Глава VIII. О потерянных и найденных

Всё пошло не так в тот миг, когда первый всадник рухнул на взлётную площадку, дрожа от ран и глубоких ожогов, и сообщил, что вылазка превратилась в бойню. Он успел передать приказ вождя немедленно быть готовыми к возможному вторжению, прежде чем упал с седла в руки соклановцев и весь путь до лазарета бредил, бормоча о гигантском огне и демонах, выходящих из него. Это был первый На’ви в веренице сотен тел, которые прошли через руки Танхи в тот вечер. Когда его внесли к ней, она почувствовала, как подкосились ноги, но твёрдая рука тсахик удержала её от падения. Они ничего не могли понять из его бессмысленного лепета и просто усыпили, потому что он отказался подпускать их к себе, дурея от боли в сгоревших участках кожи. Тан не находила себе места: у неё всё валилось из рук, она пропускала мимо ушей разговоры людей и На’ви, в спешке готовящих места для новых раненых. Она даже предприняла попытку сбежать и пробраться к людским шатрам, где сидели связисты и точно знали о происходящем, но Мо’ат поймала её раньше, чем Тан успела сделать хотя бы шаг. — Прошу тебя, не делай глупостей, Танхи, — тсахик увлекла её за собой, подальше от выхода вглубь лазарета, крепко сжав ей плечо. — Твои страхи напрасны, он вернётся, вот увидишь. Здесь ты нужнее. — Да, вы правы, — неуверенно отозвалась Тан, но всё ещё бросала взгляды в сторону выхода. Она вернулась к своим обязанностям, подготавливая места для прибывших и все имеющиеся инструменты и приборы, подключая каждого, кто мог выносить вид крови и накладывать элементарные повязки. А потом в один момент вяло текущее, напряжённое ожидание вспыхнуло, как промасленный фитиль от искры. Посланник сказал, что поле боя превратилось в ад, но ад прибыл в их поселение на крыльях икранов, несущих горе и плач их племени. Тела. Тела-тела-тела-тела, мёртвые, живые, искалеченные, стонущие, кричащие, в крови, без конечностей, в сознании и без сознания. Огромный клубок нескончаемых раненых тел, которые разрывали её между собой. Танхи не думала, перестала чувствовать и видеть что-то, кроме тела, которое нужно зашить, или перевязать, или привести в себя, или закрыть ему остекленевшие глаза. Если не думать, то мысли о Нетейаме не будут доводить её до ужаса от отсутствующих от него вестей. Никто из тех, кто в состоянии был говорить, даже не заикался о нем, и с каждой пройденной секундой, проведённой в неизвестности, паника привычно поднимала свою голову, чувствуя запах её страха. Танхи запрещала себе чувствовать. Если бы можно было обезболить эмоции, как раны её соклановцев, она бы сделала за раз десяток инъекций. Тан выскоблила себя изнутри до стерильной чистоты и бесчувственного холода, словно провела бритвой по венам. Она лишь орудие, предмет в руках своих навыков, которые сейчас нужнее всего. Её единственным утешением и последней ниткой, связывающей рассудок воедино, была мысль, что если Нетейама здесь нет, значит это хорошо, ему не нужна помощь. Он в порядке. — Место освободите! Все присутствующие вздрогнули от вопля, больше похожего на звериный рёв. Связки На’ви не могут издавать такие звуки, которые заставляли кровь в жилах леденеть. В шатёр ввалилось несколько мужчин, которые тащили что-то извивающееся и издающее эти нечеловеческие крики. Было столько крови, что не получалось разобрать, где голова, а где конечности, пока его не уложили на носилки. Кто-то выбежал на улицу, заткнув ладонью рот, чтобы не выблевать прямо здесь. На’ви… его тело или то, что осталось от него, дёргалось в судорогах, выгибаясь в позвоночнике до ощутимого хруста. Одна из его ног до колена была раздроблена до состояния перетёртого мяса с осколками костей, а второй не было вовсе. Культю перевязали как могли выше рваного среза, перекрывая поток крови, но мышцы и жилы в ней сокращались от судорог, словно пытались пошевелить конечностью, которой уже не было. Он так кричал, что они не слышали друг друга, когда пытались отдать распоряжение. Мегги, человеческий медик и полевой хирург, учивший Танхи базовым вещам в оказании первой помощи в экстренных ситуациях, растолкала их в стороны, осматривая дёргающиеся покалеченные ноги. — Придётся ампутировать, — решения Мегги никогда не обсуждались, какими бы радикальными ни были. Её бескомпромиссность и знание дела спасли слишком много жизней, чтобы кто-то посмел ей перечить. — Как? И вторую? — выдохнул Тарсем, который был одним из тех, кто притащил сюда этого бедолагу. — И вторую, — Мегги бегала по лазарету, подгребая к лежанке приборы, которые использовала для наркоза. — Кость настолько повреждена, что её никак не собрать в наших условиях. Лучше держите его крепче и не задавайте глупых вопросов. Мужчины вцепились в извивающееся тело со всех сторон, обездвиживая и припечатывая к лежанке, пока Мегги вводила в его вену препарат, отправляя его в глубокую отключку за несколько секунд. Он обмяк, задрав голову, его рот так и остался распахнутым в крике. На’ви боязливо отстранились, ожидая каждую секунду, что их товарищ придёт в себя и снова начнёт надрываться. — Танхи, ты будешь помогать. Тан сморгнула оцепенение, смиренно кивая женщине, которая уже пыталась установить ему в горло дыхательную трубку. Она следила за показателями давления и сердцебиения на приборах, пока Мегги готовила мягкие ткани к ампутации, формируя лоскуты для создания будущей культи, а после начала сшивать сосуды. Когда женщина стала пилить кость, Танхи помогала избавляться от излишков уже бесполезных фрагментов голени, игнорируя стойкий запах паленого мяса и пыль от костей, оседающую в носоглотке даже через маску. Хрип рашпиля, обтачивающего острые края остатков голени, держал неуместные тревоги в узде, не позволяя думать о лишнем и отвлекаться от обязанностей. Спустя два часа Танхи сшивала ткани, образуя культю, пока Мегги работала с огрызком бедра второй ноги, которую разорвало взрывом, по словам Тарсема. Она работала методично, аккуратно и быстро, как её учили, и ни единая мышца не дрогнула в ней. Если бы не этот железный самоконтроль, Танхи уже билась бы в истерике, потому что ни Нетейама, ни других Салли не было два часа. Раненые цепочкой текли через лазарет, но среди сотен лиц ни одного нужного. Когда Мегги, закончив накладывать повязку на культю, отдала ей распоряжение сделать бедолаге переливание и ушла к другим нуждающимся, Танхи накинулась на Тарсема с вопросами, краем глаза следя за входом на случай, если кто-то из Салли появится. — Что с вождём, Тарсем? — спросила Тан, устанавливая капельницу с донорской кровью побледневшему от обильного кровотечения На’ви. Возможно, ей не следовало спрашивать сейчас, когда любая новость о Нетейаме, хорошая или плохая, выбьет её из колеи, но несколько часов пустых ожиданий и напряжения на грани обморока довели её до отчаяния. Ей нужна любая информация о нём, иначе она сойдёт с ума. Мужчина устало тёр грязное, вспотевшее лицо, привалившись к балке, пока ему зашивали рваную рану на спине. Как он с ней умудрился тащить на себе ещё и чужое тело — загадка. — Он и Ло’ак с несколькими уцелевшими ищут выживших и мёртвых. — А Нетейам? Тарсем промолчал, смущённо опустив голову, отказываясь смотреть в её ожидающие, умоляющие глаза. Волна оцепенения хлынула из запнувшегося в своём неровном ритме сердца и пронеслась импульсом по всему телу. — Я его не видел. Танхи сжала внутреннюю сторону щеки в зубах до крови, сдерживая поток слёз и позорный всхлип. Она кивнула, отворачиваясь, чтобы спрятать повлажневшие глаза от чужого внимания, принявшись неловко поправлять и так идеально установленную капельницу. — Он был не с нами, — отозвался Ралу, услышавший краем уха их разговор. — Его группа была в другой части леса. Это знание не внушало никакой надежды и спокойствия, но Танхи всё равно поблагодарила его. Возможно, он тоже искал раненых и выживших. Территория была огромной, судя по рассказам вернувшихся воинов, а поиски скорее всего начали поздно, ожидая отступления Небесных людей. Сколько же было жертв, если тела всё ещё искали, а лазарет уже был переполнен настолько, что пострадавших укладывали даже на улице? Она боялась думать о реальном числе потерь, которое нанесёт им непоправимый урон. Они остались беззащитны перед лицом врага, который сегодня лишил их рук, способных давать отпор. — Делай свою работу, девочка, не отвлекайся, — сверху нависла Мо’ат, ласково проводя ладонью по её макушке. — В тебе нуждаются. Танхи не успела ответить или хотя бы кивнуть. За стенами шатра поднялась суета, голоса На’ви и людей перемешались в громкие возгласы, перебиваемые знакомым хлопаньем крыльев. Она узнала звонкий клёкот икрана вождя и подскочила на ноги, потерянно глядя на свою наставницу, застывшую и побледневшую. Она покачнулась, успев опереться на ученицу, которая вовремя подлезла ей под руку и осторожно помогла сесть. — Что случилось… Пронзительный, надрывный крик по ту сторону был ей ответом. Кричала Нейтири. Танхи никогда не видела, как она плачет, но узнала её безошибочно. Оцепеневшая тсахик была живым подтверждением её догадок. Земля бугрилась и выскальзывала из-под ног, когда Танхи, выпутавшись из хватки Мо’ат, побрела к выходу, расталкивая людей, На’ви, койки, приборы — всё, что попадалось на пути. У неё в ушах стоял только этот душераздирающий крик, который был её страшной путеводной звездой в накатывающем волнами забвении. Ей хотелось дать себе волю и рухнуть без чувств, чтобы будущее на настигло её, чтобы не пришлось переживать то, что поджидало за безопасными стенами лазарета, провонявшего кровью и смертью, но ноги, её упрямые, сильные ноги, тащили безвольное тело вперёд, навстречу кошмарам, мучившим её столько лет. Вопль Нейтири разносился над мёртвым лагерем, как заунывная песнь. Её протяжные, низкие крики могли бы дробить камни, горы, саму землю, могли бы обрушить небеса — столько в них было скорби. Одна несчастная душа не может вмещать в себе так много, но душа матери, потерявшей ребёнка, — бездонная пропасть неутихающей боли. У Танхи подогнулись колени, и она привалилась плечом к кому-то, лица было даже не разобрать. Её держали, пока плач и стенания женщины отнимали опору у неё из-под ног. Ей не дойти до них. Она рухнет без чувств, как только отпустит сердобольного соклановца, который служил ей тихой, терпеливой поддержкой, не позволявшей осесть на землю. Удушающий комок медленно подкрадывался к горлу, разбухая колючим терновником вокруг лёгких, трахеи, глотки, которые она драла в мясо. Тан могла поклясться, что чувствовала привкус крови, его запах, густоту, тошнотворность. Или это несло от всех раненых, которые прошли через её руки, чьим запахом наполнился весь лагерь и она сама. «Только бы не он…» — ужас и мерзость этой мысли поразили её так же молниеносно, как она ужалила её в сердце, отравив ядом стыда и отвращения к самой себе. Рыдания подкатили к горлу, и подавленный всхлип прорвался через барьер вгрызавшихся в мякоть губ зубов, прокусивших до крови. «Тебе бы было легче, если бы это был Ло’ак или Джейк?» Шрамы на запястьях и бёдрах начали зудеть и ныть, взывая к наказанию и боли за малодушный, едкий шёпот эгоизма, глумившийся над ней, выжигавший искушающие вопросы на подкорке мозга. С ней кто-то говорил, а она не слышала, борясь с желанием схватить первое, что попадётся под руку, и исполосовать себя до такого состояния, чтобы плоть больше никогда не зажила и осталась напоминанием её гнилостной сущности. Танхи нашла в себе силы опереться на собственные ноги и идти дальше, насилуя себя ужасом происходящего и страхом не вынести этого. Трусливый голос в голове пищал и молил развернуться и бежать. Если она не видит чего-то, то оно не существует. Это легко — сбежать. Может быть, на озеро? Тан подождёт его там. Он вернётся, раз обещал… — Танхи, не нужно… — Тан удивлённо посмотрела вниз на перекрывшего путь мальчика так, словно видела его впервые. Он почему-то заметно напрягся, с опаской вглядываясь в её лицо. — Не смотри… Звуки вокруг неё исчезли. А может быть она просто оглохла и на второе ухо? Танхи смотрела на… на Паука? Да, да, это он… Паук. Забавный, маленький человек, приставучий хвост Салли. Он часто её смешил своим отчаянным желанием быть похожим на На’ви. Забавный, маленький человек… Почему ей было не смешно сейчас, когда он стоял перед ней, глупо вымазанный в синей краске? — Уйди с дороги. Он вздрогнул и побледнел, невольно отступив на шаг назад. Её голос не принадлежал ей, как и жестокая тяга смести его тщедушное тело со своего пути, даже если он переломает себе все кости. Танхи прожигала его взглядом, но он не смел встречать его прямо, уставившись на её подбородок. — Уйди. С дороги. Оскал исказил черты её лица до неузнаваемости. Вместо привычного голоса — шипение, пропитанное ненавистью к его человеческой сущности, к причине её страданий и боли, к корню её безумия, которое съедало душу на протяжении многих лет. Эйва свидетель, последняя капля здравомыслия и осознания его невиновности останавливали Танхи от той границы, перейдя которую, она разорвёт его на части, и никто не посмеет её остановить. Паук понуро опустил голову и отошёл в сторону. Танхи, не удостоив его больше ни единым взглядом, пронеслась мимо, влетев в палатку. Первое, что бросилось в глаза, стонущая в помешательстве Нейтири, окружённая облепившими её девочками. Кири так крепко цеплялась за плечи матери, словно, если отпустит, она что-то с собой сделает или растворится в собственном горе, оставив лишь тень себя. Её безжизненные глаза не замечали ни дочерей, ни её — никого. Они смотрели в пустоту противоположной стены, похороненные в воспоминаниях далёких и безвозвратно ушедших дней. Её несмолкающий плач потерял смысл, став лишь сопровождением безумия, в которое она погружалась подле мёртвого тела. Только Тук посмотрела на Танхи, и её огромные, по-детски нежные глаза, чудом не искалеченные войной, наполнились крупными слезами. Она зарылась лицом в грудь матери, молчаливо взывая к ней, словно её боль поможет ей вернуться из дебрей собственного рассудка. Потом она заметила Ло’ака и Джейка. Их искалеченные тела и лица истекали кровью из мелких ссадин и глубоких ран, обсыпавших перепачканную грязью и копотью кожу сверху до низу. Оло’эйктан прижимал сына к груди, уткнувшись лбом в его макушку, да так и застыл в этой позе, не шевелясь и не дыша. Каменный истукан, плачущий живыми слезами. И подле них… у их ног… Тан сглотнула тошноту, подкатившую к горлу. Разве может простое, толстое покрывало вызывать столько трепета и ужаса? И почему столько крови, пропитавшей даже такую плотную вязку? Она сделала один неуверенный шаг вперёд, ближе к этой лежанке, одиноко ютившейся в центре. Такая маленькая… Почему она такая маленькая? Внезапная сила в ногах заставляла продвигаться вперёд. Всё живое и неживое, что находилось в помещении, поблекло и исчезло с поля зрения, кроме пропитанной кровью лежанки. Тан опустилась на колени возле неё и потянулась к покрывалу. Её руки так дрожали, что она не могла удержать в пальцах краешек ткани. — Там ничего не разобрать, милая… — тёплые ладони Джейка накрыли её запястья, и собственный холод конечностей обжёг её до костей. Его беззлобный шёпот и сочувствующий взгляд были для неё хуже ножа промеж рёбер. Минуту назад она бы предпочла его смерть, если бы это означало, что они все плачут не по Нетейаму. Тан скорее вырвала бы глаза, чем осмелилась взглянуть на вождя и принять его всеобъемлющую доброту, которую он каким-то чудом всё-таки отыскал в своей искалеченной душе. Она судорожно закивала, слизывая дрожь с ледяных губ. — Я хочу посмотреть. Несмотря на слабость и странную тесноту в груди, Танхи была непреклонна. Она не поверит, пока не увидит своими глазами его… его тело или то, что от него осталось. Почему же столько крови?! После секундных колебаний, наполненных всхлипами девочек и сорванными, надрывными поскуливаниями Нейтири, Джейк сдался и отпустил её, вместо этого сжав острое плечо своей огромной, сухой ладонью. Так бы, наверное, ощущался для тонущего в бурном речном течении надёжный камень, служащий опорой в клокочущих, талых водах. Для неё это ощущалось приговором и отсутствием надежды. Тан потянула покрывало. Из-под него вывалилось что-то… Кусок мяса? Нет, нет, это не мясо. Рука. То, что осталось от руки, обглоданной пламенем и изорванной осколками. Обугленные мышцы под лопнувшей, почерневшей кожей истекали засохшей сукровицей и кровью. От него ещё исходил неестественный жар и запах палёной плоти и костей, который врезался в эту секунду в её память намертво. Она будет помнить эту вонь до самой смерти и даже после неё, она будет чувствовать её на онемевшем языке, на пальцах, прикасавшихся к пропахшей тряпке, в носу, вдохнувшему пепел чужих останков, внутри себя, вобрав образ этого огрызка кисти, уничтоженной пламенем. А потом из-под ткани показался обугленный череп и развороченная в клочья дыра вместо лица, от которого осталась только нижняя челюсть, неестественно отвисшая на основание переломанной шеи, и Танхи вырвало желчью и проглоченной из прокушенной щеки кровью. Джейк торопливо вернул покрывало на место, пряча от невидящих глаз жены изуродованное тело, пока Тан вытирала трясущейся рукой мокрый подбородок и пыталась не дышать. Слёзы и пот текли по её лицу солёными дорожками, раздражая ранки на треснувших губах. Это хорошо. Боль нужна. Боль заземляет. — Почему вы решили, что это он? — вопрос вырвался неожиданно спокойным, требовательным тоном; таким же она говорила в лазарете, когда натягивала личину целителя, обязанного быть лишённым эмоций и эмпатии. Даже если своими словами она причиняла им всем боль, растравливая их смирение и принятие ядовитыми корнями сомнений, ей было плевать. Сомнения всегда дают ложную надежду. А ложная надежда всегда бьёт больнее любого ожидаемого горя, простого и понятного в своей предсказуемости. Она должна знать. — Почему вы… Кто-то грубо дёрнул её за плечо, и перед взором Танхи возникло раздражённое, распухшее от высохших слёз лицо Ло’ака. Он жевал губы, явно намереваясь высказать ей что-то нелицеприятное. Тан понимала. Она заслужила. У неё не было права так травить им души, вынуждая проживать момент осознания невосполнимой потери, вынуждая облачать в слова боль, которая не поддавалась осмыслению даже на чувственном уровне. Такое никак нельзя было принять. — У него было это, — Ло протянул к ней раскрытую ладонь, не сводя пылающих гневом и горем глаз с её очерствевшего лица. — Чудом уцелел. Он сжимал его в ладони. Её сердце сжалось до размеров зелёного камушка, треснувшего посередине тонкой паутиной, как узором. Он тускло смотрел на неё из грязной руки Ло’ака, перепачканный кровью и сажей. Чудом уцелел… Нетейам не врал, камень правда счастливый: уцелел там, где целое тело На’ви сгорело до состояния пережёванной груды мяса. Тан засмеялась и взяла его в руки. Он был тёплый и больше не идеально гладкий: изъян в виде трещин останется на его поверхности навсегда как напоминание, что он счастливый. — Нет, — хихикнула Тан и снова взглянула на Ло’ака. Его глаза вновь наполнились слезами, нижняя губа судорожно тряслась в рыданиях. Она ободряюще стёрла одну сбежавшую слезинку с его щеки и покачала головой. Почему-то собственное лицо тоже было мокрым. Она ведь стёрла все следы… — Нет-нет-нет-нет! Я могу… я могу помочь, я… — Танхи скинула его руки и подползла ближе к лежанке, откидывая в сторону покрывало. Позади раздались возгласы, кто-то закричал. Плевать. Она сможет. Она только что вытащила пулю из На’ви, который был в шаге от смерти от кровопотери. Она сможет, она училась для этого, она калечила себя для этого, чтобы однажды спасти ему жизнь. — Я что-нибудь придумаю, его сердце… я заставлю его работать… Клетка из рёбер хрустнула и промялась, когда она надавила на грудь, утопая в липкой крови. Осколки, раздробившие каркас грудины и глубоко засевшие в мышцах, вонзились острыми гранями в мякоть её ладоней, оставляя глубокие, рваные раны, к которым тонким слоем прилипли ошмётки его отслаивающейся кожи. Плевать. — Танхи… Она надавила снова, надеясь нащупать биение сердца. У него очень сильное сердце. Его гулкие, мощные толчки отпечатались на её щеках, пока она проводила ночи, засыпая на его груди. — Он не умер. Конечно, не умер! Он же обещал. Вот! Вот, под рукой что-то задрожало, ещё одно ребро хрустнуло! Его сердце, оно брызнуло каплями крови на её лицо, откликаясь на зов. Он не мог её бросить. — Тан… Что-то застилало ей зрение, Танхи едва разбирала, где чужая застывшая, пробитая грудина, а где её собственные руки, слившиеся цветом с останками тела. Теснота в её груди теперь поднялась к горлу, сжимая её осязаемой рукой, пока не пришлось хватать пропахший сгоревшей плотью воздух ртом, чувствуя вкус пепла и протухшей крови в глотке. — Он не мог умереть! Её дёргали и отводили назад, пока она отбивалась, цепляясь за половину руки, оторванной до локтевого сустава, и тянулась к его груди, к месту, где должно было биться сердце, припадая к нему щекой. Может, так она услышит… Он любил, когда она вот так клала голову на него, и перебирал её волосы, гладил лицо и пересчитывал веснушки. —Блять, перестань, хватит, ты пугаешь Тук! Ничего не отдавалось ровным, уверенным биением. Там была пустота и холод разорвавших его сердце осколков. — Нет! Крик оглушил её, пронзив даже ущербное, бесполезное ухо. Собственные слёзы, брызги крови на лице и его безжизненная, изуродованная грудь под головой внезапно рухнули на неё чудовищным осознанием, будто кто-то внезапно зажёг огонь в кромешной темноте, и все кошмары из снов оказались с ней в одном помещении, скалясь на её рыдания оторванной челюстью и дырой вместо лица. Её резко дёрнули назад и стали грубо трясти за плечи, пока она билась в агонии, не слыша никого за собственными криками. Острая, жалящая боль, расплывающаяся горячим пятном на щеке и ухе, пробилась через стену, как глухой стук по ту сторону. Боль. Боль это хорошо. Она отрезвляет. Внезапно мир вокруг обрёл звуки и цвета. Пара полыхающих страхом и паникой глаз жалобно и умоляюще вглядывались в её в поисках проседающего под напором рассудка. Она не выдержит столько, сколько бы пощёчин не давал ей Ло’ак в попытке привести её в чувства. Никто не выдержит, ни единая живая душа, способная чувствовать. От её души уже не осталось даже следа: она растеклась таким же мёртвым месивом на его груди, в которой не билось сердце. — Снатанхи! — рявкнул Ло’ак, притягивая её вплотную, чтобы кроме него ничего больше не попадало в поле зрения. Его тяжёлое, влажное дыхание жаром оседало на её лице и раздражало припекающую от пощёчины щёку. — Его больше нет. Слышишь? Сердце не бьётся, ты не заставишь его работать. Танхи смотрела на него с надеждой, чувствуя себя вновь шестилетним ребёнком, которого мама уверяла, утирая слёзы, что палулукан не мог подобраться к деревне и не стал бы её искать. Она ждала, что Ло’ак ухмыльнётся как обычно, скажет что-то глупое и вредное и пожалуется, что Нетейам снова был душной, занудной задницей, бегающей за ним, как сумасшедшая па’ли за своим детёнышем. Она ждала, что он войдёт к ним прямо сейчас весь израненный как всегда и жутко измотанный, но живой и целый. Однако Ло молчал, выглядя таким же растерянным, напуганным мальчиком, а Нетейам не входил. Он лежал подле них без ног, оторванных но середины бёдер, из которых торчало два обломка бедренных костей, и с застывшим навсегда сердцем, чей отголосок сохранится только у неё в памяти. — Иди сюда, — прошептал Ло’ак, притягивая её голову к своему плечу, когда слёзы крупными бусинами размыли разводы крови на её окоченевшем, как маска, лице с застывшим выражением неверия и растерянности. — Не смотри больше. Его пальцы крепко держали затылок Тан, не позволяя ей вновь отвернуться. Смрад сгоревшей плоти вытеснил родной запах Ло’ака: пепел, пот, ветер и кровь. Он пах жизнью в этой обители смерти, и это живое тепло его трясущегося в безмолвных рыданиях тела разбило её закостеневшую маску оцепенения. Танхи заплакала, так громко и надрывно, срывая голос до хрипов и сцеживая боль из этих ран, как яд, которым снова упивалась, и снова выдавливала, сгорая в бесконечной веренице агонии, как тело Нетейама горело в огне. Тебе было так же больно, как и мне, ma fkeu tsamsiyu? Тан надеялась, что он умер сразу и не почувствовал всего, не мучился. — Прости, — прошептал Ло’ак, срываясь на всхлипы, и зарылся лицом в её волосы. — Прости, что я… не вернул его… Комок в горле, ошибочно принятый за застрявшие рыдания, вдруг скрутил дыхательные пути в судороге. Танхи поперхнулась воздухом, испуганно схватившись за шею и широко открыв рот. Сколько бы попыток она ни делала, воздух не достигал сокращающихся лёгких, вхолостую бьющихся о клетку рёбер. Начинается… — Ло’ак… — прохрипела Тан, отталкивая его за плечи и сжав его запястье в мёртвой хватке до хруста костей. — Л-ло’ак… Чёрные точки плясали перед глазами вместо его лица, когда он склонился к ней, осторожно взяв за плечи. — Что? Что такое? Тан билась в судороге, вонзая ногти в горло, словно могла разорвать его и пустить спасительный глоток воздуха в зияющую дыру. Частота вдохов усиливалась, поднявшись до такого уровня, что окаменевшая грудь больше не поддавалась, сдавив иссыхающие лёгкие. — Дышать… не могу дышать… не… Ло’ак встрепенулся и выругался под нос. Слева от себя Танхи видела Джейка, поддерживающего её спину, он не позволит ей рухнуть на землю, когда наступит обморок от гипервентиляции лёгких, как назвал это Норм. Её разбухшее сердце колотилось в горле с такой силой, что каждым толчком рассыпало слабость и боль по всему телу, начиная от грудины. — Кири, она не может дышать! — рявкнул Ло’ак, и его сестра в доли секунды появилась по правую руку от неё, словно всё это время была там. Кири нежно взяла её лицо в ладони, пытаясь заглянуть в глаза, но Тан не контролировала даже их. Её тело ей не принадлежало, отданное на растерзание изощрённости собственного сознания, справляющегося с болью и травмой так, как оно привыкло. — Танхи… Единственное, что видела Танхи, это свои руки, выпачканные кровью. Его кровью. Почему у меня на руках его кровь? Ладони затряслись, сжимаясь в кулаки с такой силой, что ногти впились в глубокие раны от осколков. Тан заскулила, не в силах закричать, и накренилась в сторону, когда головокружение ударило по ней, как камень, прилетевший в голову: хлёстко и тяжело. Ло’ак поймал её и, проследив за взглядом, который в ужасе таращился на руки с кусочками прилипшей, мёртвой кожи, схватил её за кисти и стал судорожно оттирать засохшие разводы крови. — Вот, вот, видишь? — бормотал Салли, а у самого голос срывался от слёз, которые он проливал на их сцепленные ладони. — Всё чисто, крови нет. Она была теперь и на его руках, но он упорно уверял, что её нет, и Тан поверила. Она будет верить всему, что он скажет, если это означает, что стянутые в узел лёгкие и горло позволят ей вздохнуть. Тяжесть в груди, незаметно подкравшаяся ещё по дороге к палатке, теперь превратилась в острые, чередующиеся спазмы в области сердца. Танхи ахнула и сжалась в комочек, судорожно шаря ладонью по тяжёлому нагруднику. Он ощущался на ней как могильная плита, сдавливая ей органы и кости, прижимая её к земле, будто в ней было спасение. Теперь каждая безрезультатная попытка сделать вдох только усиливала спазмы в сердце, отдающиеся под лопаткой тупой, приглушённой болью. Если она решится глубоко вздохнуть, её сердце разорвётся от напряжения, — это ощущение было самым реальным из всего, что с ней происходило сейчас. — Мне больно… — прошептала Танхи, надеясь что сквозь шум её услышали, хрипы царапали пересохшее горло, словно в него впихнули горсть стекла. Ло’ак пытался заглянуть ей в лицо, отводя за спину волосы, но сделал только хуже, когда в поле зрения вновь оказалась эта проклятая лежанка. Из-под покрывала, как насмешка над её страданиями, выглядывала та самая рука, вывалившаяся ей под ноги. Она не отпускала её, не позволяла отвернуться или хотя бы закрыть глаза, насыщаясь её болью, словно она могла бы вернуть её к жизни. Это всё, что осталось от Нетейама, всё, что они будут оплакивать, а потом похоронят. Это будет её последним воспоминанием о нём: обугленная рука и мёртвая грудь под щекой. — Где болит? — умоляла её Кири, ласково водя ладонями по плечам и голове Танхи. — С-сердце… — Тан вцепилась в него ногтями, скребя через слои мышц и кожи, боясь, что в какой-то момент оно тоже замолкнет и останется мёртвым грузом в её живом теле. Безжизненным камнем, треснувшим под огнём и оставшимся целым, но никогда — цельным. Она похоронит его в изуродованной груди Нетейама, рядом с его сильным сердцем воина, чтобы он не был один в могиле, как был один в момент мучительной смерти. Кто-то схватили её за руки, когда под ногтями на разодранной груди выступила кровь. Ло’ак. Конечно, это Ло’ак. Такой добрый и хороший, её брат, её дорогой друг. Чью жизнь ты бы променяла на него, да? Её вопль, напитанный ненавистью и горем, полоснул по сдавленной грудине, едва не лишив чувств. Танхи вырвала руки с неожиданной силой и вцепилась в уже растравленные раны с ещё большей злостью, наказывая, калеча, унижая себя и свое тело, раз не могла добраться до мыслей и разорвать их на куски. От боли они замолкали, наслаждаясь и напитываясь мучениями, чтобы в следующий момент затишья снова ужалить её ещё больнее и глубже. — Не смотри туда, смотри на меня! — умолял Ло’ак, прижимая её к себе, будто в его объятиях её сбывшиеся кошмары отступят. Они, напротив, подбирались к ней ещё ближе, сгущаясь мраком и шепча, что она не достойна его доброты и сострадания. — Не закрывай глаза! — Ло’ак… — Танхи не могла договорить, умоляя его одним взглядом, чтобы он не отпускал её, не бросал на растерзание тьме, которая смыкала ей веки, словно она уже умерла. Она держалась за его руки, задыхаясь без воздуха и без своего сердца, оставшись пустой оболочкой с одними только живыми глазами. — Я с тобой, только дыши, — Ло’ак успел поймать её раньше, чем голова столкнулась с землёй. Он навис сверху, держа её крепко, пока она билась в судорогах, чувствуя, как лёгкие горят, задыхаясь в своей темнице без воздуха. — Танхи! Его голос становился всё тише, прикосновения — неосязаемыми, лицо утонуло в тенях, отгораживающих их друг от друга непроницаемой стеной. Если это был сон, то Тан надеялась, что больше не проснётся и тьма заберёт её туда, куда забрала Нетейама, отняв у неё. Ketsran tsengne nga kivä, kä oe tsatseng nìteng, ma txe’lan.

***

Он хотел убивать. Просто найти эту суку Ардмор и выпотрошить её. Чёртова карга подставила их, а Майлз Куоритч ненавидел быть чьей-то пешкой. Они не знали о взрывчатке. Предполагалось только выманить Джейка Салли с помощью заложников и по возможности ликвидировать или взять живым. Кто же знал, что он решит играть роль приманки, перетянув всё веселье на несколько километров от перевозчика, бросив его заботам кучки обезьян. Хотя он и не спорил с тем, что обманка Салли сработала: весь их конвой бросился за ним, сломя голову, как кобели за течной сукой. Добраться до основного отряда не было возможности, а привлечь их внимание атакой на подвернувшуюся свору, оприходовавшую вагон с пленниками, было экстренным решением. Куоритч понятия не имел, что у них не было в запасе столько времени, которое позволило бы удерживать обстрелом десяток местных аборигенов до прилёта их главной цели. Бомба взорвалась раньше, и теперь, вместо головы Джейка Салли, у него восемь раненных бойцов и один полуживой, обгоревший пацан, захваченный как утешительный приз, раз не удалось достать его папашу. Ардмор обещала ему выволочку за проваленную миссию, но это ей нужно трястись за свою задницу, потому что Куоритч не собирается спускать ей с рук частично ликвидированный отряд, вынужденный терять драгоценные месяцы на лечение и восстановление. Она сама ответит перед высшим руководством за порчу имущества в лице искусственно выведенных тел рекомов. К тому же, Майлз не считал задание провальным. По крайней мере у них есть один из главных лиц сопротивления. Не мамочка с папочкой, но тоже сойдёт. Полковник был уверен, в его голове будет не меньше ценной информации. Ему никогда не нравилась вонь в лазарете. Стерильный, дезинфицированный воздух обжигал слизистую его чувствительного носа даже через фильтрующую маску. Прежде чем войти в эту обитель чистоты, крови и острых предметов, он как можно глубже втянул пандорский воздух в свои лёгкие, больше не приспособленные к земному кислороду. Медблок встретил его ярким, искусственным светом, гудящей от оборудования тишиной и привычным запахом антисептиков. Ему пришлось быть предельно осторожным, чтобы ничего не задеть в этом помещении, где всё вплоть до уровня потолков было предназначено исключительно для людей, пока он пробирался вглубь помещения в поисках хоть одной живой души. Когда они вернулись на базу едва живые и предельно потрепанные, первое, что сделал Куоритч, который остался одним из немногих, кто способен был тащить на себе ещё кого-то, сбагрил тушу истекающего кровью мальца у порога этой операционной, рявкнув стайке человечков в белых, чистеньких халатах реанимировать его, после чего вместе с отрядом отправился проконтролировать оказание первой помощи своим ребятам. Ардмор надрывалась по связи, требуя явиться немедленно ей на ковёр, но Майлз игнорировал раздражающе спокойный, властный тон, а потом и вовсе вырубил рацию, швырнув её в угол и едва не задев чью-то человеческую башку. Он придёт к ней только на своих условиях, когда закончит свои дела и убедится, что никому из его группы не грозит смерть. Они могут сдохнуть только по его приказу и разрешению и никак иначе. Многие отделались лёгкими ожогами, которые не шли ни в какое сравнение с тем, что случилось с телом Салли, которому не повезло оказаться близко к эпицентру взрыва. Гораздо большую опасность представляли ранения от пуль или шрапнели. Джа, которого метко подстрелил их нынешний пленник, едва не истёк кровью по дороге на базу и вырубился уже на подходе к ней. Уэйнфлиту пришлось тащить его на своём горбу с торчащей из бедра стрелой. Остальных либо крепко приложило о землю до травмированных конечностей, либо задело стрелами аборигенов. Как ему сказали медики, восстановление потребует не меньше трёх месяцев. Три сраных месяца впустую потраченного времени. За этот период чаша весов может склониться в любую сторону, Джейк Салли может привлечь ещё союзников и продолжит рейды на их транспортники и базы либо заляжет на дно, зализывая раны после сегодняшнего фиаско. У них были огромные потери — Майлз был в этом уверен. Следующий его шаг — русская рулетка. Если его пацан выживет, возможно, получится приманить их всем племенем, и для этого вновь придётся подсунуть липовую информацию их доносчику. Вычислить наличие крысы в их рядах было не сложно, но Майлз так и не понял, кто именно это был. Он пустил слух о пленниках навскидку, ни на что не надеясь, и не прогадал. Теперь у него в запасе больше времени найти предателя и заставить его играть по их правилам. Куоритч решил заняться этим сразу же, как избавится от неизбежной выволочки Ардмор и убедится, что отребье Салли не подохло у них на базе. Иначе придётся выкуривать папашу и дикарку мать изувеченным трупом их выродка. — Вы кто такой и почему вошли сюда? Куоритч уставился под ноги на взъерошенную, маленькую даже для людского вида женщину лет сорока или чуть больше. Она стояла в грозной позе строгой учительницы, скрестив руки в окровавленных перчатках на груди, и смотрела на него исподлобья цепкими, чёрными глазами нетерпеливо и раздражённо. Майлз насмешливо оглядел её с ног до головы, делая вывод, что именно у этой гарпии придётся вытягивать ответы. Она явно была из того типа людей, которые плевали на субординацию, уверенные в собственной неприкосновенности только из-за наличия умных мозгов и своей незаменимости в их жёстких реалиях военного времени и стремительного освоения чужой планеты. Сейчас каждый кадр был на счету, и она это явно прекрасно знала. — Полковник Куоритч, мэм, — с плохо скрываемым пренебрежением представился Майлз, зеркаля её позу и нависая над ней всем своим внушительным ростом, насколько позволяли низкие для На’ви потолки. — Я явно не нуждаюсь в чьём-либо разрешении на посещение любого помещения в этом здании. Она едва заметно прищурилась на его высокомерный, угрожающий тон, но ни единый мускул на её строгом лице не дрогнул. — И что же вас привело сюда, полковник? — о, сколько яда она вложила в это «полковник», буквально выплюнула ему под ноги его звание, словно оно ей ни о чём не говорило. — Пришёл справиться о мальчишке На’ви, которого вам сюда приволокли несколько часов назад. Подох? Её и без того суровое лицо очерствело ещё сильнее. Она с минуту соображала, высчитывая шансы вышвырнуть его отсюда, но вскоре поняла, что вряд ли так легко отделается, не предоставив ответов. Майлз плевал на Ардмор, на эту выскочку ему плевать вдвойне. — Нет, — наконец, выдавила женщина, меняя уничижительный тон на деловой и усталый. Она развернулась и неспешно побрела вглубь операционной, уверенная, что он последует за ней. — У него тяжёлая черепно-мозговая, переломы, гематомы и серьёзные ожоги. Они подошли к оградительному, плотному стеклу, по ту сторону которого в закупоренной, медицинской капсуле с дыхательной трубкой для искусственной вентиляции лёгких валялось израненное тело мальчишки. Его грудь едва шевелилась, и, если бы не зоркие глаза Куоритча, уловившие трепыхание грудной клетки, можно было бы подумать, что он вовсе не дышал. Лицо, очищенное от грязи и крови, было настолько обескровленным, что синяя кожа стала почти пепельной. Даже уродские веснушки — честное слово, будто единороги наблевали блёстками, — еле подмигивали под искусственным освещением. Уцелела большая часть лица, несмотря на их изначальные опасение, что на его месте осталось месиво из мышц и костей, но всё же обширный ожог, осложнённый глубокими ранами от шрапнели и обломков, тянулся вверх от скулы, задевая глаз, ухо и половину головы вплоть до основания косы, которую чудом не подпалило, словно кто-то полоснул его огромным, раскалённым лезвием. Обгоревшая до мяса плоть уродливого сливового оттенка с отвратительными нарывами и кровящими рубцами растянулась на его плече, ползла вдоль руки, зияла пятном на рёбрах, разъела бок и бедро и, кажется, расплылась на половину спины, насколько мог судить Майлз, разглядывая его на таком расстоянии. Но рана на изуродованной стороне черепа была намного хуже. Ему как могли отстригли наполовину сгоревшие патлы, чтобы поколдовать над пробитой башкой, и теперь чёрные, обожжённые, слипшиеся от крови пряди безжизненно рассыпались на подушке, как мрачный ореол. Тошнотворное зрелище даже для повидавшего многое полковника. Майлз понятие не имел, кому молились эти синежопые обезьяны, но сегодня их божество, кто бы оно ни было, спасло Салли жизнь. — Глаз цел? — единственное, что пришло ему в голову, пока он вынужден был смотреть на обугленное, изувеченное, еле дышащее тело, в котором упрямо теплилась жизнь. Майлз невольно усмехнулся: живучий, как и отец. — Удивительно, но да, вполне реагирует, рефлексы в норме, — монотонно начала вещать вызубренную информацию доктор, сверяясь с планшетом, в котором в виде бесконечных таблиц и заметок отслеживалось состояние Салли. — Однако взрыв серьёзно задел веки, без осложнений не обойдётся. Точно скажу, когда он придёт в себя. — «Когда придет»? — Куоритч навострил уши, впиваясь в собеседницу хищными глазами. — То есть шанс есть? — Да, он весьма упорный, — кивнула женщина, устремив странно печальный, сочувствующий взгляд на цеплявшегося за жизнь на’вийского зверёныша. Куоритч поморщился, сдержав едкие комментарии относительно её неуместной сердобольности к местному отсталому мусору. Знал он одну рыжую сучку, которая также готова была жопу рвать за своих синих питомцев, и поплатилась за это. Воспоминания о прошлой — человеческой — жизни осели на его чёрством сердце неприятным осадком. — Но с головой у него явно будут проблемы. Дай Бог хоть говорить сможет. Майлз задумчиво потёр подбородок. То, что парень останется жив, уже несказанное везение. Но теперь потенциальные сведения от него будут под вопросом. На кой им контуженный, бесполезный инвалид, не способный ни говорить, ни думать? Разве что сгодится только в качестве разменной монеты: его никчёмная жизнь в обмен на жизни родителей. Полковник был уверен, что они согласятся на эту жертву. — Хотите сказать, что он останется овощем? — Нет, но МРТ показывает, что у него будут серьёзные провалы в памяти, — её пальцы запорхали над экраном планшета, выводя трёхмерное изображение его мозга со всех ракурсов. — Смотрите, вот эта область… — Насколько серьёзные? — бесцеремонно перебил Куоритч, отпихнув в сторону всплывшие между ними снимки. Ему нахрен не сдались её заумные термины и история болезни Салли. Её тонкие ноздри взбешённо затрепетали, но она имела поистине огромное самообладание. Ей явно хотелось разбить планшет об его лицо, но она сдержалась, терпеливо отвечая на его бескомпромиссные вопросы. — Возможно, вплоть до полной утраты. Пока сказать сложно, нужно понаблюдать за его состоянием… — Срочно приведите его в чувства. Она обомлела настолько, что едва нашлась, что сказать, кроме глупого «что?», будто оглохла или внезапно отупела. Куоритч не считал нужным повторяться, терпеливо ожидая, пока смысл его слов дойдёт до неё. Ему нужно было знать степень полезности мальчика, можно ли с ним работать. Шестерёнки с бешеной скоростью крутились у него в голове, планируя, высчитывая, предсказывая. Если он будет полностью дееспособным, но с отбитыми напрочь мозгами, полезная информация необратимо утрачена для них, однако… — Но, позвольте, полковник, это невозможно! — вспыхнула женщина, встав перед ним так, словно могла своим тщедушным телом заслонить Салли. — Мы буквально только что стабилизировали его состояние и вытащили из ран обломки. У него тяжелейшие ожоги, никакие анальгетики и транквилизаторы не помогут заглушить эту боль! Временная искусственная кома это не альтернатива, а необходимость в его случае. От болевого шока травма головы может усугубиться… — Мне плевать, — обрубил полковник, наконец, соизволив опустить к ней взгляд. — Приведите его в чувства как можно скорее. Она захлопнула рот, растеряв все аргументы и доводы, и ровно три секунды Майлз наслаждался её беспомощным, растерянным видом, пока она не взяла себя в руки и с неожиданной твёрдостью и непреклонностью не припечатала: — Нет. Полковник моргнул, приподнимая кончики ушей. Его раздражающий хвост, к которому он всё ещё привыкал, настороженно качался из стороны в сторону, как у взбешённого кота. Унизительная откровенность и уязвимость эмоций, которые выдавал его мерзкий отросток против его воли! — Что? — Я врач, а не мясник с ваших скотобойн, — отчеканила женщина, при упоминании лагерей для военнопленных её лицо скривилось от отвращения. — Этот мальчишка — мой пациент, и, пока он под моей опекой, я решаю, что с ним делать. Попрошу вас покинуть медицинский блок, здесь стерильно, а вы потенциальный разносчик заразы. Она показательно сморщила нос, осмотрев его сверху вниз брезгливым взглядом, словно от него несло на всю операционную. Полковник не спорил, возможно, запашок и был, но как смела эта дрянь вообще ему перечить… — Слушай ты… — Доктор Нортон. Эбигейл Нортон, сэр, — она отвернулась от него, как ни в чём не бывало заменяя перчатки на новые и натягивая медицинскую маску, и всем видом игнорировала его существование, будто он был пустым местом и не мог одной рукой расплющить ей череп при желании. — Соблюдайте приличия. Майлз с натугой выпустил воздух, собираясь с мыслями, чтобы не сорваться на этой взбалмошной, наглой суке. Взгляд вновь зацепился за Салли, за его изуродованной лицо. Даже сквозь грубые, свежие ожоги и многочисленные мелкие ссадины и кровоподтёки проглядывались знакомые черты. Это было последнее, что он видел перед смертью, и первым воспоминанием в новой жизни в новом теле. Эти звериные, тонкие линии, эта копна мелких, угольных кос, эта упрямая линия рта… Что бы Куоритч ни делал, невольная дрожь и холод дыхания смерти будут преследовать его с этим ненавистным образом на’вийской твари. Он уже ненавидел смазливое лицо мальчишки, перенявшего всё от своей матери. Даже шрамы вряд ли избавят полковника от чувства дежавю и желания разбить его лицо до неузнаваемости, лишь бы не маячил живым напоминанием о его проигрыше. — Будь он сейчас в сознании, вспорол бы тебе глотку, не моргнув глазом, Эбигейл Нортон. Ты защищаешь нашего врага. Она обернулась, вся ощетинившаяся и воинственная, подходя к нему вплотную, будто между ними не было огромной пропасти в росте и силе. — Пока что он моя ответственность, и мне плевать, сколько глоток он вспорол. Вы и ваши головорезы вспороли не меньше, однако по прежнему имеете право на получение любой медицинской помощи. Майлз хмыкнул, надеясь распалить её ещё больше явным пренебрежением её гуманными проповедями, но она вновь взяла эмоции под контроль и никак не отреагировала на его паясничество. — Я даю вам ровно неделю, доктор Нортон, — обрубил Куоритч. Он вложил в свой голос весьма красноречивый тон, дающий понять, что ни ей, ни её зверёнышу никто не станет делать поблажки. — Приведите его в чувства, иначе я сам лично этим займусь. Нортон молча проводила его взглядом, прожигая дыру между лопаток. Он ненавидел больницы и вот таких лицемеров, как она, которые упиваются своей мнимой праведностью и порицают военных и вынужденные вооружённые конфликты с местными, но не отказываются работать на компании за огромные деньги. Такие же колонизаторы, как любая здешняя шишка, какими бы благими намерениями и оправданиями они себя не обмазывали, как дерьмом. Нортон и ей подобные ничем не лучше Куоритча или любого здешнего наёмника, разве что в белом халатике, который можно выпачкать в крови ради «спасения жизни», пусть даже эту жизнь они своим присутствием на этой планете так же уничтожают.

***

Генерал службы безопасности RDA Фрэнсис Ардмор была не из самых терпеливых людей. Об этом говорили её радикальные методы, несгибаемость, жёсткость, беспринципность и безжалостность даже к собственным людям, как оказалось. Она могла идти по головам, и плевать, сколько умрёт под её ногами в качестве импровизированной лестницы к тому идеалу, чьи ценности были её отражением. Её главной задачей было сохранение человечества любой ценой, даже если эту цену заплатит вся живность Пандоры и пушечное мясо в лице своих же солдат. Она не любила неподчинение, непунктуальность и ожидание. Куоритч воплощал все три порока. — Вы задержались. Сдержанный, поставленный голос отскочил от стен кабинета, как мячик. Даже слова её были такими же выдержанными, натянутыми и холодными, как вся её идеальная военная выправка: ни единой лишней нотки в командном тоне, ни отголоска неподобающей эмоции в нарочито бесчувственном голосе. Такая же железная машина, как и её личный скелкостюм. — Я и не торопился, — съехидничал Куоритч, бесцеремонно и без стука врываясь в кабинет старшего по званию. — Осторожно, полковник, не забывайтесь, — её спокойствие, даже безмятежность так раздражали в сложившейся ситуации. Она вела себя с ним, как с подростком с поехавшими от пубертата мозгами. — Я не потерплю подобный тон и хамство в свой адрес. Она излучала возмутительное количество хладнокровия и уверенности, словно у неё за спиной не стояло разъярённое, трёхметровое существо, способное переломать ей хребет одной рукой. Эта эталонная выдержка и достоинство вызвали бы даже уважение у Майлза, если бы он не кипел от гнева прямо сейчас. — А я не потерплю вопиющее нарушение протокола, утаивание деталей операции и подвергание опасности жизни моих бойцов. Какого хрена мы не знали о взрывчатке? Ардмор сложила руки перед собой, откинувшись в кресле, и уставилась на него своими безжизненными, водянистыми глазами. Это был странный оттенок голубого, лишённый яркости и насыщенности, как мутный лёд на поверхности замёрзшего озера. Она обдавала этой изморозью любого, на кого соизволила смотреть. — Кто-нибудь из ваших подопечных погиб? — женщина уложила подбородок на сцепленные в замок ладони, испытывая Куоритча своим не мигающим взглядом рептилии. — Нет, но… — Тогда нечего сокрушаться о том, чего не произошло, — перебила Ардмор с таким видом, словно вопрос закрыт и не нуждался в дальнейшем обсуждении. — Это была необходимая мера. Салли ожидал, что мы бросим все силы на его уничтожение, оставив вагон с пленниками без присмотра. Этот дезертир стоит десятки простых аборигенов, и он знает, что у нас в приоритете его поимка. Но у него в приоритете спасение жизней бойцов, которые ещё смогут держать оружие. Вы и все остальные героически павшие солдаты были отвлекающим фактором и гарантом для На’ви, что мы не станем рисковать вашими жизнями ради его убийства. Они бы никогда не предположили, что бомбы заложены по всему периметру военных действий, когда вы там вели себя столь раскованно и неосторожно. — То есть наша неосведомлённость была для пущей убедительности? — Майлз чувствовал, как тонкая вена на виске вздулась и начала пульсировать. — Представление, чтобы не спугнуть их? — Называйте это как хотите: хоть представление, хоть цирковое шоу. Смысл вам понятен. Если бы его кровь была кипятком, она бы ошпарила и разорвала ему жилы. Он ощущал её бурление в ядрёной смеси с возмущением и злостью. Куоритч упёрся ладонями в стол и навис над ней, укрывая генерала своей внушительной тенью. Его хвост снова угрожающе напрягся за спиной. Была бы шерсть — и та дыбом бы встала. Она даже не моргнула, это скотское, скучающее выражение прикипело к ней намертво. Долбаная сука. — Мои бойцы слегли на три месяца! Три грёбаных месяца! — отчеканил Майлз, делая выразительные паузы между словами и с каждым произнесённым слогом склоняясь к ней всё ниже. — Вы сами поставили мне задачу достать Джейка Салли, так как я это сделаю без половины моей группы? За три месяца этот ублюдок может вернуться с новыми силами или вовсе исчезнуть. — Вам уже доложили о результатах задания? — буднично поинтересовалась Ардмор, принявшись листать отчёты и документы, раскиданные на столе. Куоритч едва сдержался, чтобы не разорвать их у неё перед носом, и едко выплюнул, вновь выпрямляясь во весь рост: — Как-то не было возможности поинтересоваться, пока я пытался доставить моих бойцов на базу до того, как они истекут кровью. — Племя Оматикайя понесло огромные потери. Вы думали, бомба была заложена только в вагоне с пленниками? — насмешливый, циничный блеск в глазах женщины заставил Майлза чувствовать себя крайне недалёким ребёнком, которому что-то снисходительно пытались донести. Вот поэтому он и ненавидел неизвестность. Неизвестность это уязвимость, слабость, ведомость — всё, что Куоритч презирал в других. Можно слепить из человека послушную игрушку, которую хоть куда отправляй — она всему подчинится, вывалив язык, если держать его в неведении. Майлза не страшила смерть, он готов был умереть за свои принципы и убеждения, но только на собственных условиях и точно не как зависимая от кого-то шавка. — Заминирована была вся территория близ железной дороги. Скажите спасибо, что вы ещё были далеко от основного эпицентра. У него дёрнулся глаз. «Спасибо»? Может ей ещё носки военных ботинок вылизать до скрипа за полностью выведенный из строя отряд? Куоритч не был из сердобольных командиров, трясущихся над своими людьми, но он ненавидел, когда ему вставляли палки в колёса и диктовали каждый шаг. — Значит, жертвы были и среди других наших людей? Генерал поднялась с кресла и принялась вышагивать возле панорамного окна на всю противоположную стену, которое открывало вид на просторный ангар с техникой. Внизу без остановки передвигались между конвертопланами толпы людей, некоторые были в скелкостюмах. Из всей военной элиты, обосновавшейся на этой базе, только Ардмор предпочла обустроить личный кабинет не в защищённых, комфортных глубинах здания, а у самого оживлённого и шумного сектора, где всегда грохотали двигатели, матерились пилоты и воняло топливом. Отсюда всё было как на ладони, и она с нескрываемой гордостью взирала на своё детище сверху вниз, укрепляя иллюзию власти. — Это были оправданные жертвы, полковник. Уж вы явно не тот человек, который сейчас мне будет читать нотации, так что оставьте излишнее морализаторство. Я облегчила вам задачу. Салли ещё не скоро оправится, три месяца для него ничтожно маленький срок, а для вас — фора, которая поможет вычислить их крысу и разработать план по захвату этого военного дезертира, пока он ослаблен и лишён большей части своей армии дикарей. Майлз уже начал поиски предателя, и в её напоминании явно не нуждался. У него в руках было не меньше контроля, чем у неё. И ещё он владел более ценной информацией на данный момент. Осознание, что она понятие не имеет о захвате Салли, которое удалось благодаря ему, умудрившемуся разглядеть среди нескольких трупов в месиве из грязи, крови и ошмётков сгоревшей плоти знакомое лицо, числившееся в ориентировках RDA последние пару лет, потешило его эго. Хоть что-то генерал Ардмор не знала. — Мы захватили его сына. Она запнулась на миг в своём размеренном темпе и требовательно уставилась на него, скрестив руки за спиной. Куоритч ухмыльнулся, заметив трещину нетерпения в её идеальном фасаде самоконтроля. — Что? — Мальчик подорвался на одной из ваших бомб. Мы доставили его сюда, прямо сейчас доктор Нортон им занимается. Она несколько секунд молчала, переваривая информацию, прежде чем уточнить: — И что вы намерены с ним делать? Поразительная учтивость! Будто при любой подвернувшейся возможности она бы не вырвала пацана из его рук и не заперла в лаборатории, чтобы колупаться в его мозгах, пока от них ничего не останется, кроме размякшего желе. Майлз мог бы даже немного пожалеть мальца, если бы не испытывал неконтролируемые приливы ненависти и агрессии к его происхождению и поразительной схожести с мерзкой, звероподобной мамашей. Будь он чуть больше похож на отца, и то бы не вызывал такую тягу совершить преднамеренное и очень изощрённое убийство. Он бы послал отрубленную голову парня, повязанную собственной вырванной косой, как бантиком, в качестве подарка его родителям. Куоритч бы всё отдал, чтобы поглядеть на её лицо в этот сладкий миг. — Всё зависит от того, как скоро мы поймаем крысу. — Поясните. Ардмор проявила чуть больше заинтересованности, чем каменный истукан — к нагадившей на него птице, но всё ещё раздражающе холодно. — Если доносчик окажется в наших руках живым, я заставлю его передать Джейку Салли информацию о его сыне и предложу сделку. Его жизнь и жизнь его женщины в обмен на тело мальчика. Генерал одобрительно промычала, устремив невидящий взгляд в стену рядом с плечом Майлза. Он мог увидеть, как шестерёнки в её голове крутятся, оценивая успех задуманного и возможные риски и последствия. — А если вдруг не удастся найти предателя? Куоритч не был бы собой, если бы не учёл этот исход событий. Собственно, именно на это он и рассчитывал, если быть честным. План с крысой быстрый и стопроцентный, а его виды на мальчика — изощрённые и весьма многообещающие, хоть и не настолько быстродейственные. Однако, как сказала Ардмор, у них есть в запасе три месяца. Этого хватит сполна. — У парня тяжёлая травма головы, — начал издалека Майлз, подогревая искру интереса в генерале. — Доктор сказал, что он вряд ли хотя бы имя свое вспомнит, но будет дееспособен. Судя по отчётам, которые я изучил, он отличный боец, от его руки погибло не мало наших солдат, то, что мы его захватили, большая удача. — Ближе к делу, полковник, — нетерпеливо прервала Ардмор, раздражённо глядя на него со своего места. Суть его задумки уже дошла до неё. — Вы хотите завербовать его? — Именно. Если Джейк Салли сбежал или залёг на дно, а связаться с ним нет возможности, парень будет приманкой. Где бы он ни спрятался на этой планете, Салли выползет, если узнает, что его щенок жив. Ещё одна напряжённая тишина повисла в кабинете. Майлз не отличался самонадеянностью, в большинстве случаев он мог вполне здраво оценить, насколько ситуация выигрышная лично для него и какие могут возникнуть проблемы. А ещё он умел брать ответственность за собственные решения, даже если это и могло привести к краху. Ладно, возможно, он совсем немного и самонадеянный, но конкретно сейчас полковник чувствовал, что авантюра того стоит. Он не смог отомстить лично Салли, но сможет отыграться на его мальце, раз уж судьба подкинула его буквально ему в руки. Запирать парня сейчас в карцере и выжимать из покалеченных мозгов утраченные воспоминания — непозволительная растрата потенциала и возможностей, и Куоритч очень надеялся, что Ардмор это понимала. — Хм, есть определённые риски… — она колебалась явно из упрямства, всё ещё лелея надежду сломать мальчика пытками. На самом деле ему ужасно повезло так покалечиться, чтобы все напрочь забыть: Майлз не сомневался, что плен RDA хуже любых черепно-мозговых и неизлечимых ожогов. Его травма оказала ему огромную услугу. «Всё-таки везунчик,» — рассеянно заключил полковник. — Их явно не больше, чем от заложенной взрывчатки, о которой мы не знали. Если бы взгляд генерала мог ранить, Майлз бы уже был выпотрошен, словно бритвой. Она проигнорировала его шпильку, и только плотно сжатая линия рта могла сказать, как она раздражена его поведением. — А если мальчик всё вспомнит? Куоритч небрежно повёл плечом, заведомо отметая такую возможность. Если и вспомнит, то будет уже поздно. Салли будет иметь только те воспоминания, которые он ему навяжет. — Тогда подвергнем его допросу, мы ничего не теряем. Я позабочусь о том, чтобы он при любом раскладе был нам полезен. Мне нужно, чтобы вы передали его в моё полное распоряжение. — Он и так ваш, всё равно от него никакого толку пока нет. Куоритч удовлетворённо кивнул, наслаждаясь негласной победой в этой стычке доводов и фактов. Ардмор отвернулась, давая понять, что их беседа подходит к концу, словно именно она поставила последнюю точку в их споре. Что ж, ему не жалко, пусть урвёт хотя бы это. Своим превосходством полковник хотя бы отыгрался за свинскую подставу со стороны генерала. Ему пришла ещё одна мысль в голову, только когда Майлз собирался отдать честь и взять разрешение идти. — И ещё: его пребывание здесь должно оставаться в тайне. — Почему? — она не оборачивалась, заинтересованно разглядывая переполненный ангар, будто не видела эту картину изо дня в день. Другой бы хоть жалюзи повесил для разнообразия, чтобы иногда что-то менять в скудной, практичной обстановке этого кабинета. Но её склонность к контролю и власти должна была проявляться в любых мелочах. — Вы ведь можете вновь пустить слух, который так или иначе дойдёт до предателя. — Если крыса не будет найдена, а вся база начнёт шептаться о захвате Салли, пацан узнает об этом, когда придёт в себя. Ни единая душа не должна знать, кто он, кроме моей группы. Они его уже видели. — Вижу, вы основательно подошли к этому вопросу. Такой одержимости собственным врагом можно только позавидовать, — саркастично хмыкнула Ардмор. Её открытая насмешка над его зацикленностью на Салли подвела его к краю самообладания, и вновь потребовалась вся выдержка, чтобы оставить ответную грубость при себе. — От меня что-нибудь требуется? — Нужно связаться с доктором Володиным и предупредить о нашем возможном визите. Майлз поморщился при упоминании этого претенциозного и, что греха таить, весьма странного человека, известного своими извращёнными наклонностями к трансгенным опытам. Видит Бог, Адрик — последний человек, с кем Куоритч хотел бы иметь дело, но ему необходимы его лаборатория и его люди. — Хорошо, — нехотя выдавила Ардмор и, не глядя на него, уселась за рабочий стол, вновь уткнувшись в бумаги. Аудиенция закончена. — Вы свободны. И только полковник, отдав честь, взялся за ручку двери, она распахнулась, и в кабинет ввалился запыхавшийся Уэйнфлит, державшийся одной рукой за перевязанное бедро, другой облокотившись о стену. И Куоритч, и Ардмор вытаращились на него широко раскрытыми глазами, не решаясь нарушить растерянное молчание. — Полковник… — выдохнул Лайл, но не договорил, поперхнувшись воздухом в пересохшей глотке. — Да говори уже, пока не задохнулся здесь! — сорвался Майлз, скрестив руки на груди. Он и без доноса лейтенанта догадался, что новости плохие, раз он ковылял сюда чуть ли не бегом, хромая на одну ногу. — Доносчик… сбежал. — Сбежал? — Майлз переглянулся с молчавшей до этого Ардмор, и Лайл, только заметив генерала, неловко выпрямился и отдал честь, кивнув на её требовательный тон. — Поясните, лейтенант Уэйнфлит. Он незаметно покинул защищённое здание, не попавшись никому на глаза? — Так точно, мэм, — отчеканил Уэйнфлит, переводя взгляд с генерала на полковника, будто не знал, перед кем отчитываться. — В последний раз камеры зафиксировали его передвижения как раз в самый разгар операции с пленниками, а потом он… исчез. Никто не может сказать, как он вышел. Среди его вещей мы нашли уничтоженный передатчик, с помощью которого он связывался с вражеской стороной, карты с местами расположения наших баз и записи переговоров высшего руководства. Ардмор медленно поднялась с кресла. В её ледяных, бледных глазах плескался гнев вперемешку с недоверием. Восковое, застывшее лицо, не привыкшее к резким переходам в мимике, вдруг ожило под давлением эмоций и стало похоже на гротескную маску, в которую внезапно вдохнули жизнь. — Как такое возможно? На протяжении стольких лет кто-то имел доступ к подобной информации и спокойно сливал её врагам? Как он обошёл защиту? Лайл замялся, бросив неуверенный взгляд на полковника, а Ардмор молча давила на него невысказанным бешенством, будто он один виноват был в случившемся. — Он был из службы информационной безопасности, генерал. Умело подчищал за собой следы, когда влезал в систему, поэтому, наверное, никто и не заподозрил вмешательства. А потом смог обойти камеры, воспользовавшись их слепыми зонами, и… — Уэйнфлит на секунду замешкался, бросив опасливый взгляд на разъярённую женщину, сатаневшую с каждым сказанным словом. — У него был доступ к кодам всех секторов. Так и прошёл. Мы подозреваем, что его ждали и встретили, потом забрали. Лайл замолчал, вытянувшись во весь рост по стойке смирно. Его раненое бедро мелко дрожало от нагрузки, но он стойко игнорировал боль и неудобство. Генерал не смела вымолвить ни слова, переваривая всё сказанное. Куоритч не сомневался, для неё это был серьёзный удар по самолюбию и гордости. Какой-то грязный дезертир, управляющий сворой местных аборигенов, безнаказанно крал у них нужную информацию, а потом, воспользовавшись шумихой и их притуплённым операцией вниманием, вывел из игры своего человека, пожертвовав источником ценных сведений, которые до сих пор помогали им. Он знал, что RDA станет искать предателя. Он их обдурил. Он её обдурил. Пускай сегодня Джейк Салли проиграл им, потеряв неисчислимое количество бойцов и сына, он всё равно умудрился им подгадить. «Везунчик», — усмехнулся про себя Майлз. — Салли надул нас, генерал, — насмешливо подметил полковник, тактично заменив «вы» на «мы», чтобы ещё сильнее не калечить её уязвленное тщеславие. — Один — один. — Полковник… — предупреждающе процедила сквозь зубы Ардмор, испепеляя его взглядом. Майлз примирительно поднял ладони, но ухмылку с лица не убрал. — Что ж, как я и предполагал. План «Б»? Вербуем пацана? Генерал тяжело втянула воздух в лёгкие, запирая эмоции обратно на замок, и на секунду прикрыла глаза, возвращая себе самообладание. Она наверняка сейчас планировала устроить охоту на ведьм и перевернуть с ног на голову весь отдел информационной безопасности для выявления кротовых дыр, слабых брешей в защите и всей слитой информации. Ей точно будет не до них ближайшее время. — Делайте, что должны, — устало выпалила Ардмор, параллельно созывая к себе руководителей всех отделов для грандиозной взбучки. — Свободны. Майлз толкнул лейтенанта в плечо, торопливо выводя его в коридор, и поволок за собой в сторону казарм, где отдыхали его бойцы. С ними у него будет отдельный разговор относительно скорейшего пополнения их рядов. — Не понял, сэр, кого мы вербуем? — затараторил Лайл, едва поспевая за своим полковником на хромой ноге. — Того пацана? Но он же… — Заткнись, Лайл, и наберись терпения. Суть дела каждому по отдельности рассказывать я не собираюсь. Сообщи всем, что у нас срочное собрание, пусть не разбредаются и ждут меня. Лайл кивнул и стал отдавать приказ в рацию на шее. Неделя. У мальчика есть неделя, чтобы прийти в себя, иначе Майлз выпотрошит его собственными руками и отправит племени Оматикайя коврик из его шкуры в качестве примирительного презента.

***

Эбигейл Нортон не спала неделю. Бессонница давно стала её верной спутницей за все годы медицинской и научной практики, но в последние семь дней она, обострённая тревогой и навязчивыми мыслями, мучила её из ночи в ночь. В последний раз она так переживала за своего пациента много лет назад, ещё на Земле, когда только вступила в должность штатного хирурга и оперировала первого тяжёлого больного, разбившегося на транспорте. Эби помнила, как собирала его по частям несколько часов во время каждой из многочисленных операций, которые ему пришлось перенести в отчаянной борьбе за жизнь. После него она очерствела. Когда это произошло, она не удивилась: это был лишь вопрос времени. Все закаляются, слёзы рано или поздно заканчиваются, мысли о смерти, которой позволил победить и забрать жизнь, за которую сражался, уже не пугают и не вгоняют в экзистенциальный кризис. Наступают смирение и покой. Иногда, правда, тошно бывает от собственного равнодушия, но корочка, которой обросло сердце, слишком толстая и грубая, чтобы пропустить через себя горечь сожалений. За эту неделю Эби вновь вернулась к началу, словно брошенный у её порога на’вийский мальчик, изувеченный и едва дышащий обожжёнными лёгкими, повернул время вспять. Она переживала за него. За незнакомое, инопланетное существо, наверняка убившее многих из её вида и, возможно, презирающее и её саму как одного из представителей его врагов, колонизировавших планету. Наверное, он действительно даже попытается её убить, когда придёт в себя, как и сказал полковник, но Эби всё равно не переставала ночевать у его капсулы, наблюдая за тем, как медленно и размеренно вздымалась грудь от дыхания, как страшные ожоги регенерировали трудами их человеческих технологий намного быстрее, чем в обычных условиях, как иногда у него трепетали подпаленные ресницы на нетронутом веке или непроизвольно дёргалась мышца, когда ему что-то снилось. Если кто-то из её команды и задавался вопросами, почему она так над ним трясётся, то не смел озвучивать их вслух. Она бы и не рассказала. Как она, учёный и врач, всегда руководствующийся рациональностью и своей несгибаемой волей, расскажет посторонним людям, что этот мальчик напоминал ей её сына? Это абсурдно, сентиментально и жалко. Она не может показать всем, что имеет какие-либо слабости, что когда-то давно сошла с ума от горя, не сумев спасти своего ребёнка, а сейчас из кожи вон лезет, чтобы помочь чужому. Может, у него тоже есть мать, и она убивается по нему прямо сейчас. Её сыну сейчас было бы столько же, будь он жив. А её не было бы здесь, она не искала бы забвения и утешения на чужой планете вдали от дома у медицинской капсулы чьего-то искалеченного дитя. Полковник Куоритч дал ей неделю на то, чтобы он пришёл в чувства. Она боялась, что с ним будет, если он не очнётся, и боялась ещё больше, если всё-таки откроет глаза. Он здесь лишь как пленник, и его заберут, а она ничем не сможет ему помочь. Привязываться к нему было огромной ошибкой, но что Эби могла поделать, когда он так сильно походил чертами лица на её Джейми? Это было поразительное сходство. Она как врач не могла дать этому никакое научное объяснение, но оказалась в ловушке собственной боли и старых, открывших ран, отыскавших отдушину в этом найдёныше. — Пятница. Время: двенадцать часов тридцать восемь минут, — сонно пробормотала в диктофон Нортон, заполняя электронную карту её больного для архива. Она отхлебнула горячий, горький кофе, но даже он перестал уже помогать после её ночных бдений. — Состояние: удовлетворительное. Рубцы полностью сформированы и покрывают ожоги, использование анальгетиков прекращено; швы на ране в теменной области сняты, активность и состояние мозга в пределах нормы. Стимуляция мышечных тканей во избежание атрофии и пролежней стабильна, — Нортон перебрала результаты свежих анализов крови, пришедших сегодня утром, сверяясь с показателями на дисплее медицинской капсулы. Она и без того отслеживала биохимию крови На’ви, но Эби настояла на анализах по-старинке и сама осуществила забор его крови. Его рука была прохладной, а ладонь — грубой и мозолистой от оружия. Слишком юный, чтобы иметь такие отметины. Она позволила себе сжать на миг его пальцы и согреть их, прежде чем стряхнуть оцепенение и ввести иглу в вену.— Ограничено введение лекарственных средств, использовавшихся при медикаментозном сне, процесс постепенного прекращения седации стабилен… Эби медленно возвращала его к жизни, отсчитывая минуты до его пробуждения и появления полковника. Она не сомневалась, что он будет здесь как штык сразу же, как только его пленник откроет глаза. Ей бы хотелось в них посмотреть, хотелось бы с ним поговорить. Возможно, услышь она его голос, наваждение бы испарилось. Проецировать образ её погибшего сына на застывшем, спокойном лице этого На’ви, обезличивать его, чтобы подогнать под её воспоминания о Джейми, намного проще, когда он не шевелится, не говорит и не смотрит на неё. Она чувствовала себя отвратительно от этого, не лучше, чем палачи из лагерей, которые ставили антигуманные опыты на местном населении, дегуманизируя их. Этот парень тоже был её своеобразным опытом, проектом. Стала бы она так надрываться, не будь он настолько похож на её сына? Эби честно признавалась себе — нет, не стала бы. Она знала его участь как пленника RDA и скорее позволила бы ему тихо скончаться от ран или внезапно отказавших лёгких, которые заставлял функционировать аппарат ИВЛ, чем вернула бы его к жизни и отдала на растерзание военным. Но у неё рука не поднималась перекрыть ему подачу воздуха, когда он лежал перед ней весь искалеченный, беззащитный и отощавший, как её Джейми, в свои последние минуты убиваемый передозировкой. Эби была эгоистична в своём желании во что бы то ни стало спасти его, словно так она могла вернуть сына и исправить свою ошибку. Их время подходило к концу. Нортон отложила давно отключившийся диктофон и подошла к медицинской капсуле, активируя ушедший в сонный режим дисплей. Плотное, непробиваемое стекло беззвучно отъехало в сторону, открывая своё герметичное, стерильное нутро. Комнату тут же наполнило его шумное, тяжёлое дыхание, до этого приглушённое звуконепроницаемым куполом капсулы. Эби сотни раз проверила его лёгкие после того, как одно из сломанных рёбер оказалось в опасной близости от обгоревшего дымом органа, и повреждённую жаром и смогом трахею, но всё ещё опасалась, что из-за столь поспешного лечения, опрометчиво не доведённого до конца, у него могут быть проблемы с дыханием. Она молилась, чтобы парень не выхаркал кровь, когда придёт время извлекать дыхательную трубку. Эби сверилась с показателями его жизненно важных функций: артериальное давление и температура тела были в норме, а сердцебиение немного участилось, но не критично. Он был сильным и выносливым. Эта неделя была жалкой пародией на адекватный, среднестатистический период восстановления после таких травм, буквально насмешка от полковника. Мало кто выкарабкался бы за такой срок, банально не хватило бы времени, но он смог. Нортон осторожно извлекла бабочку из вены на тыльной стороне его ладони. На её месте осталась неестественно круглая, ровная дыра, которую она поспешила перевязать. Осталось совсем немного. — Добрый день, док. Его отвратительно шумное присутствие вывело её из себя за считанные секунды. Полковник вальяжно ввалился в операционную, громко топая своими грязными ботинками, будто вошёл к себе домой. В этот раз он отыскал её без посторонней помощи и навис над душой раздражающей, назойливой тенью. Эби проигнорировала и его присутствие, и его приветствие, сосредоточившись на том, как чужой пульс неровно и быстро скакал. — Ну как наш страдалец? — полковник склонился над ним, хищно вглядываясь в безмятежное, разномастное лицо, брезгливо морща нос от запахов антисептика, медикаментов и подпаленных, сальных волос, неравномерно обрезанных её неумелой рукой. — Не сдох ещё? Он говорил это с такой злобой и предвкушением, словно этот безымянный найдёныш имел с ним какие-то личные счёты. Эби надеялась, что ей так только кажется и полковник говорит с такой ненавистью обо всех неугодных. — А вам бы очень хотелось этого, я погляжу. Куоритч фыркнул, оскалив звериные, острые клыки, и заинтересованно приподнял кончики ушей. Эби, честно говоря, немного восхищалась этим красноречивым языком тела На’ви. Они могли молчать, но всё в них выдавали экспрессивный хвост, уши и мимика. Однако полковник по умолчанию делал все эти особенности местных отталкивающими. Поразительно, как один человек — гибрид человека — мог так изуродовать столь занимательные физиологические особенности здешних гуманоидов. — Что вы! Отнюдь, у меня на него большие планы, док! Эби напряглась, но не подала виду, искренне радуясь, что у неё нет ушей и хвоста, непроизвольно реагирующих на что-то заинтересовавшее или напугавшее против воли. Она старалась сохранять нейтральный, незаинтересованный тон, когда спрашивала как бы между делом, чтобы поддержать бессмысленный диалог, пока её подопечный медленно просыпался. — Какие, позвольте поинтересоваться? — Не позволю, не ваше дело, — конечно, он тут же пресёк расспросы. Глупо было даже надеяться на его любезность, но попытка не пытка. — Коротко доложите о его состоянии. Пришло время Эби насмешливо фыркнуть. То, что он был втрое выше, не помешало ей окатить его пренебрежительным взглядом. — Приказы будете отдавать своим дуболомам. Видимо, сегодня у полковника было хорошее настроение, раз он не отреагировал на её колкость агрессией, но яда и ехидства всё равно источал столько, что хватило бы на отравление целого взвода солдат. — Будьте так любезны, доктор Нортон, — промурлыкал Куоритч, сверля её своими жёлтыми, волчьими глазами. — Просветите меня относительно самочувствия нашего дорогого гостя, не рухнет ли он замертво, как только мы поднимем его на ноги? — У вас плохо получается изображать нормального человека. Их пикировки были весьма утомительны и нелепы в понимании Нортон, которая обычно не вступала в подобные перепалки, считая их ниже своего эрудированного достоинства, но этот возмутительный человек — гибрид человека — умело втягивал в свою малообразованную, хамскую трясину наглости и бестактности, как планета — в свою орбиту. Эби жалела, что поддавалась ему и отвечала на его провокации, но иначе не могла. Это её отвлекало от мыслей о неизбежной разлуке с её подопечным. — А я им и не являюсь, если вы этого ещё не заметили. — Внешний вид не отражает уровень дерьма в личности, если вы этого ещё не заметили. Куоритч внезапно замолчал, а уровень напряжения в помещении заметно подскочил до опасной черты. Эби рисковала, переходя на личности и нарушая деловую этику, но, чёрт возьми, кто он такой, чтобы припираться сюда, как король горы, и что-то требовать от неё, будто каждый здесь находящийся должен стелиться перед ним и лизать ему задницу только потому, что он возомнил себя кем-то значительнее обычного убийцы. О, ей бы многое хотелось ему высказать, но полковник открыл рот раньше и неожиданно сдержанно предложил: — Перейдём к делу, док. Отчёт. — Я не собираюсь ни в чём перед вами отчитываться, присягу, к счастью, я не вам давала, — Эби не глядя пихнула ему планшет, в котором имелся подробный эпикриз её больного на двадцать с лишним страниц, а также результаты всех анализов и обследований. — Вот, почитайте. Вы ведь умеете читать? — Не беспокойтесь, умею, — огрызнулся полковник и уткнулся носом в дисплей, перебирая записи, снимки и рентгены. Эби надеялась заткнуть его этим хотя бы на пару минут, чтобы сосредоточиться на моменте, когда На’ви откроет глаза, но Куоритч был слишком нетерпелив, чтобы вчитываться в её недельные труды. — Получается, никаких улучшений с его травмой головы? Это волновало его больше всего. Он спрашивал с явной надеждой в голосе, будто такая страшная участь это не несчастье, а огромная победа. Нортон не сомневалась, что конкретно для этого мудака любые страдания парня — огромная победа. — Как видите. Последствия серьёзные и я сомневаюсь, что вообще исправимые. Но, опять же, за ним нужно понаблюдать после пробуждения, когда активность мозга повысится. — А что с ожогами? — полковник пренебрежительно поддел пальцем грубый, рельефный рубец на скуле На’ви. — Шрамы так и останутся? Эби потеснила его, притворившись, что что-то делает на пульте управления капсулой, и оттолкнула в сторону, подальше от лица парня, которое он беззастенчиво лапал, как какую-то вещь перед покупкой. — Да, к сожалению. Слишком тяжёлый урон, а вы ограничиваете меня во времени и не позволяете сделать больше. Откровенный укор в свою сторону полковник ожидаемо проигнорировал. С него всё как с гуся вода, просто невыносимый, толстокожий, чёрствый ублюдок. — И так обойдётся. Главное, чтобы мог ходить, говорить и соображать. Эби не могла больше сдерживать любопытство и настороженность. Она впервые встретила его взгляд прямо своим требовательным и неуместно встревоженным, вынудив полковника отвлечься от своего пленника и посмотреть на неё. — К чему вы его готовите? Куоритч смотрел на неё несколько долгих секунд задумчиво и слишком пристально. Возможно, он в своей голове гадал о причинах её излишней участливости и беспокойства за незнакомого дикаря; возможно, решал, как бы побольнее ответить, но всё в конце концов свелось к предсказуемому: — Не ваше дело, повторюсь. Когда он придёт в себя? Эби смирилась. Она не дождётся ни ответов, ни снисхождения к её пациенту. Он покинет это место, и это надо было принять как должное, чтобы не унижаться после, когда полковник будет его забирать. Он не её сын. Он ей никто. Всего лишь местный абориген, которому не повезло попасть в плен своих врагов. Вечером она будет дезинфицировать и драить до блеска и скрипа эту медицинскую капсулу, вымывая его запах из этой комнаты и образ из своих воспоминаний. Она не поприветствует его как обычно во время вечернего осмотра, а он как обычно не промолчит и не будет её внимательным, тихим слушателем до самого утра. Он на самом деле теперь знает о её сыне больше, чем кто-либо из существующих в её жизни людей. И точно так же, как и её мальчик, он уйдёт безвозвратно, оставив после себя растравленные нарывы и горечь очередной потери. — С минуты на минуту. Не потребовалось и минуты. Капсула, отслеживающая его состояние и на протяжении последних дней медленно отлучавшая его от ИВЛ, заключила, что его дыхательная функция вполне восстановлена настолько, что он может дышать сам, и отключила от респиратора. Как только парень сделал первый вдох самостоятельно, без поддержки аппарата, он почувствовал в горле наличие инородного предмета, и сработал рвотный рефлекс: он стал задыхаться, пытаясь вытолкнуть трубку. Эби успела её аккуратно извлечь раньше, чем он бы повредил себе трахею, и, отшвырнув трубку на металлический, стерильный стол, повернула его голову на бок, не позволяя захлебнуться огромным количеством вязкой слюны. — Тише, тише, дыши, — бормотала Эби, утирая его мокрые щёки и подбородок салфеткой. Он дышал с хрипами и очень тяжело, но сам, без чужой помощи. И самое главное — не было крови. Его пульс зашкаливал, но пока не представлял опасности. Как только угроза поперхнуться жидкостями исчезла, и он начал дышать беспрепятственно, Нортон осторожно уложила его голову обратно и наблюдала с напряжённым вниманием. Он не открывал глаза, но по тому, как трепетали его веки и морщился лоб, можно было сделать вывод, что очень старался это сделать. Его распухший, обезвоженный язык вяло перекатывался в пересохшем рту и слизывал сухость с потрескавшихся губ. Глотательный рефлекс мучил его гортань в попытках собрать хоть каплю слюны и смочить спазмирующее без воды горло. Они с полковником не могли проронить ни слова, следя за каждым его движением и игрой мимических мышц на уцелевшей стороне лица. — Pay… p-pay… — его сиплый, сорванный голос настолько охрип, что переходил в шёпот. Эби склонилась над ним, пытаясь вслушаться и понять его, параллельно сверяясь с показателями жизнедеятельности, боясь упустить какие-либо критические изменения. — Что он говорит? — Куоритч подошёл ближе и встал у неё за спиной, зачем-то положив руку на кобуру, словно готовился к тому, что покалеченный, еле дышащий На’ви, едва справляющийся с непослушным языком, опьяневший и заторможенный от наркоза и долгого сна, вдруг наброситься на него и зарежет хирургическими ножницами. — Кажется, просит воды, — рассеянно ответила Эби, потянувшись за стаканом чистой воды на такой случай. Она обмакнула пальцы и смочила его губы прохладной жидкостью, они были настолько сухие, что струпья отмершей кожи царапали её подушечки даже через латексные перчатки. Он с натугой вздохнул и жадно слизал влагу, по-детски хмуря брови, когда не нашёл источник воды. Эби отложила стакан, фиксируя его болтающуюся из стороны в сторону голову. Он по-прежнему не мог разомкнуть веки, но, судя по движению глазных яблок под ними, реагировал на яркий, искусственный свет над головой. — Пока нельзя, иначе начнётся рвота. Нужно потерпеть. У него слабо дёрнулось ухо в ответ на её голос. Второе, обгоревшее и изорванное осколками, осталось застывшим, даже когда она щёлкнула рядом с ним пальцами. — Здравствуй. Ты меня слышишь? — снова попробовала Эби, и снова он отреагировал, поводя подвижным ухом. Даже губы разомкнулись, силясь что-то сказать, но Нортон поспешила остановить его, опасаясь за повреждённые связки: — Не говори, кивни головой. Он послушно выполнил просьбу, и Нортон не удержала улыбку. Это был потрясающий результат после таких катастрофических повреждений. Она даже забыла о существовании полковника, который всё ещё стоял позади истуканом, чёрт с ним. — Молодец, — Эби одобрительно похлопала его по плечу и вложила два пальца в его ладонь. Необходимо было проверить его чувствительность, хватательный рефлекс и степень его осознанности. — А теперь сожми мои пальцы изо всех сил. Сначала он едва пошевелил ладонью, его пальцы только слабо дёрнулись, чувствуя чужое тепло. Со второй попытки он смог обхватить её фаланги, но хватка была настолько слабой, что практически не ощущалась. Усилия вынуждали его дыхание и сердцебиение учащаться, но он не оставлял попыток. — Сильнее, — юноша подчинился, стиснув её пальцы настолько сильно, насколько мог. Для него это было по-прежнему слабо, но вполне ощутимо для Эби. Его рука дрожала от усилий, которые он прикладывал, но оно того стоило. — Хорошо. На’ви отпустил её, поворачивая голову на звук её голоса и пряча глаза от ослепляющего света. Он всё ещё хмурился, в уголках глаз выступила влага из-за раздражённой сетчатки. — Сможешь открыть глаза? Я уберу свет, — он кивнул, и его веки снова затрепетали. Эби понимала его состояние. Сейчас каждая мышца в его теле ощущалась как половина его веса, даже тонкая кожа век была неподъемным грузом, но упорства у него было с лихвой. Эби отодвинула лампу, когда его глаза приоткрылись, и из-под обгоревших ресниц блеснуло золото его радужек. Он сначала не знал, куда смотреть, скользя взглядом по потолку, лампе, стенам, а потом расфокусированные, широкие зрачки сосредоточились на её лице, возвращаясь к нормальному состоянию. Он смотрел на неё и смотрел осознанно. Эби подняла между ними первое, что попалось под руку, — ручку — проверяя реакцию зрительного нерва, насколько быстро он сможет концентрироваться на предмете при резкой смене фокуса. — Следи за ручкой. Частое моргание и обильное слезотечение от внешних раздражителей заметно мешали ему, но он не выпускал ручку из поля зрения. Эби переживала за глаз на повреждённой стороне лица: склера в нём была воспалённая и красная, но реакция на свет, на картинку, на резкое приближение объекта была удовлетворительная. Она вновь поразилась тому чуду, которое уберегло глазное яблоко от огня и осколков. Эби никогда ещё не ощущала себя настолько воодушевлённой. Ни один пациент в её жизни не вызывал столько гордости в её сердце. Она знала его всего неделю, ни разу с ним не говорила, даже в глаза ему не смотрела, но радовалась за него так, будто они знакомы много лет. Даже угроза его ареста RDA и присутствие полковника за спиной не могли пошатнуть это светлое чувство, которое переполняло её. Её надежды были напрасны: теперь, будучи в сознании, он ещё больше напоминал Джейми, и это осознание убивало её. — Хватит с ним сюсюкаться, — рычание полковника грубо дёрнуло Эби с небес на землю. Он вклинился между ними, оттолкнув Нортон в сторону, и заслонил ей обзор, склонившись над парнем и поймав его в клетку собственных рук, которыми упёрся по обе стороны от его головы. Юноша вздрогнул и тут же поморщился от болей в мышцах и остаточного зуда в рубцах, растерянно уставившись на лицо мужчины.— Пацан, как тебя зовут? — Я… Он нахмурился, едва соображая, беспомощно ища глазами Эби, будто она могла подсказать ему его имя. Его дыхание теперь было прерывистым и таким тяжёлым, что на выдохе через травмированную дымом и трубкой трахею вырывались свист и хрип. Эби запоздало опомнилась: писк прибора, отслеживающего сердцебиение и артериальное давление, выдернул её из оцепенения. Она схватила полковника за руку, пытаясь оттолкнуть его, сдвинуть, отвлечь на себя, да что угодно, лишь бы он перестал так на него давить и мучить только оклемавшийся рассудок, ещё одурманенный препаратами и травмой. — Прекратите сейчас же! Вы же видите, ему трудно говорить! На’ви повернул к ней голову, и в его глазах было столько непонимания и страха, что у неё зашлось сердце в горле. Эби чувствовала, как горький комок слёз от бессилия и жалости душил её, распаляя безрассудство и панику. Она ничего не могла сделать полковнику, никак не могла помешать. Её потуги для него всё равно что назойливые приставания комара. Он так же легко отмахнулся от неё, сбросив с себя её руки и оттолкнув к стене. — Замолкни, — рявкнул Куоритч и сжал в твёрдой хватке изнурённое, осунувшееся лицо, не позволяя ему вертеть головой и отводить взгляд. Он зашипел и взбрыкнул, когда ногти впились в края только-только заживших ран, растравливая рубцы. — Имя и возраст, живо. Он начал задыхаться, отчаянно хватая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Хрип и отдышка перемешались с шумом капсулы, которая сошла с ума, сигнализируя о повышенном давлении и его обезумевшем сердце, которое разрывало ему грудь ударами. — Не знаю… Я не знаю… От усилий, которые он прикладывал, чтобы дышать и одновременно думать над вопросами, которыми его мучили, из носа потекла тонкая струйка тёмной, почти чёрной крови. Юноша закашлялся, когда большая часть вязкой жидкости потекла по носоглотке, а та, что успела вытечь, перепачкала ему губы и зубы. Вены на лбу и висках вздулись от напряжения, и Эби понятия не имела, как он ещё не потерял сознание. —Ты знаешь, где находишься? — полковник давил, не обращая внимание ни на кровь на своих пальцах, ни на трепыхавшееся под ладонью горло, взмокшее от пота. Он вглядывался в одичавшие, перепуганные глаза, влажные от слёз, в перекошенное от боли лицо, в беспомощные потуги поднять безжизненную руку и сделать хотя бы подобие попытки защититься. Черты его лица истекали таким жестоким наслаждением, таким триумфом, что Эби пробрало дрожью до самого основания. Она обомлела от зрелища чистой звериной безжалостности, с которой полковник мучил это беззащитное, слабое существо. — Нет. Собственные ответы пугали его самого. После каждого «нет» ужас и осознание того, что он действительно ничего не помнит, настигали его, словно гигантские волны — заплутавший корабль в шторм. Его рассудок был этим самым кораблём, трещавшим по швам под давлением навалившейся реальности, в которой у На’ви не было ни имени, ни дома, ни прошлого. Чистый лист и первое воспоминание, искорёженное болью, жестокостью и страхом. Отныне это будет его жизнь. — Что с тобой случилось? Он будто осознал, что его тело болит не просто так, и попытался себя осмотреть, но грубая хватка полковника не позволила ему даже пошевелиться. Реком задрал ему голову, схватив за челюсть, и ещё больше крови осело в глотке, вынуждая его задыхаться и глотать её вместо воды. От подскочившего давления и нагрузки на неподготовленное, изнурённое тело в одном глазу лопнул сосуд, заполняя склеру кровоподтёком, и жёлтая радужка утонула в крови, пылая болью и страхом. Он весь был огромной, кровоточащей раной, которой не давали затянуться, растравливая её с изощрённой беспощадностью, словно на нём одном вымещали ненависть и презрение ко всему его народу. Он и так был бледным, но теперь стал почти прозрачным, особенно на фоне броских, тёмных пятен своих ожогов. Кашель разрывал ему едва сросшиеся рёбра и чувствительные лёгкие, а ублюдок всё сжимал, и сжимал, и сжимал ему горло, наслаждаясь пульсацией крови под ладонью и дрожавшим кадыком. — Нет. Полковник внезапно отпустил его, и тело парня обмякло, сливаясь с серой обшивкой капсулы. Его перенапряжённые мышцы мелко сотрясались в судорогах, пока он пытался отдышаться и сглотнуть кровь, забившую нос и горло, чтобы прочистить дыхательные пути. Он весь блестел от пота под мёртвым светом лампы, а в глазах — ужас, такой первобытный и звериный, когда вся тяжесть реальности навалилась на него. Он был в секунде от нервного срыва и истерики, его мозг выжимал сам себя на максимум в попытках осознать, что происходит, вспомнить себя и понять, кто он есть… что он есть. Дыхание никак не приходило в норму, как и ритм сердца, а клокочущий в крови адреналин подводили его к опасной черте панической атаки. Эби подорвалась с пола на ноги, но не приблизилась к нему, боясь напугать перевозбуждённое, хрупкое сознание, так жестоко и бесчеловечно брошенное на растерзание. Если что-то не сделать прямо сейчас, в припадке он навредит сам себе: и ментально, и физически. Она боится представить, во что выльется это грубое вмешательство в растравленную, искалеченную психику, надломанную травмой и эмоциональным напряжением. Эби металась между тем, чтобы вколоть ему седативные или сразу отправить в отключу в надежде разгрузить мозг и расслабить исступлённо бьющееся в судорогах тело, когда полковник удовлетворённо хлопнул в ладоши. Парень вздрогнул от громкого звука, дико уставившись на своего мучителя. Его бесцветные, мертвенные губы дрожали, а пальцы, обездвиженные спазмом, намертво впились в мягкую обшивку под ним: их сейчас не смогла бы разогнуть никакая сила, ещё немного, и фаланги треснут от напряжения. Эби однажды в детстве не посчастливилось увидеть подстреленную лань, которую живьём рвала свора гончих, взбешённых запахом крови и азартом охоты. В её детскую, уязвимую память навсегда врезались её дикие, агонизирующие, влажные глаза, которыми она смотрела в небо, пока её терзала дюжина слюнявых пастей. Она не могла издать звука — ей перегрызли горло — и смиренно, тихо ждала смерти, пока дедушка не оборвал её жизнь выстрелом в голову. Этот мальчик смотрел такими же глазами на охотничью псину, не в силах ни звать на помощь, ни умолять о безболезненной смерти. — Да ты везунчик. То, что случилось после… позже Эби будет много думать о том, смогла бы она остановить полковника, встать у него на пути, закрыть его собой? Смогла бы она сделать хоть что-то, если бы успела среагировать? Когда На’ви взглянул на него со всей болью и ненавистью, на которые только был способен в своём состоянии, лицо Куоритча внезапно побледнело. Странная рябь, похожая на тень страха и узнавания, омрачила черты его лица, прежде чем они исказились в такой ледяной, нечеловеческой злобе и ярости, на которые не способны живые существа. Кулак полковника взметнулся со стремительностью змеиного броска и обрушился на лицо парня тяжёлым, точным ударом по носу и губам, разбив их в кровь. К Нортон вернулся голос с первыми алыми брызгами, окропившими синюю кожу пугающе притихшего, молчаливого полковника. Она закричала и бросилась к обмякшему телу, судорожно проверяя пульс и его хриплое, слабое дыхание. Слёзы обожгли её глаза, когда дрожащие пальцы выпачкались в его крови, пока она отчаянно пыталась её остановить и не дать ему захлебнуться ею. — Что ты делаешь, ублюдок! — Эби прямо сейчас не моргнув глазом могла бы его зарезать скальпелем — столько в ней было отчаяния и горя, которые пробудили воспоминания о сыне. Он был такой же холодный, вялый и обездвиженный в её руках, как этот На’ви, так же не отзывался на её голос и не реагировал на прикосновения. И Нортон так же плакала над ним от бессилия, не в силах это предотвратить и успокоить его боль. — Экономлю вам наркоз, — от его цинизма и неуместного веселья тошнота подкатывала к горлу. Эби не подарит ему удовольствие видеть её слёзы, поэтому не смотрела на его отвратительное лицо, сосредоточившись на том, чтобы вернуть показатели жизнедеятельности её больного в норму. — Я вызываю охрану! Эби поздно поняла, что в помещение ворвались посторонние. Только когда они окружили капсулу, она оторвалась от своего дела, испуганно разглядывая четвёрку рекомов. Нортон невольно вцепилась пальцами в запястье На’ви, словно так могла бы его удержать и не позволить им приблизиться. — Не трудитесь, док, я сам их вызвал, — полковник сочился самодовольством, как сальная тряпка грязью, — иного сравнения он был не достоин. — Вижу, что вы основательно повозились с ним. Спасибо за вашу тяжёлую работу, отныне я за него отвечаю. Куоритч схватил её за плечи, как куклу, и осторожно, к её удивлению, но настойчиво отстранил от капсулы, удерживая её, пока его подчинённые перетаскивали бесчувственного парня на носилки. — Вы не имеете права! — Эби извивалась в чужой хватке, пытаясь прорваться к нему и остановить их, но каждое её порывистое движение пересекалось превосходящей силой рекома, который без труда останавливал её, как котёнка дергая за шкирку. — Ему нужен уход и длительная реабилитация, необходимо проверить рефлексы и слух, могут быть проблемы с речью и зрением, он… Чёрт возьми, да у него мышцы атрофировались за грёбаную недельную кому, он не сможет ходить без помощи! Она тщетно надеялась, что их волнует его здоровье и опасность навредить ему помешает им вести себя с его телом так небрежно и неаккуратно. Он был тряпичной игрушкой в их грубых руках, мясом под разделочным ножом мясника. Они были той самой сворой собак из её детских кошмаров, которые раздирали тушу лани, потому что хозяин сказал им «фас». Эби не заметила, как полковник что-то суёт ей под нос, пока настойчиво не пихнул ей в руки какую-то мятую бумажку. — На, почитай. — Подотрись этим, — прорычала Нортон, свернув лист в колтун и швырнув ему в лицо со всей ненавистью, которая клокотала в ней и распалялась болью старых ран. — Да у нас есть зубки! — усмехнулся полковник, проигнорировав её жалкий бунт, и снова дёрнул за руку, когда Эби предприняла попытку проскользнуть мимо него к её пациенту. — Это распоряжение Ардмор. Что-то не нравится, иди к ней разбираться. Парни, понесли. И с этими словами он, наконец, отпустил её, брезгливо вытерев ладонь о штанину, и направился к своим бойцам, оставив её, отчаявшуюся, жалкую и беспомощную, позади, как незначительный мусор, который не стоил его внимания. — Куда вы его уводите? — прошептала Эби в пустоту, они её игнорировали, толкая носилки, и в ней что-то окончательно треснуло и сломалось. Это что-то держало её на плаву много лет после смерти сына, а сейчас в конце концов не выдержало и рушилось, когда она теряла его снова и вновь ничего не могла сделать. Снова жалкая, снова бесполезная, снова разбитая. Нортон побежала за ними, пытаясь пробиться между их огромными телами, пока кто-то из них не толкнул её обратно в комнату и не преградил путь, встав в дверном проёме. Носилки катились всё дальше, теряясь в лабиринтах операционной и отдаляясь от неё, забирая с собой остатки её рассудка и разбитого сердца. — Нет, нет, не забирайте его! Не забирайте Джейми… — Джейми? — она узнала насмешливый голос полковника, несмотря на то, что уже не разбирала картинку перед глазами. — Вы ему имя придумали, док? Как коту? Что ж, будет Джейми, в честь вас и за то, что рвали за него задницу. Эби ненавидела то, как звучало имя её сына на устах этого ублюдка. Она бы вырвала ему язык, лишь бы он никогда больше не произносил его, даже не заикался о нём. Полковник скалился ей, а в его глазах она увидела эту отвратительную эмоцию жалости, но не как к сломанному, убитому горем человеку, а как к раздавленному таракану, у которого вывалились внутренности, а он всё ещё елозил лапками. Нортон взывала к своему рациональному мышлению и профессиональному хладнокровию, чтобы попытаться в последний раз: — Заберёте его сейчас, и все улучшения не будут иметь никакого значения, ему станет хуже. Он станет для вас бесполезен. Полковник снисходительно ухмыльнулся. У неё не получилось. — Не волнуйтесь, мой специалист вставит ему мозги как надо. Дверь захлопнулась перед её носом, оставив в тишине, наедине с долгим, назойливым писком аппарата, сигнализирующего о том, что сердцебиение больше не наблюдается. Он снова умер. И снова у неё на руках.