Вместе, я сломанные части целого

Идзуку Мидория не прост.  Он никогда не был и никогда не будет.  И красивые серые облака рассеялись, чтобы показать кроваво-красное небо, которое портит его каждый день, осыпая 1-А малиновым дождем.  Если вы спросите класс 1-А, Идзуку прост.  Но Идзуку Мидория не прост.  (Он никогда не будет.)  + + +  Когда пять Основ сходятся в одного, наступает момент, когда все становится белым - ослепляет. Когда зрение каждого фокусируется, Идзуку находится там. Он в одной из своих ужасных рубашек «футболка», шортах-карго и красном топе. Он также без сознания, падает вперед, как будто его кости превратились в ил. Рефлексы Шото - это то, что удерживает его от падения на лицо, ловля его, как будто они возлюбленные в романтическом фильме.  Но это не романтический фильм. Потому что Идзуку больно, а глаза Шото красные, потому что Идзуку всегда больно. Ужасно больно.  Он кладет его на кровать, положив голову Идзуку на свою грудь и прижавшись к нему, проводя пальцами по его толстым зеленым локонам. Его локоны мягкие, и он чувствует себя тепло и приятно. Тут.  Он тут.  -Как вы думаете, когда он проснется? - спрашивает Шинсо.  -Мы ждем полчаса. Если к тому времени он не очнется, мы отведем его к Исцеляющей девочке, - инструктирует Иида.  Наступает тишина. Подобие их нормальности теряется. Даже если они никогда не были нормальными, у них была своя норма; их форт, их дом, их сад. Теперь все это сожженно, потому что их норма неправильная. Она никогда не существовала, просто плод воображения, ложь, столь прекрасно сохраняемая.  Урарака заикается, голос густой. -Что мы...скажем ему, когда он проснется?  -У нас есть Тодо-чан, чтобы поговорить с ним, - говорит Цу, гораздо более сдержанно. - Он парень Мидо-чана, это имеет смысл.  -Поговорить с ним? - Голос Шото сиплый, поэтому он прокашливается.  -Поговорить с ним, - повторяет он, теперь уже как утверждение, - о том, что мы слышали.  -Можно ли противостоять ему? Он, очевидно, не хотел, чтобы мы знали, - спрашивает Шинсо, голос осознанности. Его слова звучат странно, неправильно. (Все в этом неправильно.)  -Значит, мы просто игнорируем это? - Цую опровергает.  -Нет, но...  -Это работа героя - вмешиваться, - прерывает Шото, приподнимаясь, так что голова Идзуку наполовину на коленях. - Это то, что Идзу всегда говорил мне. Я собираюсь поговорить с ним.  Прежде чем кто-либо сможет оспорить или согласиться, Идзуку просыпается. Он медленно моргает, двигаясь вяло, когда он анализирует свое окружение.  -Ребята? - Он спрашивает, поднимаясь и прижимаясь к Шото - Что случилось?  -Тебя поразила причуда. - Иида машет руками, но тоскливо, и он не может скрыть, насколько густо звучит его голос. - Ты был разделен на пять частей, каждая из которых является олицетворением твоих самых главных и жизненно важных эмоций.  -Эмоции? - Взгляд растерянности быстро перерастает в ужас. - Какие эмоции? Они разговаривали?  -Все, можете уйти?  Хотя это вопрос, нет места для споров. Источая нерешительность, все, кроме Шото, уходят. Идзуку отталкивает себя от Шото, чтобы посмотреть на него, губы сжаты, а брови схмуренны в беспокойстве.  -Шо-чан? Что произошло?  Шото двигается, чтобы положить руки на лицо Идзуку, игнорируя вздрагивание в ответ. Игнорируя ту его часть, которая теперь знает почему.  -Ты знаешь, что я люблю тебя, верно?  Идзуку краснеет, но послушно кивает.  -Я говорю с тобой сейчас, потому что я люблю тебя, поэтому ты должен быть честным со мной.  Румянец исчезает, снова сменяясь этим взглядом ужаса. Как будто он знает, как бы мало это ни было, что было раскрыто что-то ужасное, что-то, что причинило боль его друзьям, что-то, что причинило ему боль. Что-то, чего он никогда не хотел хранить в тайне, но молчал, несмотря ни на что.  -Что?  -Идзуку, можешь ли ты поговорить со мной о том, что произошло до Юэй?  Его парень тут же застывает. Все в нем становится маленьким, от его позы до выражения лица и взгляда в глазах -Не все. Тебе не нужно упоминать какие-либо имена, лица или детали. Но мне нужно, чтобы ты поговорил со мной. - Его голос ломается, умоляя. Он умоляет. - Идзуку, если тебе больно, тебе нужно рассказать об этом другим.  -Мне становится лучше, - бормочет Идзуку, голос такой маленький, такой испуганный, такой отчаянный. - Клянусь, мне намного лучше.  -Я уверен, что это так, - шепчет Шото, - но ты никогда не вырастешь, если будешь держать это в себе. Ты тот, кто научил меня этому.  Глаза Идзуку блестят, и Шото нежно протирает слезы.  -Что случилось, моя любовь?  Последний толчок.  Идзуку рушится, стены, построенные так же высоко, как имперское государство, теперь больше ничего, кроме как обломки, окружающие их. Шото держит его, близко и крепко, боясь отпустить, и Идзуку рыдает. Ничего похожего на то, что Шото когда-либо слышал раньше. Они душераздирающие, ужасные. Знакомые.  (Потому что он помнит эти крики, когда его мать трещала по швам. Помнит их, когда Нацуо плакал о Тойе в ночь его смерти. Помнит их как свой голос, ужасный, опустошенный и огорченный, в тот день, когда его мать забрали.)  Он говорит обо всем и ни о чем. О хулиганах и паучьих лилиях, предсмертных записках и бутылках с таблетками. О ненависти и любви и о том, чтобы быть таким чертовски запутанным. Об отцах, которые были там только для того, чтобы причинить боль, и матерях, которые слишком много плакали. О чувстве, как ничто, потерянном и раздробленном.  Чувство бесчеловечности.  Он говорит Шото, что это заставляет его бояться. У этой смерти есть четыре пальца, плотно обхваченные вокруг его горла, и он никогда не заботится о том, чтобы вырвать их, и что это страшно. Он говорит Шото, что он сбегает через фантастические сны, потому что, если бы он этого не сделал, он бы утонул. Окунись в бездонную пустоту безмятежности после смерти. Он рассказывает Шото, как он так злится и ненавидит это. Потому что гнев причинил ему боль, гнев заставил его отца уйти, гнев заставил его хулиганов оставить ожоги, порезы и синяки, чтобы он мог их лечить. Он говорит ему, как он счастлив сейчас, но это не так. Как он его так сильно любит, и это иногда больно, потому что он не помнит, любили ли его когда-нибудь так. Если он этого заслуживает.  Он говорит Шото о том, как сдавался. Обо всем, что выглядит слишком серым, чтобы найти смысл. Он рассказывает ему, как боль сделала его нормальным, потому что красный цвет всегда был таким ярким. Это делало его напуганным, злым и счастливым одновременно. Красный, как кровь его вен. О том, как ужасно было, когда все казалось ничем.  Он рассказывает ему об этих трех разах.  Петля. Лезвие. Бутылка.  Как его мать поймала его на три секунды раньше, и он был спасен. Как свернулась кровь и он проснулся с рукой, повисшей над ванной, а не в воде. Как он смывал таблетки и желчь, потому что его желудок был расстроен, а его мать пела счастливые песни на кухне.  Такое чувство, что это навсегда, когда он замолкает, молча трясясь на груди Шото. Его друзья входят в дверной проем, выглядя еще хуже - они никогда не выходили из коридоров и прокрались сверху.  -Мы любим тебя, - шепчут они ему, - мы так любим тебя.  + + +  Идзуку Мидория не прост.  + + +  -Спасибо.