Часть 6. Про разочарование Альфреда в девушках и переход на имена

      Июль. На улице настолько жарко, что некоторые дамы ходят с зонтиками, а некоторые особо смелые, вернее, глупые мужчины ходят в рубашке нараспашку. Есть и третий тип, которые просто идут куда-то, болтают друг с другом; не важно, что делают в то время, когда на всех термометрах отметки поднялись выше за тридцати градусов. К последним относил себя Альфред, сидящий на скамейке и рисующий что-то в своём блокноте. Место беловолосый выбрал просто прекрасное: тень падает прямо на него, но и разглядеть объект рисования было не трудно. А напротив парня сидела девушка, на вид примерно ровесница первого. Поправив соскочившую на лоб прядь, она улыбнулась, посмотрев на юного художника. Тот нахмурился и, бросив короткий, но очень выразительный взгляд Хелене, как звали предмет срисовывания, сказал:       — Не вертись, Хел, я и так стараюсь.       — Уж как могу, Альфред. Быть натурщицей тоже работа не из лёгких, — в тон ему ответила Хелена.       Посмотришь на этих двоих и не скажешь сразу, что художник, так умело пишущий портрет, и девушка, так очаровательно хлопающая глазками и мило краснеющая при поцелуе в кисть руки, — будущие убийцы.       Но всё равно успеть вдоволь насладиться этой прекрасной картиной не удаётся, кадр резко сменяется. Как только прошли все праздники, Вильгельм, он же Веймарская Республика, старший сын павшего Германской Империи, продолжил работать. У него и так уйма проблем из-за некой персоны, портящей ему жизнь своими попытками смены власти, так ещё и младший брат разгуливает с кем попало. Хелена сразу не понравилась Виллу. Что-то в ней явно не так. Только на выяснение этого у него не было времени. Увлёкшись документами, блондин даже не заметил приход Альфреда, того самого брата, «связавшегося с плохой компанией». Скинув шапку со снегом, Альфред, улыбаясь, посмотрел на Вилла.       Задумавшись ненадолго, Вильгельм не понял, как парень так быстро оказался около него, ведь только пару секунд назад он только зашёл на сам порог дома.       — Приём, Веймар, это я, твой брат. Заканчивай меня игнорировать, — протараторил юноша, щёлкая пальцами около лица Республики.       После этих слов старший устало вздохнул и, исподлобья посмотрев на младшего, заговорил:       — И тебе привет, Альфред. Я уже много раз повторял тебе, что моё второе имя — Веймарская Республика. Не Веймар, не О-Господи-опять-ты, не В.Р., или как ты меня ещё называешь. А вообще, мне нужно с тобой серьёзно поговорить.       Шмыгнув носом, Альфред ел напротив брата с довольно расслабленным видом, будто показывая Вильгельму, что ему на самом деле всё равно. Внезапно Республика учуял запах алкоголя, доносящийся от младшего.       Нахмурившись, Вильгельм взглянул на брата. И как он раньше не мог додуматься, что тот пьян?       — Ты пил? — прозвучало больше как утверждение, нежели вопрос.       Альфред показательно изогнул бровь, будто играя с братом в гляделки. Правда, младший не выдержал своего же нелепого соревнования, разменявшись в голос. Вильгельм, всё ещё недобро смотря на брата, покачал головой, бормоча себе под нос что-то вроде «за какие грехи ты свалился мне на голову, братец?».       — Ну и что? — усмехнулся Альфред, проводя рукой по белоснежным волосам, будто зализывая их. — Я не обязан отчитываться тебе обо всех своих действиях. И вообще, я Третий Рейх…       — Пока ты молокосос обыкновенный, — перебил брата Республика, понимая, что младший всё равно завтра, или вернее сказать утром этого же дня, ничего на вспомнит. Самопровозглашённый Рейх нахмурил брови и надул щёки, будто злясь.       — Обидно, братик, но не суть. Я Третий Рейх, и когда ты уйдёшь в отпуск, править буду я! И если я хочу выпить со своей невестой, а после прийти в ночь, значит, я это сделаю! — задрал подбородок. — И ты что-то говорил про важный разговор…       — Теперь, когда я понял, что ты в нетрезвом виде, разговор откладывается до завтра. Иди отоспись.       — Что ты, Веймар, я ещё в каком трезвом виде! Давай свой разговор сюда! И сегодня ведь Рождество!       Республика вновь потёр переносицу и, даже не смотря на состояние брата, сказал:       — Погоди, Альфред, — Вильгельм поднял взгляд на Рейха, — Ты сказал «выпить с невестой»? Не с Хеленой ли? Теперь уже до предложений руки и сердца дошли?       — Как ты догадался?! Отчитывать меня будешь? Как нашкодившего котёнка? Это моя жизнь, и я сам ей распоряжаюсь: захочу — буду вставать на колено перед девушкой, которая мне нравится, захочу — порву с ней, в чём проблема? Или снова будешь талдычить мне о том, как важно серьёзно относиться к таким вещам, как выбор второго имени, замужество и потомство? — младший перешёл на повышенные тона. Что сказать, алкоголь берёт своё.       — Альфред… — начал Республика, но был в наглую перебит братом.       — Что «Альфред»? Давай по порядку: второе имя есть? Есть, и я тебе уже озвучивал, — младший начал загибать пальцы.       — А почему именно оно? Ты не помнишь, как закончил наш отец, называвший себя Вторым Рейхом? — теперь уже нервы не выдерживают у старшего. Что ж, Альфред, хотел разговор по душам? Получай. — Оно, в отличие от твоего, звучит величественно. Дальше — замужество, — младший загнул второй палец. — Предложение уже сделал, думаем когда свадьбу сыграть. Третье — потомство. Это проще всего. Выждал период течки и пожалуйста! Получите и распишитесь, так сказать! — Ты пьян, Альфред. Тебе нужно идти спать, завтра всё обсудим ещё раз, — Вильгельм отвернулся от брата, возвращаясь к документам. «Завтра всё обсудим ещё раз, Альфред, иди спать, Альфред, и бла-бла-бла, » — парадировал брата в мыслях Рейх, идя в свою комнату. Кадр сменяется. Альфред проснулся от взрыва. «Странно, — подумал он, — Веймар последнее время только и делает, что копается в бумагах, разгребая проблемы нашего отца, как он может кому-то причинить вред?». Подскочив с кровати, блондин выбежал из комнаты, наспех застёгивая пуговицы на рубашке, застёжки на поясе с оружием и ширинку на брюках. Босиком, Рейх мчался к брату. Лишь бы успеть. Ему необходимо успеть.       Врываясь в хоромы Вильгельма без стука, немец ожидал увидеть кого-угодно: наёмных убийц, брата, отбивающегося от них, но никак не ту картину, свидетелем которой он невольно стал. Лоб старшего прошибла пуля. Он лежал на кровати, не дыша. А рядом с ним, жутко усмехаясь и держа пистолет, стояла Хелена. Услышав звук вышибленной двери, девушка повернулась, смотря Рейху прямо в глаза. Повисла давящая тишина. Хелена заговорила первая:       — Приветик, Альфред, а я уж было подумала, что ты не придёшь! Сама к тебе идти хотела, — она рассмеялась, поднимая оружие на ошарашенного немца. Он хотел что-то сказать, возразить, но она перебила его. — Думаю, врать тебе, придумывая глупую и нелепую отговорку, бессмысленно. Скажу лишь, что сейчас ты проживает последние минуты. И, так уж и быть, можешь задать мне один вопрос. Я отвечу на него, честно. — пистолет она так и не убрала.       Наконец трезвость ума и способность думать взяла верх над шоком. Альфред рассуждал. «Если я сейчас задам вопрос, а-ля «зачем ты это сделала?», она ответит и всё равно меня прикончит. Она сказала любой, значит…». Но Хелена прервала его мысль прежде, чем он успел бы её озвучить:       — Тебе, должно быть, жутко любопытно, зачем я это сделала. Так вот, я расскажу тебе. Вы, то есть все воплощения, полностью бесполезны, но подбородок задираете, будто лучше всех! Это так бесит. Ни ты, ни твой ничтожный брат…       — Не смей так говорить о моём брате! — прокричал Альфред. Весь тот контроль, который он создал мгновенье назад, исчез при упоминании Вильгельма. — Ты последняя тварь, кто может о нём так говорить!       — Воу-воу, полегче, Фредди, оружие всё-таки у меня. Так, на чём я остановилась? Ах да, точно. Ни ты, ни Веймарская Республика, если тебе от этого полегчает, не сделали ровным счётом ничего, чтобы быть теми, кого все любят и уважают. Вы просто родились! А знаешь, сколько самых обычных людей появляются у страны и человека? Очень и очень много! И представляешь, как должен пахать этот полустрана-получеловек, чтобы на него обратили внимание? Нет! Потому что тебе и твоему братцу выпал счастливый билетик на жизнь! А вот мне нет…              — Погоди, то есть ты…       — Ребёнок страны, всё верно. Если быть ещё точнее, то старшая сестра Чехии и Словакии. А теперь приготовься умереть, Альфред! — Хелена вновь злобно улыбнулась.       — А как же вопрос, Хели?              — Что за вопрос? — тут уже девушка не поняла сказанного. Альфред вдруг рассмеялся.       — Язык твой — враг твой, милая. Ты так увлеклась своим рассказом, что не заметила малюсенького изменения: я кое-что достал. Неужели ты, общаясь со мной, не поняла одной детали — я всегда ношу с собой оружие: нож, меч, пистолет, не важно. И этот раз не исключение, — он показал ей клинок со свастикой. — Как ты думаешь, за сколько секунд эта прелесть прорежет твою плоть? Вот и весь вопрос! — Рейх прокрутил его. — А теперь немедленно убери пистолет, или это будут последние минуты для тебя.       Настала очередь Хелены смеяться. Но оружие она не убрала.       — Что ж, я хотел по-хорошему.       Рейх кинул клинок ей в живот, попадая точно в цель. Кровь хлыстнула из раны быстрым потоком. Девушка громко кричала.       Белая пелена заслонила картину.       С того момента Рейх возненавидел три вещи: зиму, женщин, особенно омег, и любые виды привязанности.

***

      Рассветает зимой, особенно в конце декабря, очень поздно. Но это не мешает Мицуки наблюдать с широко распахнутыми глазами за тем, как снежинки падают ей на нос, на щёки. Девушка даже совсем по-детски высунула язык, ловя маленькие комочки снега. Япония обожала зиму. Конечно, она девушке навеивала грустные воспоминания, но это не помешало азиатке воистину любить это время года. Темноволосая стоя смотрела на процесс, находясь уже на улице. Она была слишком легко одета, поверх шёлкового кимоно была наспех застёгнутая куртка. Но Японской Империи это было не столь важно, как наблюдение за, по её мнению, чудом света. Когда солнце всё-таки соизволило выйти, это более менее привело японку в чувства. Она тут же увидела, как синеют её ноги, и, поняв, что это будет наиболее верное решение, пошла в дом. Там она уже переоделась в нормальную для нынешнего климата одежду. Надев куртку потеплее, Империя вновь вышла из дома, не забыв при этом закрыть дверь.       Рейх не мог сдержать смешок, когда увидел Японскую Империю, похожую на маленького снеговика. Естественно, это не скрылось от взора Мицуки. Та, сняв шапку с курткой, подняла вопросительный взгляд на немца.       — Что-то не так, мой фюрер?       — Нет-нет, всё так, Хиро.       Японка заняла рабочее место, раскладывая бумаги. Но кроме неё и Альфреда в помещении больше никого не было. Это вызвало непонимание у азиатки.       — Мой фюрер, а где все?       Немец ответил не сразу.       — А, сегодня Рождество, вот и многие не пришли. Я разрешил. Ты тогда убежал, не помнишь? Я планировал сегодня просто прийти, разобрать бумаги и уйти.              — Рождество? Это такой праздник, как Новый год? Просто раньше Вы нам ничего подобного не говорили.       — Нет, но это трудно объяснить.       Японка поникла. Когда была ещё жива Амайа, на Новый год они устраивали такое торжество, что любой европеец позавидовал бы.       — Если говорить уж совсем коротко, то это такой праздник, где отмечают день Рождения Иисуса Христа, — заметив непонимание на лице союзницы, нацист продолжил. — Это как Аматэрасу, только в Европе.       Спустя пару часов, все документы были разобраны и разложены по местам. Мицуки уже собиралось выходить, но голос Нацистской Германии остановил её.              — Погоди, Хиро, у тебя нет сегодня ничего?       Японка не поняла вопроса, но всё же ответила:              — Нет, мой фюрер, ничего. А Вы что-то хотели?       — Да, знаешь, мы уже давно знакомы и… — ариец замялся. — И я бы хотел предложить тебе отметить это Рождество вместе. Просто в этом году оно особенное.       Япония улыбнулась. О да, отметить какой-то там праздник с человеком, вернее страной, которого любишь больше всего на свете, об этом девушка и мечтать не могла.       — Конечно, я только за, мой фюрер.       — Альфред.       — Что? — не поняла азиатка.       — Думаю, можно уже переходить на имена. Зови меня Альфред.