, надеясь облегчить его ношу, но накапливая собственный клубок волнений в душе. Чьи-то голоса в такую рань отвлекли её вяло текущие мысли. Она тихо пробралась к тазу с водой и ополоснулась, избавляясь от морока сонливости. Кто-то шумно возился в лагере, и она предположила, что патруль вернулся чересчур рано. Нетейам был с ними, он поспешил к остальным воинам, как только проводил её до шатра. Она предложила ему сегодня не видиться, чтобы он смог выспаться перед дежурством, но Салли настоял и чуть ли силком не утащил её из лазарета. Этой ночью он впервые был несдержанный и чересчур жадный. Они едва спустились к озеру, когда он прижал её к ближайшему дереву животом и грудью и прильнул к её спине, вылизывая позвонки на шее, резко дёргая её набедренную повязку и раздвигая её бёдра собственным коленом, которое прижимал к её промежности. Его хвост туго обвился вокруг её ляжки и нежно водил кисточкой с внутренней стороны. Танхи едва удавалось успевать за ним, отвечать на его горячечные, влажные поцелуи и глубокие, быстрые толчки между ног. Он шептал извинения за порывистость и грубость, пока вколачивался в неё, кусал загривок, прямо под косой, и ласкал её грудь, вынуждая Танхи скулить и просить ещё. Она его не останавливала, заражаясь его безумием и нуждой, как болезнью, несмотря на то, что расцарапала коленки и ладони о кору дерева. Он излился ей на поясницу, а она кончила с его пальцами внутри и зубами на точке пульса. Укус до сих пор саднил, спрятанный под волосами. Потом он потянул её, вымотанную и едва стоявшую на ногах, к озеру, держа на весу её тело, пока Тан приходила в себя. Он был странный, всё время как будто что-то хотел ей сказать, но передумывал в последний момент и отвлекал её чем-то незначительным. Она пыталась вытянуть из него правду, решившись на настоящее коварство: с его членом в её ладони он становился сговорчивым. Но в этот раз не подействовало, и он обернул метод Тан против неё же самой. Что ж, она не пожалела. Возня и шум на улице стали слишком навязчивыми. Уже стало достаточно светло, чтобы проснулась большая часть лагеря, но обычно так сильно всё равно не шумели. Когда ветер донёс вопль икрана, её сердце дрогнуло и послало волну слабости по конечностям. Танхи опасливо выглянула из палатки, ошарашенно наблюдая за суетящейся толпой На’ви, аватаров и людей. Кто-то едва не снёс ей голову, когда промчался мимо неё в опасной близости. Она еле успела дёрнуться назад, затем, не соображая, побежала к взлётной площадке, куда стекался весь лагерь. Среди чёрных голов соплеменников мелькнула пушистая макушка Кири, и Танхи ринулась за ней, расталкивая народ локтями. У неё почему-то страшно дрожали колени и першило в пересохшем горле, которое даже слюной невозможно было смочить. Кири вскрикнула и резко обернулась, когда Тан неаккуратно схватила её за предплечье и дёрнула на себя. — Что происходит? Кири растерянно посмотрела сначала на вцепившуюся в неё руку, затем в её широко распахнутые, напуганные глаза. — Собираются на задание… — пролепетала девушка, мягко выпутываясь из грубой хватки. — Они будут освобождать пленных. Что с тобой, Тан? Брось, не впервой же… Танхи уже не могла её слышать, даже если бы очень захотела. Окружающий шум стал сгущаться, как болотная тина, утягивающая ноги на дно. Кто-то толкнул её, Кири рявкнула на хама, увлекая её за собой в безопасную нишу, чтобы не стоять на открытом пространстве, напрашиваясь на чью-нибудь налетевшую впопыхах тушу. Она что-то ей говорила и ласково гладила по плечам, но ничто не могло пробиться через эту глухую стену ступора. Освобождать пленных… Пробиваться через вооружённый до зубов отряд, столкнуться не просто с боевыми машинами, которые при желании можно вывести из строя на расстояние, а с живыми убийцами в непосредственной близости. Почему её никто не предупредил? Сколько будет раненых? Как много места придётся освобождать в лазарете? Кто вообще отправляется… — Где твой брат? — прохрипела Танхи, всматриваясь в замолчавшую от неожиданности Кири расфокусированными глазами. — Где твой грёбаный брат? — С папой и Ло, наверное, на взлётной площадке… — пролепетала девушка, и Танхи, не разбирая дороги, побежала через толпу в указанную сторону, слыша краем уха крик Кири вдогонку: — Да что случилось?! Чем ближе она подбиралась к площадке, тем горячее кипел гнев, бурля её кровью в жилах и туманя зрение. Как он посмел? Как он посмел промолчать и ничего ей не сказать? Как он посмел думать, что сможет улететь, даже не попрощавшись? Ярость уже скапливалась слезами на ресницах, когда Танхи, тяжело дыша, остановилась, высматривая среди снующих На’ви знакомую долговязую фигуру. Она сердито смахнула влагу с век и поспешила к нему. Ей было глубоко наплевать, кто на них сейчас будет смотреть и как много услышат его отец и брат. Адреналин и обида вытеснили её здравый смысл на самые задворки сознания. Салли заметил её издалека. Он словно почувствовал её клокочущий гнев, потому что настороженно повёл кончиками ушей и стремительно обернулся, будто кто-то отвесил ему подзатыльник. Понимание мелькнуло в его глазах, как росчерк молнии в небе, и, что-то прошептав отцу, он пошёл ей навстречу. — Ты не сказал… — зашипела Танхи, когда он схватил её за руки и уволок в сторону от скопления визжащих икранов. Она сбросила с себя его ладони, но он вновь невозмутимо сжал её предплечья, привлекая ближе. — Прости, я не успел, — его трогательно виноватое лицо доводило её до бешенства, потому что на него такого нельзя было злиться. На них оглядывались все проходящие мимо зеваки, но он прилип к ней, как лист к влажной коже, и притянул совсем вплотную, прижимаясь к её лбу своим. — Ты не сказал мне, куда вы летите! — её голос стал тише, но по-прежнему был хлёстким и срывающимся. Нетейам потёр её плечи в успокаивающем жесте, чувствуя напряжение в мышцах. — Я сам не знал, что так скоро! — по его растерянному и сонному виду было ясно, что их всех подняли ни свет, ни заря по тревоге. Что могло случиться такого чрезвычайного, для чего требовалась подобная поспешность? С каждой стремительно утекающей секундой настороженность и страх всё выше поднимали свои головы. — Клянусь, я собирался рассказать. — Когда? Уже с поля боя? Он поморщился от концентрированности едкой иронии в её голосе и снова мягко погладил её руки, словно так мог смахнуть с неё налёт негодования. Юноша смущённо переступил с ноги на ногу, пробормотав под нос: — Нет, перед отлётом… Танхи вновь вспыхнула, как сухая трава в жару под палящими лучами. Каким образом у него получалось становиться иногда таким упрямым, безалаберным мальчишкой и при этом оставаться самым здравомыслящим, трезвым и рассудительным? Что если бы она не успела застать их? Да, это было бы не в первый раз, в конце концов она не всегда могла провожать его из-за собственных обязанностей, которые не терпели отлагательств. Но сейчас она чувствовала необходимость, которую не могла объяснить. Пока она бежала сюда, что-то подгоняло её. Страх не успеть ещё никогда не был настолько абсурден и навязчив. Ей не нравилось всё в их срочной вылазке, начиная с причины и заканчивая поспешностью. — Нетейам Салли! Он сжал её щёки и заглушил все возможные ругательства поцелуем, поймав её обречённый вздох собственными губами. Она вяло подёргалась в его руках для приличия несколько раз, прежде чем обмякнуть и ответить на извиняющуюся ласку. Удивлённые возгласы глазеющих соклановцев утонули в шуме крови в ушах и гулком биении его сердца, которое она чувствовала, как собственное, когда он прижал её к груди. Ему было плевать на свидетелей, ей и подавно. Кто-то даже присвистнул, и Танхи могла на спор дать на отсечение хвост, что это был Ло’ак. — Я люблю тебя, — Нетейам заискивающе потёрся носом о её щёку и горячо выдохнул под мочкой уха, ощущая, как её пробирает дрожью. Танхи упёрлась ладонями в его грудь и отстранилась, сбрасывая с себя душное, сладкое марево забвения. — Не смей меня затыкать! — она надеялась, что сохранила хотя бы капли гордости и не расплылась в собственном румянце, пока пыталась звучать и выглядеть хоть сколько-нибудь оскорблённой его бестактностью. Салли обнял её, спрятав лицо под копной её волос, на шее, к которой прильнул губами. Танхи чувствовала, как сильно он был напряжён, как тяжело, устало вздохнул и замер, дыша ею жадно и глубоко, будто не мог насытиться. Она неуверенно обняла его в ответ и погладила по спине, растерянно глядя перед собой. Он вёл себя странно. — Мы очень скоро вернёмся, я тебе обещаю, — прошептал Нетейам, стиснув её так крепко, будто мог пролезть ей под кожу и спрятаться там. Он по-прежнему не показывал лицо, но Тан ощущала его крепко сжатые челюсти и редкий трепет ресниц, порхающих по её коже. — Насколько опасно будет? Она размеренно гладила его лопатки, и под её утешающими прикосновениями скованность мышц слегка отступила. Он был такой высокий, что ей пришлось задрать голову и встать на цыпочки, чтобы не утонуть в его объятиях. На её вопрос он ответил чересчур равнодушно, больше сосредоточенный на том, как раскачивался вместе с ней из стороны в сторону. — Как обычно. Обычная вылазка. Он что-то не договаривал. Она заметила, что лица их соклановцев были серьёзные и мрачные. Те, кто уже стоял на площадке и проверял амуницию и сёдла икранов, были слишком молчаливы и угрюмы. Не считая Рук’е, который скалился и громко хохотал над своей же шуткой. И его вовсе не смущало, что никто не отвечал ему тем же. На «обычную вылазку» не отправляются с такими похоронными лицами. — Кири сказала, что там что-то с пленными, — осторожно прошептала Танхи, целуя его голое плечо в попытке согнать с него оцепенение. — Как это может быть обычной вылазкой? Наконец Нетейам отпрянул и твёрдо, уверенно посмотрел на неё. Под напускным налётом спокойствия проглядывалось предательское волнение, и это откликалось в ней слишком болезненно. Это не был страх, скорее слишком горькое отчаяние. Он так глядел, будто больше всего на свете хотел остаться с ней, здесь. Она боялась просить его о подобном. Там, на озере, Танхи поклялась себе, что никогда не поставит его перед выбором, потому что какое бы решение он ни принял, сожаления так или иначе сгрызут его изнутри. Но его умоляющий, любящий взгляд… Она промолчала. И в ту же секунду её ужаснула мысль, что это была страшная ошибка. — Всё будет хорошо, — внезапно на лицо Салли опустилась тень, и все бушующие в глазах сомнения и тревога улеглись в сонный покой, какой бывает после бури и ливня. Он улыбнулся ей так легкомысленно и светло, что её пробрало дрожью. Это была ошибка. — Для меня она обычная. — Когда ты стал таким самоуверенным? Танхи попыталась взять себя в руки, отвечая снисхождением на его наглость. Это лишь наваждение. Она столько раз поддавалась ему и впадала в панику, и всё напрасно. Он всегда возвращался, несмотря на её тревожные, навязчивые мысли, доводившие её возбуждённое сознание до крайности. Это обычная вылазка. Не больше. — Когда лишил тебя невинности и тебе понравилось? — за свои очаровательно округлившиеся глаза и хамскую ухмылку он справедливо получил по губам тыльной стороной её пальцев, которые всё равно умудрился наспех чмокнуть. — Твои шутки неуместны! — Танхи устало покачала головой и тяжело вздохнула, глядя в небо на только взошедшие солнца. Они светили слишком ярко и жизнерадостно. Она ненавидела такую неестественную жару и голубизну неба. Когда Танхи невольно перевела взгляд и рассеянно скользнула им по лицам суетящихся На’ви, что-то резко привлекло её внимание. Чьи-то злые, полыхающие глаза смотрели на неё с другого конца площадки. Танхи встретилась взглядом с дочерью вождя Типани, нахмурившись в ответ на её высокомерный, уничижительный взор. Танхи отказывалась отворачиваться и уступать ей в странном, нелепом противостоянии, пока, наконец, она первая не оборвала их безмолвную распрю. Девушка взмахнула густой гривой волос и принялась возиться со своим икраном, словно ничего и не было. И на этом глупый, беспочвенный инцидент был исчерпан. Поистине странное утро. — Извини, — рассмеялся Салли, подарив ей одну из самых своих замечательных улыбок, которая вытеснила загадочную обиду дочери оло’эйктана из мыслей Тан. — Правда, верь мне. Всё будет хорошо. Он столько искренности вложил в эти слова, что на секунду ей померещилось, словно Салли убеждал в этом и себя. Джейк уже в упор смотрел на них, не решаясь окликнуть, чтобы поторопить. Их время заканчивалось, ему нужно было идти. — Ладно, — она старалась скрыть огорчение в голосе, но получалось не очень. Нетейам проследил за её взглядом и суетливо кивнул отцу на его немой призыв. Танхи возилась с ожерельем на шее, которое он ей когда-то подарил. Самодельно обточенный, переливающийся под лучами камушек за столько лет сгладился всеми острыми углами и вобрал в себя тепло её кожи. Она никогда не снимала его. Шея без него ощущалась непривычно обнажённой и уязвимой. — Возьми это. Нетейам машинально протянул руку, в которое Тан вложила ожерелье, и с недоумением уставился на неё. — Зачем? — Отдашь, когда вернёшься, — она брала с него негласную клятву, и он принял её, сжав на ожерелье пальцы на миг, а затем повязал его на запястье. Комок в горле немного ослабил давление. Всё будет хорошо. Это всего лишь обычная вылазка. — Будь осторожен. — Как всегда. Он поддел пальцем кончик её носа и, подарив ей ещё одну улыбку, отвернулся. Она провожала его долгим, задумчивым взглядом. Её сердце молчало, как и мысли. Странная тишина. Странное утро.

***

Нетейам расслабился, только когда Танхи ушла с площадки. Его улыбка растаяла, как предрассветная дымка в разгар утра, и плечи ссутулились, будто под весом всего мира. Он не хотел ей лгать или что-либо утаивать, Эйва свидетель, но сегодняшний ранний подъём и экстренные сборы за какой-то час с лишним для всех стали неожиданностью. Норм ещё в ранних, утренних сумерках, когда дневные светила не успели выглянуть, поднял всех на уши, ворвавшись в палатку к отцу. Их шпион внезапно донёс информацию о том, что дата переправки пленников изменилась, процессия собиралась выдвигаться через несколько часов. Лагерь обезумел, будто на них снова напали с воздуха. Пришлось срочно отзывать тех, кто был в ночном патруле, но собирался отправляться с ними, и эти бедолаги, примчавшись с сонливыми, осоловевшими лицами, были вынуждены на скорую руку готовиться к отлёту. Отец с вождём Типани полчаса о чём-то горячо спорили, и никто не смел приближаться к шатру, в напряжении ожидая приказов. Нетейам пытался несколько раз урвать возможность незаметно улизнуть и разыскать Танхи. Он так и не решился обременять её излишней тревогой в эти дни, когда она была счастливее всех последних лет. Нетейам сбегал от войны к ней, в её утешающие объятия и ненавязчивые, ночные разговоры, под которые он засыпал, избавленный от удушающих снов. Последнее, что бы он сделал, это напоминал ей о своих и её обязанностях в редкие, драгоценные минуты покоя и свободы. Салли надеялся застать её у себя в палатке или уже в лазарете, но каждый встречный считал своим долгом дёрнуть его и отвлечь. Рук’е внезапно решил примерить роль старого наставника и уговорил его, помимо лука и стрел, взять винтовку. Он собирался это сделать и без чьих-либо советов, наученный опытом, что в некоторых ситуациях оружие Небесных людей более эффективно. Этот был как раз одним из них. Затем к нему пристал Ло’ак, возмущённым тем, что брат сплавил его на отца. Они спорили до тех пор, пока папа не погнал Ло готовиться, а Нетейама отправил к отряду провести последний инструктаж. До Танхи он так и не добрался, чувствуя угрызения совести все оставшиеся, склочные часы поспешных сборов, но когда она замаячила на горизонте, издалека посылая волны гнева и возмущения, у него отлегло от сердца. Её сердитое лицо казалось ему самым красивым в тот момент, когда он думал, что она его убьёт. Никогда ещё он не чувствовал такой тяжести на сердце, когда уходил. Её ожерелье на руке висело неподъемным грузом. Он ощущал, как время предательски ускользало сквозь пальцы. С той ночи у озера оно неслось галопом, не сбавляя обороты, подгоняя к чему-то и отдаляя от неё. Может быть, это его нужда и эгоистичная жадность так громко в нём отзывались, требуя её присутствия рядом с собой. Ему просто не хватало их скоротечных часов, и это было самой большой несправедливостью в его жизни прямо сейчас. Салли почти поверил в то, в чём яро убеждал Танхи минутами ранее. Обычная вылазка. Он затянул шнурки ожерелья потуже, чтобы плоская, задняя часть камня, хранившая её тёпло, прижималась к нему плотнее. — Что это? — Ло’ак подобрался к нему со спины, когда Нетейам прилаживал седло к Тифну, схватив его за предплечье. — Это ожерелье Танхи? Ты где пропадал прошлой ночью? Эта невыносимая ухмылка Ло’ака так и напрашивалась, чтобы её стёрли. Жёстко. Он игриво поиграл своими человеческими бровями, и Нетейаму искренне захотелось выщипать волоски все до одной. Удивительно, как он до сих пор не прознал, когда Нетейам исчезал ночами и возвращался под утро. У него чуткий сон, но либо Салли настолько приноровился быть незаметным, либо Ло растерял своё природное любопытство и предпочёл дрыхнуть без задних ног вместо того, чтобы обращать внимание на крадущиеся шаги. — Не твоё дело, — он вывернул руку из чужой хватки и отвернулся к Тифну как ни в чём не бывало. Ло подлез ему под руку, втиснувшись между ним и горячим боком икрана, и схватил его за плечи, испуганно заглядывая в глаза. — О нет, она воспользовалась тобой и лишила девственности? Мне как брату отомстить за твою честь? — Ло’ак! — Нетейам вспыхнул против воли, чувствуя, как горячая волна поднимается от шеи к лицу. Младший расхохотался, искренне довольный смущением брата, но тут же подавился собственным смехом, когда за спиной Нетейама выросла внушительная тень отца. — Ло’ак, затяни подпругу на седле как следует, — пробормотал Джейк не терпящим возражений тоном, указав глазами на бездельничающего икрана. — Живо. Нетейам отошёл в сторону, пропуская Ло, и вновь принялся возиться с седлом, игнорируя навязчивое присутствие родни. — Есть, сэр, — он испарился так же быстро, как и появился, бросив напоследок брату заговорщический взгляд и неприличный жест ладонью и кулаком, показательно уткнувшись кончиком языка в щёку. — Я кому сказал! — рявкнул Джейк, и юноша улизнул под самодовольный смех, увернувшись от брошенного Нетейамом куска вяленого мяса, которым подкармливал Тифну. Между ними воцарилась странная тишина. Папа так и тёрся рядом, неловко разминая шею, словно на что-то решался. Видеть его таким неуверенным и смущённым было непривычно. Нетейам выжидающе смотрел на него, и постепенно им овладевала настороженность. Он надеялся, что отец всё-таки промолчит. — Всё хорошо? Зря надеялся. Нетейам незаметно закатил глаза и ответил буднично, старательно выдерживая нейтральный тон. — Да. Почему ты спрашиваешь? Джейк нервно потёр ладони друг о друга и огляделся по сторонам с таким жалобным видом, словно искал спасения или повод для побега. — Я краем уха услышал… — начал мужчина, и Салли измученно застонал про себя, проклиная болтливый язык Ло’ака, который сейчас не сводил с них глаз и потешался издалека. — Сынок, это не моё дело и… ну, я не хочу тебя смущать, но как отец я должен предупредить тебя, что… Когда мужчина и женщина… У Нетейама невольно вырвался смех, который он постарался скрыть за кашлем. Его бедный, краснеющий папа впервые за девятнадцать лет решил поговорить с ним о сексе перед важной битвой, в которой они рисковали жизнями как никогда прежде. Кто ещё так мог, если не Джейк Салли? — Па, я знаю, откуда берутся дети, я видел, как принимают роды. — Ого, ничего себе, — присвистнул мужчина, облегчённо вздыхая, когда осознал, что избавлен от мучений излагать такие подробности. — Даже я не видел. Он смерил отца по-доброму насмешливым взглядом, всерьёз волнуясь за его самочувствие, потому что он так нервничал в последний раз, когда Тук рассказала, что нравится какому-то мальчику. Они не знали, что делать: прятать от него оружие или давать успокаивающую настойку. — Пап, мне кажется, сейчас не лучшее время. Нетейам красноречиво посмотрел на небо, сверяясь с положением солнц и намекая, что совсем скоро им нужно будет седлать икранов и взлетать. Джейк суетливо закивал и, набрав в грудь побольше воздуха, выпалил на одном дыхании: — Гхм, короче, я к тому, чтобы вы были осторожны, но ты не подумай, я буду рад стать дедушкой… — О, Эйва… — на этом его поистине железное терпение закончилось. Нетейам без слов развернулся, вскарабкался на Тифну и поспешно сделал цахейлу, подхватив протянутые папой колчан и лук, не в силах больше выносить мучения отца и заливистый хохот Ло’ака. — Я пошёл. — Я стану дядей? — крикнул ему вдогонку брат, и в этот раз Нетейам не промахнулся, когда зарядил ему вонючим куском мяса по лбу. — Заткнись! Нетейам решил облететь лагерь напоследок, позволив Тифну размяться после сна и сытного завтрака. Её размеренное, глубокое дыхание успокаивало его, а свежий, утренний ветер давал привести мысли в порядок. Он не мог думать ни о чём, кроме предстоящего задания. Ему бы не помешало сейчас немного помолиться, побыть наедине с Великой Матерью и своим мятежным сердцем. Сверху его дом казался таким крошечным: маленький островок жизни среди холодных, безмолвных скал. Он воевал за этот клочок, который хранил и оберегал всё самое ценное в его жизни. Нетейам представил, что Танхи сейчас где-то наверняка с Кири, они вернутся к Мо’ат в палатку, она чем-нибудь их займёт, и до самого вечера, до их возвращения, они будут ворчливо выполнять свои обязанности под надзором бабушки, а Тук будет просто мельтешить рядом и развлекать их бессмысленной болтовнёй. Он хочет вернуться и застать их именно так, как вообразил в своей голове: в покое, защите и тепле. Пронзительный свист разрезал облака, а следом острые крылья вспороли небо, когда мама пронеслась мимо него. Он осмотрелся, замечая поднимавшихся в небо всадников, и Тифну заворчала под ним, оттягиваю шею им вслед. Нетейам высмотрел в толпе отца и последовал за ним, пристраиваясь точно позади, напротив Ло’ака. Они не сказали друг другу ни слова, только кивнули, и вся их процессия ринулась в леса, оставляя позади парящие скалы. Камень на ожерелье медленно остывал под порывами ветра.

***

Минуты шли настолько медленно, что он потерял им счёт. Лес утопал в жаре и испарине от влажной, прогретой земли с самого раннего утра, и в укрытии среди густой листвы невозможно было дышать. Его тело было настолько напряжено, что он чувствовал, как натягивается каждая жила, как редкая дрожь импульсом пробегается по тугим мышцам, как капля пота вязко бежит от линии роста волос через висок к подбородоку. На несколько миль вокруг стояла звенящая тишина. Ни единый лист на дереве не трепыхался, словно чаща застыла в смоле, умершая в своём первозданном виде. Нетейам час не сводил глаз с дороги, которая проглядывалась с их позиции, он уже даже не разбирал, что видит: оттенки и очертания слились в одно расплывчатое, грязное пятно. Приходилось периодически жмуриться и фокусировать зрение. Ремень винтовки грубо натирал влажную кожу плеча и оттягивал тяжестью руку — ещё одна помеха для использования лука, но ему не впервой. У него гудела голова от недосыпа, и боль усиливалась от неприятного ощущения пыли в уставших, воспалённых глазах. Сегодня всё не на его стороне, определённо. Нетейам опустил глаза на запястье, разглядывая полированный камень, его сетчатые, белые прожилки и глубокий, тёмно-зелёный оттенок с неаккуратными переливами, будто кто-то намешал краски в воде. Он зачем-то вспомнил, где его нашёл, как с ним возился, как стеснялся просить помощи, потому что боялся, что его будут дразнить, как он чуть не отсёк себе палец, когда делал в нём отверстие. Она носила его столько лет не снимая, а сегодня отдала ему, будто верила, что только это и поможет юноше обязательно вернуться. Танхи была целителем, она знала, что никакое чудо не спасёт жизнь, но в ней всё же теплилась трогательная наивность, не вытравленная опытом и неудачами. С противоположной стороны от дороги их окликнули, подражая крику сьяксю. Сигнал, что кто-то приближался. Нетейам подал знак своим подопечным и натянул тетиву лука, направив острие на открытое пространство, его товарищи повторили следом за ним. Несколько минут по-прежнему назойливо гудела тишина, а потом появился грохот, ещё отдалённый, но уже вполне разборчивый. Огромная махина плелась по железной дороге, нехотя приближаясь к засаде. Земля дрожала под натиском многотонного железа, кроны деревьев затряслись, оглушая шорохом со всех сторон. Нетейам напряг слух как мог, боясь упустить возможное предупреждение от отряда отца. Грохот становился всё громче, и сердце вторило ему, выскакивая из груди. Салли сглотнул вязкую, плотную слюну. Что-то мелькнуло по ту сторону: отряд нападения занял свои позиции. Где-то высоко в облаках, вне зоны видимости, кружила мама, ожидая приказа отца по рации. Сюда долетало эхо крика её икрана. Обычная вылазка, не больше. Как только чёрный, матовый нос бронированного вагона пересёк воображаемую границу, душная тишина утонула во взрыве, разворотившем дорожные пути до состояния покорёженных, обгоревших стержней. Вагон встал, едва не перевернувшись на спину вместе с запертыми внутри пленными, и жалобно заскрежетал под градом обрушившихся пуль и стрел и налетевшим скопищем визжащих икранов, выскочивших из укрытий. Всё произошло за доли секунды. Из крытого прицепа выскочила группа вражеских солдат с оружием наперевес, среди них метались люди в тучных, роботизированных костюмах, не позволявших икранам лететь слишком низко непрекращающейся дробью из винтовок. Все основные силы, которые у них имелись, налегли на противника, оттесняя его к границе леса, подальше он замурованного вагона, в крошечных окошках которого сквозь бронированное стекло мелькали перепуганные лица. Кроны деревьев всколыхнулись к небу и пригнулись вниз под напором порывов ветра от мощных лопастей подлетающих боевых конвертопланов. Их поджидали Нейтири и Ло’ак со своим взводом, прикрывавшим их с неба. На дороге уже валялись первые трупы На’ви и несколько сгоревших Ходячих щитов с обугленными телами внутри треснувших кабин. — Пора, — нетерпеливо зашипел Камун, подобравшись к Салли со спины, несколько воинов последовали его примеру. — Ещё рано, — отрезал Нетейам, судорожно оглядывая развороченную железную дорогу в поисках притаившихся вражеских солдат. — Ждём мою команду. И словно вторя его словам, из-за кузова перевозчика вылез солдат с взведённым в небо дулом оружия. Чёрные очки треснули, и он раздражённо швырнул их на землю, примяв тяжёлой подошвой ботинка. На его левом предплечье чернела татуировка. Он отстреливался от всадников, теснивших его к боку вагона. Нетейам взял его на мушку. Странно, что он один прикрывал ценный груз. Салли ожидал большей подмоги со стороны Небесных людей, но думать об этом сейчас не было времени. Фора, которую им дал отец, могла скоро истечь, они не смогут вечно удерживать их напор. Острие стрелы вонзилось точно промеж лопаток солдата. Задушенный, удивлённый возглас сорвался с его губ, прежде чем он тяжело повалился лицом в землю. — А вот теперь пора. Нетейам выскочил из укрытия и понёсся к брошенному вагону, уверенный, что отряд прикрывает его спину от случайной пули или стрелы. Счёт теперь пошёл на минуты. Они должны были освободить пленников и загнать их в леса, подальше от поля боя, затем дать основному отряду сигнал к отступлению. Нейтири к тому моменту зачистит воздух, чтобы «Самсон» Норма беспрепятственно подобрал пленных и увёз к Парящим горам. Нетейам не мог смириться с множеством недостатков их плана. Во-первых, они не знали, какого рода следящие устройства были им вшиты. Даже если техника Небесных людей барахлила на территории гор, сливать координаты базы было чересчур опасно. Рано или поздно их учёные придумают, как обойти магнитный барьер, служащий им защитой от внешних атак. Это был лишь вопрос времени. Во-вторых, у них не было возможности проверять догадки и обшаривать тела На’ви прямо здесь, прежде чем увести их в лес, рискуя подцепить хвост. В такой обстановке решения принимались в считанные мгновения, а последствия от них были колоссальные. Нетейам не размышлял. У него не было такой роскоши в запасе. Кодовый замок невозможно было вскрыть грубой силой. Знание хотя бы минимальных защитных средств, которые использовали Небесные люди, было их самым большим преимуществом и возможностью сэкономить драгоценные минуты, за которые сейчас отдавали жизни его братья и сёстры. Их шпион подсуетился, а Норм несколько дней и ночей ломал голову над приспособлением, способным взломать цифровую защиту. Нетейам понятия не имел, как работает это штука, да ему и не нужно было это знать. Главное приделать его к замку и запустить, как показывал учёный. Пока Нетейам возился с замком, его отряд окружил вагон кольцом, поджидая незваных гостей. Салли молился, чтобы они успели раньше, чем вражеское подкрепление. — Скоро там? — нервно крикнул Камун, не ослабляя натяжения тетивы. — Ещё немного, — ответил юноша, шёпотом подгоняя таймер на дисплее устройства. В отдалении раздался взрыв, Нетейам упрямо не смотрел в ту сторону, запрещая себе думать, кого могло задеть. По ту сторону железной двери слышались крики и удары кулаками. Салли прижал к холодной поверхности ладонь, чувствуя вибрации голосов. Потом раздался звонкий щелчок внутри замка, и тяжёлая дверь отъехала на крошечное расстояние толщиной с его руку. Устройство вскрыло замок, но испортило шарниры, сдвигающие дверь. — Готово! Камун, помоги мне! Нетейам налёг всем весом на открывшуюся щель, пытаясь сдвинуть дверь ещё немного. Она поддавалась с трудом, раскрываясь на жалкие сантиметры слишком медленно, сколько бы сил он ни прикладывал. Дыхание сбилось, горящие мышцы и сухожилия трещали от напряжения, а горячий, солёный пот застилал глаза. Крики по ту сторону стали громче. Камун подскочил к нему и навалился следом, пыхтя под боком. Щель уже была размером с его бедро. От скользкой испарины рука Нетейама неаккуратно сорвалась и напоролась на острые обломки сломанного замка. Предплечье обожгло острой болью, и вязкая, липкая кровь из разорванной раны не давала нормально ухватиться за дверь. Плевать. Щель уже была размером с талию взрослого На’ви. От чудовищной нагрузки у него кружилась голова. Нетейам чувствовал, как набухшие вены на лбу вот-вот лопнут и он потеряет сознание от натуги. Плевать. Дверь заклинило насмерть. Сколько бы они над ней ни мучились, она больше не поддавалась. Через такую дыру возможно будет выводить только по одному. Нетейам перевёл дух, игнорируя слабость и дрожь в мышцах. Он заглянул в открывшийся проход, щурясь от царившего мрака в вагоне. Эти ублюдки везли их в полной темноте, как бездушное барахло. — Все живы? Идти сможете? — ему ответил хор голосов прильнувших к расщелине пленников, тянувших руки наружу. — Выходим по-одному… — Тут взрывчатка! — кричали голоса, долбясь об стены и дверь вагона, словно могли пробить их собственными телами. — Они заложили взрывчатку! Это ловушка! Салли обмер изнутри, уставившись на тянущиеся руки соклановцев, как на диковинные растения. Ловушка. Он знал. Их предали. Или обманули самого доносчика. Внезапно изменившаяся дата переправки, слабый конвой, запросто брошенный без защиты груз — всё это была ловушка. Он не мог поверить, что они так легко повелись. Серия успешных боевых операций во главе с его отцом затмили им разум триумфом и фальшивым вкусом победы. С ними играли, как с глупыми щенками нантанга. — Нетейам! Что нам делать? Камун грубо потряс его за плечо, приводя в чувства. Нетейам потёр лицо, размазывая пот и пыль. Что им делать? — На детонаторе таймер есть? — ударив кулаком обшивку вагона, постарался перекричать их Салли, заглядывая в щель через ряды рук в надежде разглядеть хоть что-то в темноте. — Да! Осталось десять минут! — Вылезайте по-одному, живо! — Нетейам обернулся к своим воинам, затем настороженно оглядел лес и небо. Звуки борьбы продолжали доноситься до них издалека. Хорошо. Если их главной проблемой будет активированный детонатор, то с этим есть шансы, всё, что им нужно — это время. Они будут обречены, как только прибудет подмога Небесных людей. — Следите за периметром. Нетейам стал отсчитывать про себя десять минут. Это были самые долгие и одновременно самые быстротечные секунды в его жизни. С каждым освобождённым пленником узел страха и облегчение стягивал внутренности в тугой жгут. Его тошнило от запаха крови и вони немытых, избитых тел, истощённо цеплявшихся за него. Одна секунда — один освобождённый. Их было двадцать. Нетейам молился, чтобы Тифну была цела в этом аду и услышала его. Когда последний пленник вывалился наружу, обессиленно упав в руки своих товарищей, град пуль и крики его воинов оглушили округу. Из дебрей леса к ним незаметно подобрались боевики и смогли взять их в кольцо, пока они были отвлечены освобождением На’ви. — Осторожно! — кричал Камун, спуская обойму винтовки, когда двое из их отряда легли замертво с пробитыми лбами. — Отстреливайтесь! Нетейам пригнулся, прикрывая голову он непрерывной дроби, рассёкшей кривую линию по обшивке вагона прямо над ним. Пленники повалились на землю следом, закрывая друг друга. Салли наказал им оставаться на месте и ползком добрался до Камуна, занявшего оборонительную позицию за перевозчиком. Отряд из десяти На’ви поредел до пяти. Выжившие отыскали укрытия и отстреливались из них, пока вражеский круг сужался. Они постепенно теснили их и приближались. — Сколько их? — выдохнул Салли, перезаряжая обойму, которую уже успел спустить, отражая атаку двух стрелков с юга. — Я насчитал двенадцать, — прорычал Камун, отчаянно пытаясь с помощью рации соединиться с отрядом вождя, чтобы сообщить о ловушке и запросить подкрепление. — Люди? — На’ви… — Камун осёкся и тут же поправил себя, брезгливо сплюнув под ноги. — Демоны. Те, что не нуждаются в штуке, которая переселяет их души. Нетейам кивнул и осторожно выглянул из укрытия. У них нет шансов. Боеприпасы скоро закончатся. Даже если удастся установить связь с отцом и позвать подмогу, они не успеют добраться до них. Бомба сработает быстрее. Их не рассчитывали брать в плен. Они собирались покончить с ними на месте. — Пленники были приманкой, — пробормотал Салли, пронзительно заглядывая в глаза Камуну. — Они не выпустят нас. Мужчина оскалился, раздражённо сорвав с шеи бесполезную рацию. Ещё один град пуль обрушился на корпус вагона, и им пришлось пригнуться, защищая головы от щепок, отлетевших от треснувших деревьев. — Сможем отбиться! — рявкнул Камун, перезаряжая винтовку и яростно отвечая на вражеский обстрел. — Их двенадцать, нас пять! — И что ты предлагаешь?! Сквозь гнев и адреналин проглядывало отчаяние. Камун уже знал, что прикажет Салли. В глубине души он понимал, что без жертв им не спастись. Лучше вызволить двадцать с лишним На’ви, чем погибнуть всем. — Ты и Цавке уведёте пленных, я с остальными прикрою вам отход. Его тон напомнил ему маму — жёсткий, не терпящий возражений. У него сжалось сердце при мысли о ней. Накануне вылазки они вместе отправились полетать ночью после патрулирования. Он всё время отставал, и её это очень смешило. Нетейам был рад, что не отказал ей тогда. Как будто чувствовал, что это будет последний их совместный полёт. — Детонатор сработает через три минуты! Нетейам кивнул. Он знал. Отсчёт по-прежнему вёлся в его голове. Две минуты и пятьдесят шесть секунд. Они погибнут либо от взрыва, либо от пуль. — Отходите влево, в сторону леса, — оставалась последняя обойма. Салли прижал холодный металл винтовки к груди. — Нетейам… Он отвернулся и обстрелял территорию, к которой присматривался всё это время. Там сидел снайпер, и этот ублюдок подстрелил трёх из их группы. Глухой крик раздался среди раскидистых ветвей. Салли не знал, убил ли он его, но надеялся, что ему нестерпимо больно. — Выполняй. Это было его последнее слово. Он решил остаться здесь и дать им шанс сбежать. Отстегнув собственную рацию от шеи и вытащив наушник, он протянул их Камуну. Тот взял приборы связи в свои дрожащие ладони без лишних пререканий. Нетейам хищно оглядывал полоску леса, выискивая позиции вражеских бойцов, когда отвлёкся на солнечный зайчик, плясавший на его лице. Юноша посмотрел вниз, на ожерелье, обёрнутое вокруг запястья. Оно замаралось его кровью из распоротого предплечья. Приносит удачу, да? Не в этот раз. Он надеялся, что она простит его. И поймёт. Тогда, в их первую ночь, он не обременил её ни вечной связью с собой, ни возможными последствиями их близости. Она будет свободна и проживёт хорошую, долгую жизнь. Пусть даже с кем-то другим. — Постой, Камун, — хрипло позвал Нетейам, развязывая шнурки ожерелья и протягивая его другу. — Отдай это Танхи. — Брат… Сожаление в его голосе было прогорклым ядом в сердце. Нетейам склонил голову, пряча слезу за завесой кос, она робко пробежалась по щеке, разрезая чистую дорожку сквозь грязь и копоть, а потом смешалась с потом и сорвалась с подбородка. Эйва, он не хотел умирать… только не сейчас… Он хотел вернуться к Танхи, к своей семье, хотел пойти на следующей неделе с Ло’аком на охоту, ему нужно было доделать новое седло для Тифну, и у мамы скоро будет день рождения, а у него не готов подарок… Он столько всего не успел… Он не хотел умирать. Камун не решался брать ожерелье, и Нетейам насилу вложил его в ладонь мужчины, стискивая в зубах внутреннюю мякоть щеки до крови, чтобы привести себя в чувства и не заплакать. — Пожалуйста, — он сжал его пальцы на тёплом, испачканном камне. — Сделаешь? Камун смотрел ещё с секунду, затем взял себя в руки и, задушив печаль и скорбь, твёрдо кивнул, повязав шнурки на своё запястье. — Сделаю. — Хорошо, — Салли с облегчением выдохнул и благодарно сжал его плечо, после чего оттолкнул. — Двинетесь по моему сигналу. Последняя обойма была потрачена на прикрытие двадцати двух На’ви. Камун кликнул Цавке, передав ей приказ, и они шустро ринулись к пленникам, толкая их в направлении леса, пока дорога была чиста. По расчётам Нетейама бомба сработает через минуту. Напор врагов не ослабевал. Салли нахмурился: их ведь тоже заденет… Он огляделся, как во сне, не понимая, что происходит. Острое чувство, что Нетейам что-то упускает, было как заноза под ногтем — назойливая и раздражающая. — Что-то не так, — выдохнул Салли, судорожно переводя взгляд с леса на пустой вагон. Паника и страх захлестнули его, как волна в прилив, утягивая с головой. — Чего? — откликнулся Нейту, отражавший атаку слева. У него закончились пули, и он из последний сил отбивался одними стрелами. — Что-то не так! — рявкнул Нетейам, ища глазами удаляющиеся спины освобождённых, которые уже почти затерялись среди деревьев. — Позиции демонов слишком близко, при активации детонатора они окажутся в эпицентре, как и мы! Осознание будто рухнуло с тяжестью всех парящих гор. Салли на миг оглох, слыша только собственное дыхание, стук сердца и последние секунды, истёкшие на детонаторе. — Бомба не здесь… Это была ловуш… Нетейам успел увидеть, как все двадцать пленников, в которых и вшили взрывчатку, вместе с двумя его друзьями разорвало в клочья, прежде чем взрывная волна стеной огня поглотила его. Он горел заживо и чувствовал каждое мгновение этой пытки до последней подробности. Боль и жар разъедали ему лицо до кости и дальше, проникая внутрь. Тело тлело изнутри, ошпаренное раскалённым воздухом, объявшим его внутренности. Он горел, вспахивая собой землю, дробя череп о встречные камни и захлёбываясь кровью из перемолотого в мясо лица. Очередное столкновение с развороченной до основания мощным взрывом землёй было для него последним. Блаженная пустота поглотила боль, нестерпимый жар и его самого. Он видел как во тьме тонуло чьё-то лицо. Шрам над губой… веснушек как звёзд — не счесть… Оно стремительно таяло, как ночное небо в свете зари, расплываясь и исчезая, и скоро он уже не мог вспомнить черты этого лица, кому оно принадлежало и было ли оно вообще. Он слышал голоса, глухие и неразборчивые, словно кто-то говорил с ним через толщу воды. …он? …лицо всё разворочено, не разобрать… выродок Джейка Салли… рожу ублюдка даже в таком месиве ни с кем не спутаю…жив хоть? …берём его и на базу… Голоса становились тише, растворяясь в пустоте, которая смывала их, как следы на песке после прилива, пока не остался только чистый, ничем не запятнанный лист. Скоро он уже не мог вспомнить и сказать, кем был сам. Осталась пустота и его безымянная, тонущая в забвении оболочка.