Часть 2. Не достоин

      — Я не буду тебя обманывать, Хоук, и давать ложную надежду, но кажется, всё медленно, но верно катится к чертям собачим. — Варрик устало выдыхает, а после делает залпом глоток из кружки полной чудотворного в своей отвратительности эля, способного избавить голову от любой горести.       — Напомни мне, чтобы я больше не приходил к тебе за поддержкой, пожалуйста. — произносит Гаррет в ответ, успевая хлопнуть Изабеллу по рукам, когда та тянется ещё за одной, правда, ненужной ей картой. За последний час это уже её третья попытка жульничать во время игры, и, судя по всему, далеко не последняя. Во всяком случае присутствующим спутникам и самому Хоуку подобные уловки грозят скорым разорением. Мерриль, например, с её способностью спускать абсолютно все деньги на безделушки так точно неминуемо окажется на улице вместе со своими немногочисленными пожитками, чего Гаррету действительно бы не хотелось. Иногда ему, правда, кажется, что он не глава отряда, а воспитатель. Его функции точно так же ограничиваются заботой, своевременной помощью, разговорами по душам, ещё одной помощью, вложением не маленькой суммы денег, чтобы все его подопечные были довольны, и завершается весь перечень выслушиванием очередных капризов и пожеланий. Конечно, их помощь неоценима, она покрывает все вышеупомянутые минусы… Но это всё просто тяжело. Их много, а он один.       — Если тебе требуется поддержка, наведайся к Себастьяну, там ты не только получишь благопристойный совет, но и заручишься помощью Создателя. Хотя с другой стороны, с твоими грешками и еженедельными походами в Цветущую розу, я бы не рекомендовал тебе осквернять храм благодетели. — Варрик лукаво улыбается, замечая, как Андерс укоризненно качает головой на очередную подколку гнома. Наверное, его ревнивое сердце всё ещё не может смириться с распущенностью Хоука, хотя многие из спутников всё же делают ставки, что Блондинчик-таки отважится признаться ему в своей симпатии. Во всяком случае Варрик на это надеется, возможно, тогда и Гаррет с удовольствием напялит на себя пояс верности и согласится разделить жизненный уклад с Андерсом и котами. Всем это пойдёт на пользу.       — Может, я и вмешиваюсь, но, Хоук, ситуация практически критическая. Кунари озвучивают свои требования, идущие вразрез со взглядами наместника. Всё идёт к тому, что скоро они предпочтут показать свой нрав на деле, может, стоит наконец принять меры? — Авелин, которая с самого прихода в Висельник, выглядела, откровенно говоря, неважно, впервые решила прервать молчание.       В Киркволле наступает тяжёлое время. Не сказать, что Хоук этого не ожидал, на самом деле он предполагал, что скоро что-то изменится, но не верил, что кунари когда-нибудь возьмутся за оружие.       Он является доверенным лицом наместника, а вместе с тем тем самым человеком, который должен вовремя сориентироваться и взять ответственность на себя. Он не должен допускать возникновение конфликтов между сторонами, а послужить связующим звеном. Правда, никто не уточнял до какой поры ему нужно делать вид, что он способен контролировать уровень опасности в городе, руководствуясь лишь своими интересами. Правда, какими? Все его интересы сводятся к обыкновенному желанию обеспечить спокойную жизнь своей семье и людям, которые ему дороги. Неужели для этого требуется чуть ли не на коленях стоять перед Аришоком?       — Когда я спросил вас, не хочет кто-нибудь развеяться, я не имел ввиду играть в карты под аккомпанемент разговоров об Аришоке, кунари и политике.       Да, Хоук смертельно устал. Он хочет веселиться, пить, зажимать девиц по заугольям, да даже обсуждать с Авелин расписание патрулей. Без разницы. Всё, что угодно, кроме всего этого дерьма, отнимающего у него все силы и время.       — Давайте поговорим о чём-нибудь другом. — предлагает Мерриль своим успокаивающим тоненьким голоском. Эльфийка сидит рядом с Андерсом и Изабеллой, в свою очередь сидевшую в её картах. Гаррет уже давно понял, кто первым окажется в рядах проигравших, теперь нужно решить, может ли он одолжить несчастной магессе немного денег, чтобы оплатить свой проигрыш.       — Прекрасная мысль — неожиданно говорит Андерс, поворачиваясь всем корпусом к как всегда молчаливому Фенрису с ядовитой усмешкой, от которой эльф мрачнеет ещё больше, — Потому что мне интересно, что за очаровательная особа держала тебя вчера вечером за руку?       Фенрис тут же напрягся. Во-первых, потому что Йеннифэр всего лишь на мгновение оказалась на улице, чтобы поздороваться с вернувшимся домой Фенрисом, а значит, что если Андерс их и видел, то кратковременно. Он не успел рассмотреть ни её, ни амулета на шее, так и кричащего об её принадлежности к чародеям. Во-вторых, эльфа на самом деле возмущает, почему этот одержимый суёт свой нос в его дела и задаёт вопрос именно таким образом, что присутствие привлекательной женщины в его окружении — просто немыслимо. Разве такого не может быть?       — Ты, по-моему, забываешься, маг. Это не твоего ума дело.       — А насколько эта особа была очаровательна, Блондинчик? — Варрик умело переключает внимание сидящих на себя, при этом не уходя от темы. Он деловито укладывает руки на стол и чуть поднимает уголки губ верх. Очевидно, он не пытается вывести Фенриса на эмоции, его цель заключается в том, чтобы ненадолго отвлечь Андерса от четвертования Фенриса, пока их лидер, видимо, находится в прострации и собирается с мыслями.       — Настолько, чтобы не крутиться рядом с теми, кто пьёт алкоголь как воду. — раздражённо цедит Андерс. Мужчина замечает, как его оппонент звереет на глазах. Гнев заставляет эльфа крепко сжать пальцы на кружке и мысленно считать до десяти, чтобы не наброситься на этого самоуверенного, наглого…       Эльф пытается сохранять спокойствие, но оно рвётся по швам от мысли, что кто-то посторонний лезет в его жизнь, рушит и без того шаткий порядок. В прошлом он и так был под постоянным наблюдением, заставляющим нервно озираться по сторонам, чтобы не отхватить наказание от хозяина. Почему же даже на воле ему приходится защищать свой мир от вмешательства кого-то другого?       — Каждый имеет право на слабости, — резонно замечает Гаррет. — Всё же иногда те другие, которых мы выбираем и любим, видят в нас не то, что видим все мы. — Хоук прямо смотрит на Андерса, от чего тот задерживает дыхание, заворожённо наблюдая за этим спокойствием, похожим на безмолвный океан после шторма. Гаррет умеет говорить красиво, так, чтобы его слушали, не переставая, будто всё сказанное — это истина в её настоящем обличье. — Возможно, эта очаровательная особа видит в Фенрисе что-то другое. А может, то, что он может демонстрировать только ей, потому что мы не залезаем вглубь, а смотрим лишь на поверхность.       — Пьют же не только от того, что хочется хлебать вино. Иногда это происходит от одиночества, от пустоты, которую нечем заполнить. Это мы уже додумываем своё. — Изабелла ловко подхватывает мысль Гаррета и лениво смеётся, словно всё сказанное было одной большой шуткой. Только несмешной, грустной. Какой-то опустошающей. Неизвестно, что про каждого из них думают окружающие. И это ужасно расстраивает. Ты вроде как не виноват, но при этом чувствуешь за собой ответственность доказать, что все совершённые тобой поступки несут смысл, преследуют определённую цель. Они не совершаются бездумно. Лишь бы получить удовольствие. Все они говорят о чём-то.       Андерс отчего-то кивает сам себе. Украдкой посматривает на эльфа, задумавшегося о чём-то своём. Наверное, о ней. О том, как она его ждёт дома, посматривая в окно. А может, о том, что он её правда не заслуживает.       По правде, Фенрис уверен, что если бы она не видела в нём чего-то особенного, она бы не перемещалась в его мир ради редких встреч. Не затемняла бы все окна, чтобы в следующее мгновение воссоздать вокруг лес, зелёный ковёр из травы и цветов. Чтобы лежать в его объятиях и получать столько нежности от зверя, казалось бы неспособного проявлять ласку. Фенрис не уверен, любовь ли это. Вряд ли Йеннифэр о ней что-то знает, почему-то все их разговоры о привязанностях ограничиваются упоминанием Джина и некоего желания. Но Фенрис и не претендует на её сердце. Псы не жаждят оказаться центром жизни своего хозяина, они беспрекословно принимают любой взгляд в их сторону за награду.       В конце концов эльф покидает собрание первым. Он медленно поднимается с места, игнорируя напряжённое молчание со стороны Андерса, которому скорее всего не терпится сказать что-то наподобие «Я не хотел», но, видимо, одержимому хватает мозгов, потому что маг всего лишь пьёт своё пойло, пусть его голова и поворачивается в его сторону.       Фенрис выходит из Висельника и тут же натыкается на ту, которую он меньше всего ожидал увидеть на грязных улицах Киркволла. Эльф неловко отшатывается, но умудряется сохранить равновесие и вместе с ним чувство собственного достоинства. Йеннифэр дай только повод, и она засмеёт тебя при первой же возможности.       — Не ожидал? Тебя долго не было, и я решила отправиться на твои поиски. — Йеннифэр говорит нарочито спокойно, будто сам факт опоздания Фенриса домой не заставил уверенную в себе чародейку испытать беспокойство. Но взгляд твердит обратное, Фенрис чувствует степень её недовольства, так и искрящегося в воздухе.       — Долго искала?       — Боюсь, что дома тебе придётся помогать мне избавляться от мозолей на ногах. — женщина позволяет когтистым рукам Фенриса приобнять её за талию и прижать к себе. Она с непонятным восторгом перебирает взъерошенные белые пряди, невольно сравнивая их с чужими. Такими далёкими. Но совсем другими. Чародейка ловит себя на мысли, что не желает упоминать имя носителя белых волос, словно бы это было способно поселить между ними ещё одного человека, не имеющего ко всему происходящему никакого отношения.       — Или от письма Хоука с подробным изложением места организации собрания. — Фенрис вдруг улыбается. От его внимания не уходит слабый кивок головы чародейки, сообщившей ему о том, что он оказался прав. Это было бы глупо, если бы Йен, заметив пропажу воина, не порылась бы в его столе. Однако подобная выходка действительно губительна для её имиджа, она всё же не просто искусница владеть заклинаниями, но и лицо, занимающее определённое положение при дворе в своём мире.       Но с другой стороны… Фенрис понимает, если бы он был ей безразличен, Йен бы точно не опустилась до опустошения ящиков ради хотя бы одной зацепки касаемо его нахождения.       Она бы не рискнула появиться перед Висельником. И уж точно не позволила бы прилюдно обнять себя. Может, это и не любовь, но в этом что-то есть. А если что-то есть, то всё остальное не имеет значения.