Когда судьба приходит в движение

В холодном гроте, укрытом в глубине скал Мондштадта, царила почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь журчанием воды, стекающей по гладким камням. Лунный свет пробивался через узкую трещину в потолке, играя с поверхностью подземного ручья, отражая серебристые переливы, которые танцевали на влажных стенах. Это место было скрыто от чужих глаз – идеальное убежище для тех, кто не хотел быть найденным. В центре грота на коленях застыло существо — чудовище, чья фигура казалась вырванной из ночного кошмара. Его голова, похожая на череп оленя, выточенный из чёрного оникса, была опущена, а длинные черно-серые рога, увитые тонкой, почти незаметной паутиной, слегка дрожали в полумраке. Костлявые, когтистые руки были сложены на коленях, но пальцы порой подрагивали, словно сдерживая внутреннюю дрожь. Остатки некогда роскошного наряда висели на нём лохмотьями, как саван, едва прикрывая тощее, почти бесплотное тело. Существо, казалось, медитировало, его пустые глазницы были закрыты, а дыхание — едва уловимым. Только журчание воды спасало эту картину от мёртвой тишины. Внезапно существо открыло глаза. В тёмных глазницах вспыхнули четыре радужки — по две в каждой, серые, с мерцающими всполохами, словно звёзды в безлунной ночи. Перед ним стоял Ваэрис, его звериная форма покачивалась, два хвоста лениво извивались, а когтистые лапы цокали по камням, словно перебирая их. Его тело дрожало, будто в судорогах, но движения были обманчиво плавными. Ваэрис склонил голову, его голос – смесь хрипа и насмешки – разрезал тишину: — Забавно, Хару, — сказал он, его тон был пропитан издёвкой. — Человек, боровшийся с монстрами, сам стал одним из них. Монстр, что ходит среди людей, притворяясь одним из них, развлекая их... Как низко ты пал. Существо, названное Хару, хмыкнуло, его голос был низким, хриплым, но в нём чувствовалась сталь: — Ты всё такой же трус, Ваэрис. Прячешься за своей копией, вместо того, чтобы явиться сам. Ваэрис рассмеялся — звук был жутким, смесь его собственного голоса и другого, до боли знакомого Хару, но искажённого, словно эхо из прошлого. Он сделал шаг ближе, его хвосты извивались, как змеи. — А ты? — спросил он, его глаза сузились, но в них мелькнула насмешка. — Почему ты не слушаешь своих братьев и сестёр? Они зовут тебя, Хару. Я слышу их, даже здесь. Они устали быть запертыми в сосуде. Хару сжал костлявые пальцы, суставы хрустнули, и его кулак задрожал. Его голос стал тише, но в нём чувствовалась сдерживаемая ярость: — Они не мои братья. И не сёстры, – Ваэрис склонил голову набок, его хвосты внезапно скрутились в тугую пружину, а затем распрямились с лёгким хлопком. Его голос стал ещё язвительнее. — О, всё идёт по плану, Хару. Девчонка — Эола — уже не знает покоя. Несколько кошмаров – и она на грани. Правда… — он сделал паузу, его когти царапнули по камню, оставляя тонкие борозды. — С ней увязались двое. Парень и его маленький компаньон. Этого я не ожидал. Хару медленно поднял голову, его четыре радужки вспыхнули ярче, и он заговорил холодным, но с лёгкой заинтересованностью голосом: — Куда они направляются? Ваэрис хмыкнул, его хвосты снова зашевелились, будто играя с тенями. — В Сумеру, — ответил он, его тон стал чуть серьёзнее. — Не ясно, зачем. Отчаянная попытка найти помощь? Или просто бегство? — придавив лапой, когти снова цокнули по полу. — Неважно. Они не остановят того, что началось. Хару молчал, его глазницы неподвижно смотрели на Ваэриса, но в их глубине мелькнула тень сомнения. Его пальцы снова дрогнули, паутина на рогах слегка колыхнулась от сквозняка. Журчание воды стало громче, словно подчёркивая напряжение между ними. Хару медленно поднялся с колен. Его костлявые суставы хрустели, как сухие ветки, эхо разносилось по каменным стенам, смешиваясь с плеском ручья. Он слегка пошатнулся, его рога, увитые тонкой паутиной, задели низкий свод, и несколько нитей порвались, медленно опадая. Его лохмотья, некогда напоминавшие одежду, колыхались, как призрачный саван, а четыре радужки в его глазницах мерцали серым светом, отражая лунные блики. Ваэрис стоял напротив, его звериная форма покачивалась, два хвоста лениво извивались, а когтистые лапы слегка царапали каменный пол. Его глаза сузились, и он заговорил, его голос был низким, пропитанным холодной насмешкой: — Как думаешь, Хару, — сказал он почти лениво, но с ядовитым подтекстом, — когда мы освободимся, сколько люди будут бороться? Как долго они протянут в вечном мраке? Будет ли тебе совестно? Хару молчал, его костлявая рука медленно поднялась к рогам. Он смахнул остатки паутины, его пальцы дрожали, но не от слабости, а от сдерживаемой ярости. Он посмотрел на свою ладонь, где паутина прилипла к когтям, и его голос, хриплый и тяжёлый, разрезал тишину: — Мне это неинтересно, — сказал он, его четыре радужки вспыхнули ярче. — Моя цель — вернуть долг Ирис. Любой ценой. И найти упокоение. Что будет дальше… мне всё равно. Ваэрис ухмыльнулся, его клыки блеснули в полумраке. Он шагнул ближе, его когти цокнули по камню, и его голос стал тише, но острее, как лезвие: — Конечно. Предсказуемо. Так по-человечески, Хару. — он сделал паузу, его хвосты замерли, будто застыли в воздухе. — Мы все помним про акт. Я доведу дело до конца. Хару не ответил, его глазницы неподвижно смотрели на Ваэриса, но в их глубине мелькнула тень боли. Внезапно фигура Ваэриса задрожала, его тело начало рассыпаться, как чёрный песок, подхваченный невидимым ветром. В считанные мгновения он исчез, оставив лишь лёгкое облако пыли, которое осело на влажный пол грота, смешавшись с водой. Хару стоял неподвижно, его пальцы сжались в кулак, хрустнув так громко, что эхо отразилось от стен. Он поднял руку, и перед ним открылся разрыв — тёмная трещина в воздухе, из которой сочился холодный, почти осязаемый мрак. — Пора снова на сцену, — пробормотал он едва слышно, но решительно. Он шагнул в разрыв, и тот закрылся за ним с тихим шипением, оставив грот в одиночестве. На месте, где он стоял, осталась лишь тонкая стеклянная паутинка, сплетённая из света и тени, медленно растворяющаяся в воде, текущей по трещинам в камне. Журчание ручья стало единственным звуком, нарушающим мёртвую тишину.

***

На борту «Полярной звезды» флагманского корабля Фатуи, плывущего через ледяные воды Снежной, царила суровая тишина, прерываемая лишь редкими ударами льдин о корпус. Их глухое постукивание смешивалось с хрустом волн и отдалёнными командами дежурного офицера, проводившего проверку экипажа. — Проверить паруса! Укрепить канаты на правом борту! — голос офицера разрезал холодный воздух, но быстро растворялся в вое ветра. Дотторе стоял на верхней палубе, его тёмный плащ колыхался под порывами ледяного ветра. В руке он держал красный икосаэдр, поднося его к глазам и глядя сквозь него на луну, чей холодный свет отражался в гранях, создавая алые блики. Его маска скрывала выражение лица, но взгляд был задумчивым, почти отрешённым. Он вертел многогранник в пальцах, словно искал в нём ответы, которых не находил. К чему всё идёт? — думал он, его мысли текли медленно, как воды под кораблём. – Почему Тейват? Почему именно сейчас? Долгожданный подарок судьбы или идеальное стечение обстоятельств? Возможность, которую я искал… Он убрал икосаэдр в карман, его пальцы на миг задержались на гладкой поверхности, словно она всё ещё хранила тепло его руки. Затем он перевёл взгляд на горизонт, где над тёмными водами разливалось северное сияние — призрачные зелёные и лиловые волны, танцующие в небе, частое явление в землях Царицы. Его мысли вернулись к собранию Предвестников — к их жалким спорам, слепому скептицизму, мелочным обвинениям. Пьеро, угрожающий Царицей, как ребёнок, размахивающий деревянным мечом. Арлекино, чья язвительность лишь маскирует её собственную ограниченность. Капитано, цепляющийся за свои устаревшие догмы. — Сборище посредственностей, — пробормотал он, его голос был едва слышен, заглушаемый ветром. — Они не видят дальше своих носов, цепляясь за иллюзию контроля. А мир уже трещит по швам, и я единственный, кто смеет заглянуть в разлом. Его размышления прервал резкий окрик навигатора, стоявшего у штурвала: — Впереди локальный шторм! Руль на правый борт, обходим шторм! Дотторе повернул голову, его взгляд скользнул по тёмным тучам, что собирались на горизонте, подсвеченные всполохами молний. Он хмыкнул, его голос стал тише, почти насмешливым: — Шторм… Как символично. Он отвернулся от перил и направился к трапу, ведущему в каюты. Его шаги были уверенными, но мысли всё ещё кружились вокруг икосаэдра, Ваэриса, Хару и той силы, что пробуждалась в Тейвате. Уже спускаясь, он пробормотал, будто обращаясь к невидимым Предвестникам, Царице и всему миру: — Они боятся того, что не могут понять. Жалкое зрелище. Его фигура скрылась в тени люка, а «Полярная звезда» продолжала свой путь, рассекая ледяные воды, под небом, где северное сияние медленно угасало, уступая место надвигающемуся шторму. Дотторе спустился с верхней палубы «Полярной звезды», его шаги были уверенными, несмотря на качку корабля, рассекающего ледяные воды Снежной. На нижней палубе раздавался грубый смех моряков, перебиваемый похабной, но незамысловатой шуткой, которая вызвала хохот и хлопки по спинам. — …И тогда он говорит: «Это не рыба, это моя тёща!» — донёсся чей-то голос, за которым последовал новый взрыв смеха. Но едва Дотторе появился в поле зрения, смех и разговоры оборвались, словно кто-то перерезал струны. Экипаж замер, их лица напряглись, глаза настороженно следили за фигурой Второго Предвестника. Один из моряков, стоявший ближе всех, выпрямился, прижал правую руку к груди и коротко поклонился головой. Остальные последовали его примеру, их движения были синхронными, почти механическими. Гробовая тишина повисла в воздухе, нарушаемая лишь глухим стуком льдин о корпус корабля да далёким воем ветра. Кто-то из матросов затаил дыхание, боясь даже малейшим звуком нарушить размышления Дотторе. Страх перед ним был осязаем, но дисциплина Фатуи держала их, как стальные оковы. Дотторе, не удостоив их взглядом, прошёл мимо, его плащ шелестел, как тень, скользящая по палубе. Его лицо под маской оставалось непроницаемым, но уголок рта чуть дёрнулся в едва заметной усмешке. Он чувствовал их страх, их напряжение, и это его забавляло. Он направился к своей каюте, его шаги отдавались эхом в узком коридоре. Закрыв за собой тяжёлую деревянную дверь, он оказался в тесной, но аккуратно обставленной комнате, освещённой единственной свечой на столе. Её пламя дрожало, отбрасывая длинные тени на стены, покрытые тёмным деревом.        Дотторе сел за стол, его пальцы медленно вытащили из внутреннего кармана дневник Ирис. Потрёпанные выцветшие страницы шуршали под его прикосновениями, некоторые были порваны, другие покрыты смазанным текстом, словно время стёрло их смысл. Он перелистывал их, его глаза внимательно вглядывались в строки, будто надеясь, что в этот раз они раскроют что-то новое. — Время ничего не щадит, — пробормотал он тихим, почти задумчивым голосом. — Сколько ответов оно погубило… Он остановился на одной из страниц, его пальцы замерли. Под дрожащим светом свечи проступила надпись, которую он раньше не замечал. Буквы были неровными, написанными в спешке, но чёткими: «Мне жаль, Рей. Ты никогда меня не простишь, но я сделала, что могла. То, что было нужно.» Дотторе замер, его пальцы сжали край страницы. Губы медленно изогнулись в улыбке — не сочувствующей, а хищной, почти торжествующей. — Рей, — прошептал он, его голос был пропитан циничным любопытством. — Какая трогательная мелодрама, Ирис. Думала, что можешь спрятать Хару от мира? От меня? Он хмыкнул, закрывая дневник с лёгким хлопком. Его пальцы постучали по обложке, а взгляд скользнул к икосаэдру, лежавшему на краю стола, где его грани всё ещё поблёскивали в свете свечи. — Как наивно, — добавил он, его голос стал тише, но в нём чувствовалась холодная уверенность. — Но я найду его, Ирис. И всё, что ты пыталась скрыть. Он откинулся на стуле, его глаза сузились, а мысли уже кружились вокруг Сумеру, Хару и той силы, что пробуждалась в Тейвате. За бортом «Полярной звезды» ледяные осколки продолжали стучать о корпус, а свеча в каюте мигнула, отбрасывая длинные тени на стены.