свет в темноте

      Он говорит с ней, говорит, черт его дери, как нечто вроде него способно мыслить. Его голос, надломленный, вкрадчивый, знакомый, отбирает последние крупицы самообладания. Но, несмотря на это, она, казалось, не могла точно идентифицировать себя.       Она старается не дрожать, но выходит из кожи вон плохо. Это не весело, не весело, не весело!       Все внутри будто бы горит, разрывается; руки ледяные как кусок айсберга, в голове больно так, словно она специально билась о стену; зрение бледнеет и расплавляется, и перед глазами пляшет только кролик на экране в секретной каморке, о которой никто не догадывается. Ванесса в полутьме и все так же в своем платье, все так же с блестками на щеках, пышным бантом, но слезы скатываются к подбородку и портят макияж. Она лежит на полу, возле фиолетовой размашистой надписи с собственным именем, в одной руке крепко держит фонарь и подсвечивает лучом нарисованные звезды на темно-сером потолке Мега Пиццаплекса.       Присутствие Уильяма на экране не перебивает ее мысли, Ванесса полностью пуста, старается оправиться, слезы мешают дышать.       Почему он не может оставить ее в покое?       Точно ли ее зовут Ванессой, или ее настоящее – Ванни?       Как ее зовут?       КТО ТАКАЯ ВАНЕССА?        У Ванни смех серебристый – в голове, в реальности такого не существует.

***

      В лифте душно, и если бы это продлилось чуть дольше, она бы вспылила, но взгляд ее падает на плакат и табло — еще немного, и все закончится. Когда двери открылись, Ванесса мгновенно среагировала — не нажала на кнопку «стоп», а направилась по знакомой дороге, не останавливаясь, лишь бы выиграть немного времени.       Словно сквозь толщу воды, Ванесса слышала, как Рокси рассказывала о вспыльчивости Монти, которая настала позавчера неслучайно. Удивительно, как Роксане удавалось так точно передать то настроение, которое закладывала в своей игре на сцене, как верно подметить детали и все нюансы. Она определенно знала, о чем говорит, будто бы видела сквозь стены.       – Если взломщица среди нас, держу пари, она не остановится, пока не сведет с ума нас всех, – волчица отвлеклась лишь на секунду, отчего уголки губ Ванессы дрогнули.       Только пройдя мимо, она ощутила на себе десятки взглядов – ботов с примитивными командами и ИИ, разумные, сильнее всех остальных. Роксана медленно повернула голову, откинув от лица зеленую прядь, Ванесса вспоминала ее взгляды, холодные нотки и то, как Рокси зачесала парик и отвернулась, и при этом словно между охранницей и ней сыпались искры. Тело сильнее пробила дрожь в тот момент, когда Ванесса наткнулась на знакомую ушастую макушку, а волна возбуждения накатила на нее за секунду, лишая напрочь всех рациональных мыслей. Ванесса напряженно сглотнула.       – Офицер Ванесса, не сочтите за оскорбление, однако Вы плохо выглядите, – просканировав пропуск на шее, приоткрыл механическую челюсть Глэмрок.       В интонации будто бы читалось беспокойство.       – Фредди, я плохо чувствую.       Если бы Фазбер только знал, как она думала об этом: вспоминая, прокручивая в голове, не в силах избавиться, как возжелала удалить папку со строками его кода – не конкретную строку безопасного режима, все полностью! – и злилась на то, что идея об этом по каким-то причинам не выходила из ее головы.       Желтое платье офицера Ванессы выделялось ярким пятном среди остальных. И все это будто бы происходило в параллельной вселенной, потому что Ванесса добра, учтива и обходительна в своей профессии, никак не сходящаяся с тем, чтобы, задержавшись на очередную смену подряд, проворно, беззаботно подпрыгивая, найти серверную и прописать все «от» и «до», ощущая, как перегревается системный блок Луны.

***

      Почему аниматроники тоже замечают то, о чем никто не должен знать? Что-то в ней не так, но ей так не хочется, честное слово, разбираться.       Она так устала, смертельно устала, что сил осталось только на вдох, выдох и на несколько следующих. Рассказывать что-то тяжело, но даже так она понимает, что раньше никогда не позволила бы себе этого. Слишком общительная, слишком дружелюбная, не такая, каким обычно доверяют. Кто? Ванесса?       «Им нет до тебя никакого дела, даже куски металла не хотят быть рядом с тобой», – нарушает он тишину, в вполоборота взглянув на нее.       — Не хочу слышать тебя прямо сейчас.       «Я просто говорю тебе правду, так как все твои усердия уходят в ничто».       Кроличьи уши шевелятся, поворачиваются в стороны, прислушиваясь к тишине, а глаза – не смотреть в них, главное не смотреть, – точно смеются.       «Ты хочешь получить дружбу? Чувствовать любовь?»       – Заткнись, — охрипши повысила голос Ванесса, не поворачивая головы и следя за полотном блестящих под лучом точек на потолке.       Красиво, ей очень весело.       Уильям играется в своей тюрьме — его тело искажается до комичности, и монитор протяжно трещит. Каждый шорох где-то в комплексе, каждый лязг металлических конечностей, звенит в его голове, доходит до ее; каждая слеза — Ванесса слабеет, не желая делать что-нибудь ради себя, Ванни уступит роль, лишь убеди; каждое слово – триггер не в его привычках прошлого, но действенный на ее разум.       «Неужели ты настолько жалка и отчаянна, что ищешь помощи, которая тебе не нужна? У тебя есть цель, и я обещаю, что тебе не придется волноваться, если ты будешь слушать».       — Я сказала, заткнись.       «Они не уважают тебя, каждый презирает тебя, потому что ты ничтожество, ничтожество, жалкое ничтожество, которое ничто без меня».       – Ты ничего обо мне не знаешь..., – она хмурится едва ли не раздраженно, чувствуя, как холод кусает кожу под платьем. Такие красивые звезды, такой красивый комплекс, такой красивый голос, но никак не отстанет — он только портит все.       «Ты все испортила».       – Я знаю.       Ванесса продолжает держаться ровно, хотя сердце, сдавливаясь под натиском железных легких, не принадлежащих ей, пропускает удар и бьется быстрее, быстрее, быстрее, громче. Пульс стучит в висках. По коже бежит новая волна холода.       – Впрочем, ты прав, я ничто без тебя, – совершенно спокойно, с грустью, бледными губами резко признала она, поднимаясь на ноги и оставляя фонарь светить на полу. – Я хочу ничего не чувствовать.       Прядки волос возле лица намокли и слиплись.       «Ты получишь все, дорогая»       Она наконец повернула голову к свету монитора, и в круглых полуприкрытых глазах Глитчтрапа загорелся лиловым зрачок. Не смотри на него, стой, не слушай его, ты можешь сказать «нет», он может только запугивать. Зареванная, с покрасневшими опухшими веками, размазанной дорожкой туши на щеке, но пустым взором, направленным бесцельно вперед. Уильям не отводит скучающе-предвещающего взгляда, только бы Ванесса не вспомнила, как пыталась не слушать, подошла ближе и не подвела его.       «Дай мне руку – и станешь счастлива так, как всегда хотела».       Внутри что-то больно, страшно кольнуло, отдавая волной ужаса, и Ванесса, не сдерживая дрожь, сбросила бумаги со стола и наклонилась ближе к экрану.       Все что угодно, только смотри на меня.       «УБЕЙ ТОГО РЕБЕНКА, ВАННИ»       Он видит каждую эмоцию на ее лице, не сдерживая ярости. Удивленно предупреждает каждую мысль. Эта хрупкая девчонка пытается противостоять и избавиться от контроля, по правде сказать, жалкое зрелище, по сравнению с Майклом в огне, но в отличие от своих детей он вернется снова, сколько бы времени ни пришлось провести за разговорами.       О, она ненавидела его. За причиненную боль, за разбитое множество раз сердце, за уничтоженное в пух и прах сознание. Она ненавидела его за то, что все ее мысли в какой-то момент стали сводиться к нему, принадлежать ему. Она ненавидела его за то, что он безнаказанно и полностью владел ее разумом.       – У меня есть выбор, я буду делать что и как хочу, мне все равно, что ты приказываешь! – в слезах кричит она и в отчаянии с гневом тянется к розетке, чтобы отключить питание. – Ты не прав в одном: это я тебя нашла, выпустила, поэтому только ты без меня ничто!       Но останавливается, вслушиваясь, как зло звучит сквозь статику голос. Сбивчиво. Шипяще. Застывше на кончике языка возможностью освободиться, ее настоящее имя разлилось прерывающимся громом.       «Боюсь, у тебя нет выбора, В-в-ванесса, я единственный, кто не причинит тебе вреда, если ты сделаешь то, что я хочу, и перестанешь бояться».       – Бойся гореть в Аду!       Движения Ванессы неуклюжи и неестественны.       Свет гаснет для них двоих.       Он с хрипом, с дребезжанием смеется, не узнавая себя без повторяющегося – словно вирус на операционной системе, – смеха, пытаясь не спотыкаться и, пошатываясь, ступая по глянцевой плитке Пиццаплекса. Улыбается, размазывая кровь, вытекающую из ноздри, вытягивая на свет ребро ладони и с нечитаемым восхищением – нет, с удовольствием – смотрит на алый развод – совсем темная, но контрастный поверх белоснежных пальцев и крашенных ногтей.       В стекло заточенные зрачки в отражении зеркала жутко темнеют, оттеняя пустотой, и там, где у людей располагается сердце, что-то падает в желудок: у людей не может быть таких глаз.       Он крутится, рассматривает желтое платье – сейчас оно казалось ему слишком вычурным. Он красуется, и взгляд у него становится страшным, тяжелым, некрасивая ухмылка расплывается на его лице, Ванесса видит – ее зрачок становится все меньше и меньше, готовый исчезнуть, невозможность возводится в абсолют, и это не галлюцинации, это не может быть галлюцинацией.       Однако Уильям Афтон снова видит человеческими глазами.       Где же нож, который она брала с собой?       Когда воздух стал тяжелым от дыма, Ванесса все еще чувствовала кислый запах крови. Каким бы невыносимым ни был жар перед ней, ничто не могло сравниться с руками, направляющими ее к цели и пытавшимися прервать человечкую жизнь. Это было пустяком. То, что произошло прямо перед тем, как Ванесса смогла двигаться, было всем.        – Стой, нет, я не хочу этого делать, я не убийца, он всего лишь ребенок.       Она всхлипывает, больше размазывая потекшую недавно туш, и по рукам что-то красное растекается.       – Ты, это все ты, кто бы ты ни был.       «Семейная кровь густая», – без юмора смеется оцифрованный голос, –...а ты лишь проверишь, насколько быстро она льется, Ва-а-анни».       Она все так же плакала и винила его. Плакала?! Почему она должна плакать? В отличие от расколотой психики Ванессы, Ванни была всем – Глитчтрап наблюдает и не пытается сдержать радости: он превратил ее во что-то совершенно другое. Была ли она монстром? Нет, ничего подобного! Он вдохновил ее, превратил в яростную, непоколебимую решимость. Ванни говорит, что презирает его, ненавидит, но по безумию во взгляде Уильям знал лучше.        Создавать новую личность гораздо интереснее, чем ломать старую.       Впрочем, оба варианта ему по душе.       Афтон двинул ее руками и истерически расхохотался, разглядывая ее ладони и, замирая с улыбкой, попытался вспомнить, как выглядели его руки сорок лет назад. Всего за три месяца он превратил Ванессу во что-то совершенно неузнаваемое, и теперь она не захочет обратить ничего против него.       — Я жив… — голос Ванессы слишком мягкий и низкий; говорить ее голосом, как сквозь толщу воды. – Обратить ненависть ко мне на других – нет большего признака привязанности.       Он счастлив, наверное, как не был очень и очень давно. Черт возьми, он счастлив, готов прыгать, танцевать от радости как перед пятеркой безликих перепуганных душ, но живая плоть не поддается и изворачивается, не давая ранить себя, увлекая его за собой. Из этого мира, из тьмы.       С подобной властью невозможно больше бояться смерти и призраков.       Думала ли Ванесса, что он упустил из виду ее маленькое падение из благодати милого, отстраненного маленького мирка с золотистыми стенами в отважную, решительную, правильную деталь, монолог которой приводил Ванни к беспрепятственному веселому безумию? Нет, конечно, ни за что, теперь Ванесса бы не смогла вспомнить, что может оказаться. Она слишком хорошо копировала его действия, его слова, его манеры.        Подражание являлось самой искренней формой лести. Верный признак возвращения.       – Нет, что происходит? – громко закричала она. – Пожалуйста, хватит, я не позволю тебе выйти отсюда!       Где-то снаружи слышен чей-то веселый смех и неразборчивые голоса Глэмрок-аниматроников. В тишине пустого бюро находок голоса ясны ему, как день. Он узнает пять держащихся за руки теней, наконец тоже слышит одну из них, совершенно на ином уровне. Иллюзия – смешное, знакомое слово – громкий писк становится громче, нарастая; звук не только в голове, совсем рядом: глупая, земля вокруг тебя не горит, тебе кажется, все это ложь!       – Уходи, ты не я! – Ванесса не выдерживает — бьет себя наотмашь. Сердце колотится, в висках будто бьют по барабанам, паника подступает к горлу — организм отторгает, борется. Ванесса до боли впивается ногтями в собственную кожу, но неестественная ей улыбка расплывается шире, абсурд продолжается, не слыша ни треска пламени, ни грохота обломков внутри Пицапплекса. Ничего, кроме голосов и биения собственного сердца.

***

      В темном погрузочной площадки Эндрю пытается не бояться. Он весь взлохмачен и сбит с толку после того, как рука девушки насильно волокла его через проволочные ворота, ниже на запрятанные уровни комплекса. В конце концов, Эндрю видит белого кролика с синим пышным бантом, но бежать ему, к сожалению, некуда.       Из-под улыбающейся усатой маски выбиваются блондинистые волосы. Кто-то работает? Как много светловолосых он видел сегодня вечером?       – Вы выбрали кролика? – подросток сьеживается под взглядом маски и на негнущийся руках ощупывает ткань кроличьего уха, отдергивая руку. – Готовитесь к Хэллоуину?       Женщина – он не может быть уверен в этом, но у крольчихи есть бант и комплекция тела, которая больше подошло бы женщине, – наклоняет голову вправо и беспечно скакать вокруг него, касаясь плеча розовой тканью на ладони.       Человек в костюме останавливает, делает шаг вперед, когда Эндрю не в силах контролировать вспышку страха и вдруг понимает, что глаза маски светятся красным.       «Разве родители не учили тебя, что ходить куда-то с незнакомыми взрослыми опасно?»       — Пожалуйста, можно мы вернемся к остальным?       Спиной отходя обратно в сторону выхода, подросток пытается сбежать, но его ловят в одно мгновение, хватают за волосы и грубо швыряют на пол. Он врезается в металлическую решетку и кашляет, потом всхлипывает.       Ванни наклоняет голову в другую сторону, манерно поправляет бант, протягивает руку помощи, но быстро передумывает, вспоминая о ноже, запрятанной за старой доской.       – Пожалуйста, позвольте мне уйти, я никому не скажу, что вы здесь, честное слово, — Эндрю опирается, чтобы подняться на ноги, и жмется спиной к стене, приглушая стон боли.       К его удивлению, крольчиха останавливается. Неприкрытая угроза, которую она излучала одним своим видом, казалось, ощутилась намного легче, как будто все это розыгрыш и она не хотела поступать грубо.       – Тебе весело, Эндрю? – Ванни говорит на грани шепота, и подросток потрясенно моргает, когда слышит, насколько странно звучит тянущийся женский голос – кажется, второй отдает грубым эхом, конфетным, пробирающим, но леди этого будто не замечает. На самом деле, может, он прав? Розыгрыш? Она носит специальную гарнитуру для смены голоса?       – Да, думаю д-аа, – Эндрю быстро кивает, медленно отдаляясь в сторону все дальше и дальше. Голос дрожит, колени подгибаются. — Если хотите, я могу п-о-оойти вместе с вами и поделиться с остальными вашей веселой шуткой!       — Тебе весело? — словно не расслышав ответа, непоколебимо повторяет она.       – Простите, я...       Она смотрит слишком долго.       Смотрит...       Ванни, освободи меня из ада! Выпусти!       Приглядывается...       И уверена более чем.       – Мисс, что происходит?!       В последний момент Эндрю закрывает уши не в силах слышать глючащее фоном эхо, как почти по-настоящему видит, будто бы тень крольчихи на стене наклоняет голову в противоположную от Ванни сторону, отчего уши слегка болтаются, а затем игриво машет ладонью с человеческими, когтистыми пальцами.       — Нет, Эндрю, ты никуда не пойдешь, — уверенно говорит она.       Женский голос падает вниз по тональности, пока не раздается громкий писк и не звучит как из плохо работающего старого радио.       – Ты попал в веселую лову-у-у-ушку, пока-а-а-пока, уничтожить Эндрю!       Кровь сквозь боль, стекающая по его разбитому виску и шее.       Подросток открывает рот, чтобы закричать, но вместо крика льется только горячая, жгучая кровь, когда лезвие ножа проходится по горлу. Эндрю хватается за шею в четкой, бесполезной попытки вдохнуть, но из открытой раны вытекает еще больше крови, заливая все вокруг, растворяясь в прохладном, стертом воздухе.       Его глаза широко раскрыты и полны слез, но леди в костюме кролика не делает ничего, подпрыгивающим, беззаботным шагом уходя прочь – вдалеке светится ярким огнем лампочка в лифте, висит яркий постер с Глэмрок Чикой. Эндрю задыхается, кровь наполняет пищевод и трахею, однако он не может избавиться от привкуса железа, как бы сильно не заставлял себя кашлять. Эндрю пытается остановить поток дрожащими обессиленным пальцами, но ничего не помогает.       Он трясется, опирается о пол в надежде подняться и попросить о помощи, но от того сильнее кашляет и задыхается. Все еще дергаясь, все еще умирая.       Кровь вытекает на чистую рубашку, легкий жилет, кровавая слюна растирается по плитке, прежде чем упасть окончательно, он задевает упавшую шляпу, и та катится куда-то к углу коридора, теряясь с глаз.       Красные немигающие глаза наблюдают из-за угла, зеленые на долю секунды загораются фиолетовым светом, словно в подтверждение одиноким контролируемым роботам, что Пиццаплекс отныне так же проклят, как небезызвестная пиццерия прошлого.       Я не хотела, пронзительно кричит Ванесса откуда-то изнутри. Ха. Хаха. ХахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахазахахахахахахахахахахахахахахахахахазахахаахахахахахахахахахахахаХахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахазахахахахахахахахахахахахахахахахахазахахаахахахахахахахахахахахаХахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахахазахахахахахахахахахахахахахахахахахазахахаахахахахахахахахахахаха.