Добро пожаловать, леди Лоуренс

      Прошло несколько дней с момента ухода Эолы из родного Мондштадта, и рассвет, как всегда опоздавший, встретил их у самых границ Сумеру. Звёзды ещё цеплялись за небо, бледные, словно призраки, не желающие уходить в забвение, их мерцание тускнело под первыми лучами, но не исчезало полностью. Воздух здесь был густым, пропитанным ароматом тропических цветов и влажной земли, — далёкий гул листвы в кронах древних деревьев шептал о приближении к сердцу знаний. Эола стояла на краю тропы, её плащ слегка колыхался от лёгкого бриза, несущего пыльцу с далёких полей Порт-Ормоса. На всём пути её мучили мысли: вина за инцидент на Пике Буревестника, где Эмбер едва не пострадала из-за её двойника, тревога о том, что тени следуют за ней, и… страх? Неявный, но въедливый, как холод монетки в кармане. Она пыталась не подавать виду, лишь иногда замирала, задерживая взгляд на тёмных силуэтах деревьев, выискивая намёк на Ваэриса — ту двухвостую тварь из чёрного пепла, чьи сны всё ещё эхом отзывались в её голове. Но путь был тихим, если не считать болтовни Паймон.       Паймон парила впереди, размахивая ручками, её голос звенел, как колокольчик в утренней тишине: — …А помните того старика из Ли Юэ? Он нас подвёз на своей повозке, такой добрый! А Итэр полез на дерево за его кошкой — представляете, висел там, как акробат, а она царапалась! Ха-ха! Итэр, ну скажи, что Паймон не преувеличивает?       Итэр, шедший чуть позади с рюкзаком за плечами, смущённо почесал затылок, его золотистые волосы вспыхнули в утреннем свете. — Паймон, ну… это была всего лишь ветка. Ничего героического.       Эола слабо улыбнулась краешком губ — впервые по-настоящему за эти дни. Болтовня компаньонов разгоняла тени в голове, но не до конца.       На привале, у небольшой поляны около подножия холма, откуда уже виднелись купола Академии, Эола села на камень, уставившись в сторону города. По рассказам Паймон, там, среди лиан и руин, жила Дендро Архонт — Малая властительница Кусанали, Нахида, «милашка, которая знает всё на свете». Взгляд Эолы поднялся выше, к небу: рассвет опаздывал день ото дня, ночи тянулись, как паутина, и звёзды казались ближе, настойчивее. Монетка в кармане холодила бедро — «Слеза Левиафана», как назвал её Дайнслейф, — и Эола невольно сжала кулак.       Итэр, сидевший рядом и разжигающий костёр, заметил её взгляд — полный печали, смешанной с непониманием. Он молчал секунду, подбрасывая ветку в пламя, искры взвились, отражаясь в его глазах. Эола, словно невзначай, не отрываясь от неба, произнесла тихо: — В детстве я думала, бабушкина сказка про исчезающий свет — просто страшилка, — её голос дрогнул, как лист на ветру. — Мол, Солнце устанет и забудет дорогу обратно. Но теперь, когда рассвет снова не пришёл вовремя, я начинаю скучать по той девочке, что не верила в это.       Паймон, парившая справа с чашкой чая в ручках, замерла и перевела взгляд на небо — звёзды действительно держались упрямо, — а потом быстро посмотрела на Эолу, её тон стал утешающим, но с ноткой детской бодрости: — Эй, Эола, не грусти! Это же Сумеру! Нахида наверняка знает, почему небо такое… упрямое. Расскажем ей про твои кошмары и эту тварь Ваэриса — она всё исправит! Паймон обещает, здесь полно умных учёных, они разберутся с любой Бездной!       Итэр кивнул, уставившись в огонь, его голос был честным, без обычной лёгкости: — Честно признаться, мне тоже не по себе. Мы с Паймон видели многое — хиличурлов, драконов, даже Архонтов в беде, — но это… никогда бы не подумал, что ночи станут длиннее. Словно Тейват… забывает о дне.       Паймон покрутила головой, будто отгоняя назойливую мысль, скрестила ручки на груди и надулась: — Эй! Вообще-то я тут пытаюсь разрядить атмосферу, а вы оба не на хорошей мысли! Давайте лучше о пудинге из Падисары подумаем — они вкусные!       Эола отпила из своей кружки чай — горячий, с травами Сумеру, что они сорвали по пути, — и посмотрела на своё отражение в тёмной поверхности: усталые глаза, тени под ними. Улыбнулась тихо, искренне: — Паймон… Я верю, что будет всё хорошо.       В этот момент лёгкий ветерок пронёсся по поляне, неся шепот листвы — или эхо далёкого карканья? Эола вздрогнула, но компаньоны ничего не заметили. Город манил, обещая ответы, но тени следовали по пятам.       Итэр, не отрывая взгляда от костра, тихо добавил, словно продолжая мысль Эолы: — Но знаешь… мы с Паймон были свидетелями того, как всё возвращается на свои места. А порой даже лучше, чем было. Мы справимся.       Паймон энергично кивнула, хлопнув в ладоши: — Именно! Всё так и было! Ну а теперь, Итэр, нужно собираться, осталось чуть-чуть!       Она уже повернулась к рюкзаку, но вдруг замерла, уставившись в сторону густых зарослей. — Ух… выглядит умненьким, — пробормотала она, указывая на ворона, что сидел на нижней ветке древнего дерева, наклонив голову так, будто действительно подслушивал. Чёрные глаза блестели, как две капли смолы.       Эола чуть облегчённо выдохнула, уголки губ дрогнули в настоящей улыбке. — Спасибо вам за всё. Я это це…       Слово оборвалось.       Лепесток сумерской розы, что лениво плавал в её чашке, вдруг почернел по краям, свернулся пеплом и утонул. Тонкий фарфор треснул с сухим щелчком, будто лёд под весенним солнцем. Кипяток хлынул на пальцы, обжигая кожу, но боль была далёкой, словно не её.       Она опустила голову — и поняла.       Снова.       Итэр исчез. Паймон исчезла. Костёр застыл в воздухе — языки пламени застыли, как стеклянные. Даже дым висел неподвижной вуалью.       Тишина ударила по ушам тяжелее любого крика.       Эола вскочила, кружка разлетелась о камень, осколки не звякнули — просто замерли в полёте. — Опять… — выдохнула она, голос сорвался на хрип. — Почему? Они же были…       Мир вокруг дрогнул, будто кто-то вывернул его наизнанку.       Голос раздался сразу отовсюду — из-под земли, из-за спины, из самой груди. Он был чужим, будто существо училось говорить на человеческом, выдавливая слова сквозь клыки:       «Люди рождаются одни в этом мире…»       Эола вскинула руку — пусто. Ни меча. Ни Крио. Только воздух.       Выхватила из костра ветку — пламя на ней вспыхнуло бело-чёрным, жадно пожирая свет и отталкивая тьму. — ГДЕ ОНИ?! — крик сорвался в рык, но её голос не дрогнул. — ЧТО ТЫ С НИМИ СДЕЛАЛ, ТВАРЬ?!       Ответа не было.       Только шелест листвы. Скрежет когтей по коре — медленно, наслаждаясь.       Дерево за её спиной покрылось чёрными бороздами, будто кто-то провёл по стволу раскалённым лезвием.       Выдох — горячий, влажный, пахнущий пеплом и старой кровью — обдал затылок.       Эола медленно повернулась.       Тени корчились, будто живые, закрывая невидимые глаза от белого пламени в её руке.       И два хвоста — чёрные, как обугленные кости — мелькнули в листве, подрагивая в такт неслышимой мелодии.       Голос вернулся — уже не шепот, а шипение, пропитанное ядом: — Они… здесь… Позови их.       Чёрный пепел посыпался с ветвей, не долетая до земли — рассыпался в пыль, повисая в воздухе искрами. — Покажись! — рука дрогнула, но ветка не опустилась.       Голос стал ниже, холоднее. Как лёд, что не тает даже в адском пламени.       «…и умирают одни. Никто не един.»       Рёв — приглушённый, будто зверь учился говорить, выдавливая слова из глотки, полной крови: — Но если я ошибаюсь… ПОЧЕМУ ТЫ ТОГДА ОДНА?!       Тьма сгустилась.       Ветка в руке Эолы вспыхнула ярче — белое пламя вытянулось, как клык, и вдруг погасло, оставив только чёрный дым.       И в этой темноте — два янтарных глаза, горящих прямо перед ней.       Ваэрис был уже не тенью.       Он был здесь.       И он улыбался.       Ваэрис приближался медленно, перебирая лапами по мёртвой траве, будто растягивал каждый шаг, наслаждаясь вкусом её страха. Два хвоста вдруг раздвоились ещё раз — отслоились, как кожа с гниющего плода, и теперь четверо чёрных щупалец покачивались в такт неощутимому ветру, оставляя за собой тонкую дорожку фиолетового пепла.       Эола встала в стойку, крепко сжав ветку. Белое пламя на конце дрожало, но не гасло — единственный маяк в этом вывернутом мире. — Теперь ты показался, — процедила она сквозь зубы.       Ваэрис… остановился. Просто сел. Как послушная собака по команде «сидеть». Наклонил голову так резко, что хрустнули позвонки, и обвил шею одним из хвостов — медленно, будто пробовал, насколько легко свернуть себе шею. — А ты… не убегаешь… — голос вышел рваным, будто из горла выдирали слова по кускам. — Кроо-лик… Кролик…       Резкая боль — тонкая ледяная игла — вонзилась в висок. Эола согнулась пополам, ветка выпала из пальцев. Мир мигнул.       Когда она выпрямилась — его уже не было. Ни звука. Только тяжёлая когтистая лапа легла ей на плечо. Когти вдавились в ткань плаща, но не до крови — пока. Сзади послышалось быстрое, влажное щелканье век. Открывает. Закрывает. Открывает.       Эола не могла пошевелиться.       И тут — её собственный голос, прямо у уха, протяжный, как приговор:       «…Закрой глаза».       Она рванулась, развернулась — удар мечом прилетел ей в плечо.       Копия Итэра стояла перед ней. Улыбка растянулась до ушей, разрывая кожу на щеках. Меч вошёл глубоко, хрустнула кость. — Тебя… ненавидят… — прошептал он голосом Итэра, но глаза были жёлтыми, как у зверя. — Даже та девочка… Эмбер…       Он провернул клинок. Эола упала на колено, кровь текла по руке, капала на мёртвую траву.       Голоса слились в один — мать, Эмбер, Джинн, Кейя, все сразу: «Кроо-лик… Предатель…»       Ваэрис вытащил меч. Эола схватилась за рану, вторая рука — ко лбу. Подступающие слёзы жгли глаза. — Прости… простите… я не хотела… я не…       Он замахнулся. Голос Паймон — разочарованный, усталый, будто ребёнок, которому в сотый раз врут:       «…Лгунья».       Удар пошёл вниз.       И тут — свист.       Тёмно-синяя стрела, сотканная из чистого мрака, вонзилась Ваэрису прямо в грудь. Он покачнулся. В жёлтых глазах — сначала недоумение. Потом — страх. Настоящий, животный.       Он посмотрел ей за спину. И рассыпался чёрно-фиолетовой пылью, оставив только эхо хрипа.       Эола медленно повернулась, дрожа всем телом.       Силуэт. Капюшон. Из-под края — вороновий клюв, чёрный, блестящий. Одежда — если это была одежда — покрыта переливчатыми чёрно-серебристыми с перьями, будто он сам был огромной птицей, принявшей человеческий облик.       Он не нападал. Просто сжал кулак. Поднёс палец к клюву — тише. Не поворачиваясь спиной, отступил в тень деревьев и растворился в ней, как дым.       Щёлк.       Эола моргнула.       Она снова сидела на камне. В руках — целая чашка. Лепесток сумерской розы всё так же лениво плавал по поверхности, касаясь стенок.       Сзади Паймон напевала:       «Кари-кари, ворон-ворон, клюнет в нос — и был таков…»       Ворон на ветке качался в такт, будто дирижировал. Посмотрел прямо на Эолу — и подмигнул. Один раз.       Итэр подошёл сзади, положил руку ей на плечо — то самое плечо. Эола вздрогнула так, что чай плеснулся через край. — Эй, всё нормально? — тихо спросил он. — Ты выглядишь… напуганной. Готова идти?       Она встала. Кивнула. Голос был ровным — почти. — Просто задумалась. Я готова.       Паймон весело закружила в воздухе: — Увидишь, тебе понравится город! Там такие сладости — ты вмиг повеселеешь!       Ворон взмахнул крыльями, каркнул один раз — протяжно, почти насмешливо — и унёсся в сторону Академии, оставляя за собой тонкую дорожку чёрных перьев, которые исчезали, не долетев до земли.       Эола посмотрела ему вслед. Плечо всё ещё болело. Но кровь не текла. Рисунок остался, словно напоминание.

***

      Спустя пару часов пути группа наконец достигла главного Города Сумеру — сердца Страны Мудрости, где возвышалась величественная Академия. Жизнь здесь бурлила, словно густой сироп из тропических плодов: на просторном Большом базаре торговцы расхваливали свои товары, размахивая яркими тканями и связками специй — кардамона, шафрана и ладана, чьи ароматы смешивались с дымком от жаровен с жареным паддисарским пудингом и свежими лепёшками с пастой из нута. Воздух был тяжёлым, влажным, пропитанным сладковатым запахом лоз и лесных трав, от которых кружилась голова, внушая иллюзию безопасности и уюта, но под этой пеленой скрывалась настороженность.       Эола замедлила шаг, её глаза расширились от изумления: сумерцы отличались от мондштадцев — смуглая кожа, яркие одежды с золотыми узорами, напоминающими листья, и уверенная походка тех, кто вырос под кронами гигантских деревьев. Архитектура поражала воображение: многоярусные террасы из резного камня, увитые лианами с цветами сумерских роз, вились вверх по стволу Божественного Древа — огромного Ирминсуля, чья крона раскинулась над городом плотным куполом, отбрасывая мягкие тени и приглушая солнечный свет. Академия казалась частью самого дерева — её башни и арки вырастали прямо из коры, словно жилы знания, пульсирующие в сердце Тейвата.       Но под этой красотой ощущалось напряжение: повсюду сновали члены Бригады Тридцати — эремитские наёмники в зелёных платках и лёгких доспехах, с кривыми клинками на поясах сосредоченными взглядами. Их было слишком много для обычного дня — патрули у входов в базар, часовые на террасах, перешёптывающиеся у фонтанов. Словно в городе был кто-то нежеланный, готовые к коварству или мятежу.       Возле фонтана на главной площади двое учёных в мантиях с эмблемами Шести Даршанов яростно спорили, размахивая свитками и астрономическими инструментами. Один, с растрёпанной бородой и значком Спантамада, тыкал пальцем в небо: — Лей-линии искажаются, притягивая тьму! Рассветы опаздывают из-за этого!       Второй, из Ртавахистов, с моноклем и запахом алхимических припарок, фыркнул, поправляя очки: — Дурак! Ты путаешь астрономию с астрологией! Всё дело в замедленном вращении Тейвата! Это смещение магнитной полярности!       Первый лишь отвёл взгляд, нахмурившись, словно его тревожило нечто иное — тень, мелькнувшая в листве над ними. Эола невольно сжала монетку в кармане, чувствуя, как холод «Слёзы Левиафана» проникает сквозь ткань.       Паймон, паря впереди с важным видом, размахивала ручками, словно настоящий гид, и торжественно объявила: — Эола, добро пожаловать в Сумеру — страну мудрости и тайн! Видишь то огромное дерево в центре? Это Ирминсуль, корень всех знаний Тейвата! А там — рынок, где продают самые вкусные сладости!       Она тыкнула пальцем не глядя и замерла: указывала прямо на фигуру, опершуюся на трость у края площади. Высокий мужчина в белом плаще, пепельные волосы, золотистый локон под шляпой. Арлин.       Итэр, заметив его, нахмурился: — И он тут?       Арлин повернулся, его серые глаза с золотистым отливом блеснули в бликах солнца, пробивающихся сквозь крону. Он медленно приблизился, снял шляпу в изящном приветственном жесте и с радостной энергией, будто встретил старых друзей, произнёс: — Я так рад вас видеть, друзья!       Итэр лишь медленно помахал рукой, не скрывая настороженности. Увидев Эолу за спиной Путешественника, Арлин поклонился ниже, прижав шляпу к груди: — Леди Лоуренс, а вас я рад видеть в двойне. Выглядите замученной — не заболели ли?       Эола машинально помахала головой, не осознавая, как её пальцы невольно коснулись плеча — там, где ещё ныла фантомная боль. Выпрямившись, Арлин провёл взглядом по каждому, его улыбка была тёплой, но в глазах мелькнуло что-то неуловимое, словно он читал их мысли. — Чудно! Спустя неделю после того яркого праздника в Мондштадте я уж соскучился по вам. Нет, правда — будто сама судьба свела нас снова, красиво и поэтично, не находите?       Он тихонько хмыкнул, поправляя шляпу. Паймон, скрестив ручки, подозрительно прищурилась: — А что ты тут делаешь, Арлин? Преследуешь нас, что ли?       Арлин опёрся на трость, помахав головой с лёгким смешком: — Отнюдь, маленькая фея. Наслаждаюсь просторами, ностальгирую… — он замолчал, взгляд устремился вдаль, к Ирминсулю, будто вспоминая кого-то. — Эх, всё надеюсь когда-нибудь встретить давних друзей, но… к сожалению, не судьба.       Итэр поинтересовался, голос ровный, но с ноткой любопытства: — Где они?       Арлин посмотрел куда-то вдаль, помахав головой, словно отгоняя навязчивое воспоминание, и улыбнулся шире: — О, прошу простить мою бестактность… — подкинув трость и ловко поймав её в воздухе, он продолжил: — Надеюсь, вы добрались без… — Он поднял два пальца к голове, изображая рожки, и улыбнулся, будто в этом было что-то забавное. — …Без приключений?       Эола замерла. "Рожки". Словно эхо Ваэриса — его хвосты-щупальца, корчившиеся в кошмаре. Плечо кольнуло острее, а монетка в кармане «Слёзы Левиафана» потяжелела, холодом пробирая до кости бедра. Она невольно сжала кулак, сердце стучало чаще. Арлин уже отвернулся, разглядывая Ирминсуль, будто ничего не заметил.       Паймон хихикнула, разряжая напряжение: — Ха, с "рожками"! Ты про хиличурлов, что ли? Мы их полно наколотили по пути!       Итэр кивнул, но его взгляд стал настороженным — он тоже помнил странности Арлина с праздника в Мондштадте. Эола же смотрела на спину странника, и в голове эхом отозвался голос из кошмара:       «Кроо-лик…».       Арлин оглянулся, слабо пнув камешек носком сапога; тот покатился по пыльной мостовой, подпрыгивая на неровностях плит, и замер у корней толстой лианы, обвившей фонарный столб, словно змея, готовая укусить за свет. Ухмыльнувшись уголком рта — улыбка вышла кривоватой, будто он знал больше, чем говорил, — он продолжил: — Вовсе нет, маленькая фея. Поговаривают, день назад, пока ещё было темно, из разлома в пустыне вышло чудище с рогами и в лохмотьях…— Он рассмеялся — коротко, сдержанно, но в смехе скользнула нотка, от которой по спине пробежал холодок: будто вспомнил старую шутку, которую не стоило рассказывать при детях, да и вообще никому. — Ох, простите… Просто эти учёные так увлекаются своими "благовониями", что только им ни чудится, ха!       Словно опомнившись, Арлин шлёпнул себя ладонью по лбу, изображая раскаяние, и поправил тонкий серебряный браслет на запястье — лисьи морды, выгравированные на нём, сверкнули на солнце, словно живые глаза, подмигивающие в такт его словам. — Ну и невоспитанный дурак же я… Снова прошу простить. Могу ли я полюбопытствовать: вы тут по какому делу? Неужто что-то важное?       Паймон открыла рот, чтобы выпалить всё сразу, но Итэр опередил, скрестив руки на груди и бросив быстрый взгляд на Эолу — мол, не торопись: — Да, можно и так сказать.       Паймон всё же вырвалась вперёд, размахивая ручками, как маленькая ветряная мельница: — У Эолы… ну… кошмары! Поэтому мы к Нахиде — она поможет в этой… неприятности. Архонт же всё знает, да?       Арлин замер. Пальцы задержались на браслете, словно он вдруг забыл, как дышать. Тихо выдохнул — звук вышел тяжёлым, будто слово «кошмары» ударило в старую, незаживающую рану, скрытую под слоем театральной лёгкости. — Так вы к Архонту… — Он помедлил, голос стал тише, почти усталым, без привычной игривости. — Тут с этим возникнет проблема.       Итэр настороженно прищурился, шагнув чуть ближе: — Что случилось?       Арлин медленно развёл руками, театрально обводя площадь — жест вышел широким, но в нём не было радости, только предупреждение: — Вы не заметили, сколько стражи вокруг?       Взгляд его скользнул к ближайшему патрулю: двое эремитов в бирюзовых шарфах, с вышитыми эмблемами Бригады Тридцати, перехватили копья поудобнее, провожая глазами каждого прохожего — от торговца с корзинами паддисар до учёного, уткнувшегося в свиток. Их лица были напряжены, как у людей, ждущих бури. — Пару часов назад приплыл корабль. С какими-то людьми. Одного — в маске — сопроводили прямиком к Архонту. Между нами: ему тут совсем не рады. И мне он показался… крайне неприятной личностью.       Паймон всплеснула ручками, глаза округлились: — В маске?! Это что, Фатуи?! Они везде лезут, как грибы после дождя!       Арлин прикрыл глаза, улыбнувшись уголком рта — но улыбка вышла холодной, без тепла: — О да. Архонту даже пришлось отменить публичную аудиенцию… — Он поднял голову к кроне Ирминсуля, где листва шевелилась, будто сама дышала, перешептываясь на языке ветра. — …Насчёт этой жуткой и прекрасной ночи — всё длиннее и длиннее.       Взгляд его скользнул по Итэру, Паймон, задержался на напряжённой Эоле — она стояла чуть поодаль, кулак сжат, плечо всё ещё ныло. Затем — лёгкий поклон, тень грусти в серых глазах с золотистым отливом. — А теперь вынужден откланяться. Леди Лоуренс, — он посмотрел прямо ей в глаза, голос стал мягче, почти искренним, — когда справитесь с кошмарами, не забывайте улыбаться. На празднике это шло вам куда больше, чем ходить хмурой.       Шляпа в руке, поклон — изящный, но с ноткой усталости. И он развернулся, трость постукивает по плитам — тук-тук-тук, как метроном, отсчитывающий время до чего-то неизбежного. Уже на ходу бросил через плечо, не оборачиваясь: — А я пойду выпью чаю. Говорят, тут он отменный. С вами, непременно увидимся снова!       Фигура его растворилась в толпе — белый плащ мелькнул между яркими одеждами сумерцев, серебристый браслет сверкнул в последний раз у поворота к кафе «Пуспа», где уже витал аромат свежезаваренного чая с мёдом и мятой.       Эола сжала кулак сильнее. Монетка в кармане пульсировала холодом — будто второе сердце, бьющееся в такт её страхам. Фатуи. Маска. Дотторе? Чудище с рогами. Арлин знает слишком много.       Она подняла взгляд к Ирминсулю. Листья шевелились. И где-то в глубине кроны — мелькнул чёрный силуэт ворона. Подмигнул. И исчез.       Поднимаясь по широким, вымощенным светлым камнем ступеням к Храму Сурастаны, Эола чувствовала, как воздух становится гуще, почти вязким: не только от влажности, что поднималась от нижних ярусов города, но и от напряжения, что висело над Сумеру плотным, невидимым куполом. Каждый шаг отдавался эхом в груди. Стражи Бригады Тридцати стояли через каждые пять метров: копья наготове, зелёные шарфы трепетали на ветру, глаза под капюшонами горели настороженностью, будто они ждали не людей, а стихийное бедствие.       Эола, шедшая чуть позади Итэра и Паймон, тихо проговорила, словно спрашивала у самой себя: — Фатуи… Что они тут забыли? Что вообще происходит? Вся стража на взводе…       Паймон раздражённо выдохнула, скрестив ручки на груди и надув щёки: — Они везде, где пахнет бедой! И так каждый раз! Бедная Нахида… надеюсь, они ей ничего плохого не сделали…       Итэр, шедший впереди, сжал кулак так, что костяшки побелели. Его золотистые глаза сузились до опасных щёлочек, голос стал твёрдым: — Вот сейчас и проверим. Пусть только посмеют.       У самого входа в Храм — массивные двери из белого дерева с золотыми узорами Дендро, похожими на переплетённые корни, — стояли двое агентов Фатуи в чёрно-серых плащах, маски скрывали лица до подбородка. Напротив — плотная шеренга наёмников Бригады Тридцати, а впереди — сам Сайно.       Генерал Махаматра стоял, как высеченная из камня статуя: копьё в руке, белые волосы выбивались из-под капюшона, глаза — два холодных красных лезвия. Он изредка переводил взгляд с Фатуи на двери и обратно, будто боялся, что в любой момент придётся действовать. В воздухе висело напряжение, готовое вот-вот лопнуть.       Ранее наёмники тихо переговаривались, но один, молодой и горячий, не выдержал: — Эй, вы! Что вам тут вообще надо?! Объяснитесь, пока я вам…       Агент, что стоял ближе, холодно усмехнулся под маской: — Я бы на твоём месте не болтал лишнего. Делай, что приказано: не своди с нас глаз. Всё равно ничего не скажем — не старайся.       Молодой шагнул вперёд, лицо побагровело: — Ах ты ж…!       Старший товарищ молча положил ему ладонь на плечо и едва заметно помотал головой — остынь.       Увидев Путешественника, агенты неспешно повернулись, лениво оглядели его с ног до головы, потом скользнули взглядом по Паймон и Эоле — и снова отвернулись к наёмникам. Словно Итэр их совершенно не интересовал. Один из них даже зевнул под маской.       Итэр, не теряя времени, обратился к страже: — Нам нужно к Архонту. Срочно.       Молодой наёмник тут же отрезал: — Невозможно. Прямой приказ: никого не впускать до окончания «аудиенции».       Паймон затараторила, кружась в воздухе от волнения: — Что же делать?! Что же делать?! Она там в опасности!       Один из агентов Фатуи хмыкнул, скрестив руки на груди: — Хочешь, успокою? Мы тут не «творить страх и разрушение» приехали, а по более… дипломатичному делу. Понимаешь?       Он опустил голову, голос стал тише, почти задумчивым: — Да и парень в шляпе не отходит далеко. Хоть по его выражению лица видно — не особо рад видеть господина Второго.       Второй агент, геомант, пробормотал себе под нос так, что услышали только свои: — Что мы тут вообще забыли…       В этот момент Сайно словно ожил. Медленно повернул голову — всё так же неподвижно, как статуя, — и кивнул Итэру в знак приветствия. Голос был ровным, но с привычной холодной иронией: — День сегодня крайне неудачный для дружеских встреч.       Затем его взгляд упал на Эолу. — А ты кто? Раньше тебя не видел.       Эола сделала шаг вперёд и поклонилась — чётко, по-военному, как учили в Ордо Фавониус: — Эола Лоуренс, капитан разведывательного отряда Рыцарей Ордо Фавониус, Мондштадт.       Сайно чуть наклонил голову, красные глаза на миг смягчились — почти незаметно. — Не стоит так официально. Друзья Путешественника — мои друзья.       Он снова посмотрел на закрытые двери Храма, за которыми сейчас решалась судьба — и Сумеру, и, возможно, всего Тейвата. Голос стал почти шёпотом: — Хотя сегодня я бы предпочёл, чтобы друзей у меня было поменьше.       Выдохнул. Поднял глаза. И отдал приказ — коротко, безапелляционно: — Пропустите Путешественника и Лоуренс.       Молодой наёмник открыл было рот, чтобы возразить: — Но генерал, приказ был…       Сайно взглянул на него — одного взгляда хватило. Ледяного, тяжёлого, как приговор. — Это мой приказ. Под мою ответственность.       Паймон радостно взвизгнула и закружила в воздухе: — Спасибо, Сайно! Ты лучший!       Тот лишь лениво махнул рукой — мол, пустяк, — но в глазах осталась тревога.       Массивные двери Храма Сурастаны медленно отворились со скрипом древнего дерева, впуская их в полумрак, пахнущий ладаном, свежей корой и чем-то ещё — едва уловимым.       За спиной, едва слышно, один из агентов Фатуи прошептал другому: — …Второй сказал: если она войдёт — не вмешиваться. Пока.       Эола услышала.       Монетка в кармане обожгла холодом так сильно, что она едва не вздрогнула — будто лёд вонзился прямо в кость бедра.       Впереди — Нахида. И Дотторе. И, возможно, ответы.       Или конец.       Агенты у входа чуть наклонили головы, когда тяжёлые двери со скрипом отворились — словно любопытствующие дети, пытающиеся подслушать взрослый разговор, — но тут же вернулись в исходное положение. Кто-то невидимый, но ощутимый, отдёрнул их обратно.       В центре огромного зала Храма Сурастаны, под живым куполом, где толстые корни Ирминсуля спускались прямо сквозь потолок и переплетались в подобие гигантской светящейся люстры, стояли трое.       Странник — в тёмно-синем, почти чёрном, — прислонился к колонне в стороне. Руки скрещены, глаза полуприкрыты. Он не вмешивался. Только наблюдал. Каждое слово, каждый жест Дотторе он ловил, как хищник ловит дрожь в воздухе перед прыжком.       Нахида.       Маленькая, босая, в простом белом платье с зелёными узорами, она стояла так прямо, будто на её хрупких плечах лежал весь вес Тейвата. Глаза — цвета свежих листьев после дождя — сейчас были, усталыми, но не сломленными.       А напротив — Дотторе.       Он медленно обошёл Архонта по кругу, словно хищник, изучающий добычу до последнего вздоха. Маска блестела в полумраке, отражая слабый свет корней. Голос — мягкий, почти ласковый, от чего становилось ещё страшнее. — Знаешь… — протянул он, останавливаясь у неё за спиной и чуть наклоняясь к крохотному уху, — ты ведь всё знаешь, малышка Архонт. Всё-всё.       Эти ночи, что становятся длиннее. Это небо, что забывает отпускать звёзды. И, конечно, рогатое чудище, что вылезло из разлома в пустыне три ночи назад…       Он сделал шаг в сторону, руки за спиной, мечтательно вздохнул: — Ох, как я надеюсь, что это именно он. Наш старый-старый знакомый. Ревенант. Харроу.       Он положил ладонь ей на плечо — легко, почти нежно — и наклонился ещё ближе: — Ты ведь заметила, как много совпадений? Это не Бездна в её привычном понимании… а нечто иное. Правда ведь, интригующе?       Нахида не дрогнула, но пальцы её сжались в кулачки. — Ты пришёл не за знаниями, — тихо сказала она. — Ты пришёл торговаться.       Дотторе рассмеялся — коротко, сухо, будто стекло по стеклу. — Торговаться? Нет-нет, Кусанали. Я пришёл попросить помощи. Забавно, не правда ли? Как ты думаешь, когда ночи станут вечными, что произойдёт с Тейватом?       Нахида смотрела прямо перед собой, голос стал тише, почти испуганным: — Полная тьма… Стремительное падение температуры и…       Дотторе перебил, наслаждаясь каждым её словом: — …Вымирание. Медленная, верная смерть всего сущего. Ах да, если мы вообще доживём до смерти по естественным причинам.       Он выпрямился, театрально развёл руками: — Я, как и ты, хочу знать, как этого избежать.       Нахида медленно повернулась к нему — впервые за весь разговор посмотрела прямо в прорези маски. Голос холодный, но дрожит: — Тебе нужны не только знания. Тебя больше интересует Харроу. Я права?       Дотторе чуть склонил голову, словно похвалил ученицу. — От тебя ничего не скроешь. Но не переживай… Он тоже где-то здесь. Как и та милая девочка из Мондштадта.       Три пары шагов эхом отозвались под куполом — чёткие, уверенные.       Дотторе медленно повернул голову. — А вот и она, — прошептал он почти влюблённо. — Прямо по расписанию.       Монетка в кармане Эолы обожгла холодом так сильно, что на миг перехватило дыхание. Лёгкие сжались, будто кто-то выдавил из них весь воздух.       Нахида перевела взгляд на неё — в зелёных глазах вспыхнуло осознание. И щемящая, почти материнская жалость.       Дотторе развёл руки, будто встречал долгожданную гостью на балу: — Леди Лоуренс… Как же удачно, что ты всё-таки пришла сама. У нас будет о чём поговорить. О твоём предке. О печати под Ониксовым древом. И, конечно… о том, кто тебя преследует.       Он сделал шаг вперёд.       Эола невольно отступила на полшага. Каблук сапога скрипнул по мрамору — звук резанул по тишине, как нож по стеклу. Дыхание сбилось. Она только сейчас поняла, что забыла дышать.       Итэр инстинктивно шагнул вперёд, ладонь дрогнула в воздухе, и в ней уже начала проступать золотистая пыль, готовая в любой миг сплестись в клинок. Но он замер: Дотторе даже не взглянул в его сторону. Глаза Дотторе — два холодных синих осколка за маской — были прикованы только к ней. — Не бойся, — тихо, почти нежно сказал он. — Я ведь ещё даже не начал.