Когда падут последние звёзды. Часть 1.

      Кафе гудело привычным, приглушённым шумом: звон посуды сливался с обрывками споров, чей-то смех повисал над недослушанной шуткой, а запах свежемолотого кардамона и жареного нута тянулся от дальних столиков. Хару смотрел в кружку с чаем — пар поднимался медленно, лениво, будто тоже устал от долгого дня. Внутри него демоны снова зашевелились, их голоса пытались разорвать сознание изнутри привычным, въевшимся в кости хором, — но вдруг затихли. Словно кто-то отсёк их ножом.       «Узурпатор?»       Хару поднял взгляд от чашки. Голос был знакомым — низкий, с лёгкой насмешкой, от которой за много лет не осталось ни раздражения, ни тепла, только смутное узнавание. — Грейвент, неужели тебе поболтать захотелось? — Если позволишь.       Хару промолчал, давая разрешение. Поднял голову чуть выше. Перед ним в дрожащей дымке, видимой только ему, проступили три неподвижные точки света — как далёкие глаза, смотрящие из-за грани, которую живым не переступить.       Грейвент заговорил первым, голос стал плотнее: — Цель охоты добралась до Ваэриса. Он теперь не больше, чем загнанный, раненый зверь. Прихвостень Коракс постарался. Двеша в спячке, но ненадолго.       Хару опустил голову на руку, медленно помешивая ложкой чай — ритуал, давно потерявший смысл, но оставшийся единственной ниточкой к тому, кем он был. Слова Грейвента скользнули мимо, не зацепившись.       Грейвент продолжил чуть тише: — Ты думаешь о тех двоих материальных? Вряд ли ты соврал им про «старых знакомых».       Хару положил ложку. Тихо поправил: — Фарид и Фая. — Ведь понимаешь, что прошли сотни лет. — Да… понимаю. Думал, а, может, всё-таки они здесь.       Грейвент чуть помолчал, и три точки света качнулись, словно кто-то медленно выдохнул. — Ты ведь сам сказал им — «не судьба». А теперь надеешься, что они остались? — Знаю.       Хару посмотрел в окно — на стражу у входа, на прохожих, на город, который жил своей жизнью, не зная, что за его спиной уже сотни лет кто-то считает часы. Голос стал тише, почти отсутствующим: — Вспомнил тут… Фая всегда говорила: «Песок берёт, но и даёт. Когда-нибудь мы вернёмся обратно в его объятья». Тогда мне показалось это забавным и странным. А сейчас… Надеюсь, они прожили счастливую жизнь.       Глаза проекции Грейвента дрогнули — почти незаметно, но три точки света на миг сместились, будто отвели взгляд. — Когда закончим с пактом… вы встретитесь.       Хару смотрел в окно, будто ища знакомые лица среди толпы — там, где мелькали смуглые руки, яркие ткани, быстрые тени. Но ни одной знакомой походки, ни одного жеста, который можно было бы узнать сквозь века. — Нет, — тихо сказал он. — Надеюсь, что нет… Они не поймут.       Он перевёл взгляд на проекцию, и голос стал твёрже, хотя в нём всё равно оставалась усталость: — Что касается Ваэриса… он справится. Вмешаться всё равно не сможем.       Грейвент молча растворился — три точки погасли, дымка осела на столик тонким, невесомым прахом, который исчез, не успев коснуться дерева.       Чай остыл. Пар исчез.       Она даже не знает, за что её ненавидят.       И это почти смешно.       Хару закрыл глаза.       Внутри всё ещё ныло — от желания увидеть их. Хотя бы раз. Чтобы убедиться: они его забыли.

***

      Тени набросились со всех сторон — рваные, изломанные силуэты, похожие на людей, но без лиц — только пустые провалы вместо глаз. Они двигались бесшумно, но Эола чувствовала их приближение кожей — холодный, липкий страх, от которого хотелось зажмуриться и сжаться в комок. Вместо этого она отскочила на два шага назад, описав мечом широкий круг. Синий свет вспыхнул дугой, разрезав полумрак — несколько теней даже не успели дёрнуться, разлетелись чёрной дымкой, оставив после себя лишь запах горелой пыли и тихий, едва слышный стон.       Одна подобралась слишком близко. Когтистая лапа взметнулась к лицу — Эола встретила удар клинком. Металл лязгнул о когти, высекая сноп искр, алых и холодных одновременно. Она не стала ждать, пока тень опомнится: резкий удар ногой в колено — та пошатнулась, осела на одно. Эола не дала ей подняться. Быстрый замах сверху, почти ленивый — голова отлетела, издав глухой, обрывающийся стон, и растворилась в воздухе, не долетев до земли.       Остальные продолжали лезть. Медленно, но неотвратимо. Вытягивая руки как слепые, ищущие свет. Эола крутанулась на месте, оценивая расстояние. Воткнула меч в землю остриём вниз. По камню побежали трещины, и, с хрустом, похожим на треск льда под ногами, вырвались ледяные шипы — длинные, острые, как копья, выкованные из лунного света. Каждый пронзил тень насквозь, пригвоздив к месту. На миг всё замерло. А затем они взорвались — все сразу, чёрными осколками, разлетевшимися в стороны сухой, колючей пылью.       Эола выдернула меч, выпрямилась. Площадь снова опустела. Только ветер гонял пыль по камням, шурша, как змеиная кожа. Она медленно повернула голову, осматриваясь. Дыхание было ровным, но внутри всё сжалось в тугую пружину. — Ты снова прячешься? — голос вышел ровным, но в нём сквозила злость, которую она даже не пыталась скрыть. — Хватит игр, тварь. Выходи.       Тишина. А затем — рывок оттуда, куда она не успела посмотреть. Ваэрис выпрыгнул у неё за спиной, два хвоста напряглись, как тонкие копья, целясь прямо в позвоночник. Эола обернулась на инстинктах быстрее, чем успела подумать — меч встал поперёк, принимая удар на себя. Сила толчка отбросила её на шаг, сапоги заскользили по камню.       Ваэрис захрипел — почти смеясь, хрип вырывался из груди вместе с клубами чёрного пепла. — Забавная… — он дёрнулся ближе, рана на груди сочилась дымом, но глаза горели безумным, торжествующим огнём. — Ты правда ничего не замечаешь?       Один из хвостов ослабил давление. Эола поняла — сейчас будет второй. Не думая, она наклонила меч боком, пропуская хвост мимо себя, и рубанула по первому с размаха, вкладывая в удар всю злость, что накопилась в ней за эти дни.       Хвост отлетел, осыпавшись чёрной пылью ещё в воздухе, не успев коснуться земли.       Ваэрис отшатнулся. Сделал шаг назад. Его глаза расширились — не от боли, а от удивления, будто он увидел нечто, что не вписывалось в его понимание мира.       Эола не дала ему опомниться. Рванула за спину, обходя слева — меч в руке вспыхнул синим, оставляя в воздухе морозный шлейф. Ваэрис развернулся мгновенно, принимая низкую стойку. Сгорбленная фигура напряглась, готовая к прыжку.       Она упала на одно колено, хлопнув ладонью по земле.       Лёд вырос между ними стеной — толстой, прозрачной, как застывшая вода, в которой отразились и её лицо, и его искажённая фигура. Вторую руку она сжала в кулак, и стена взорвалась осколками. Ледяные грани, острые, как бритвы, ударили наружу веером — не хаотично, а прицельно, подчиняясь её воле. Ударная волна отбросила Ваэриса назад, он врезался в край фонтана, едва удержавшись на ногах. Когти скрежетнули по камню, оставляя глубокие борозды.       Эола встала, убрав меч за спину. Стойка — низкая, готовая к любой атаке. Дыхание вырывалось облачками пара в мëрзлом воздухе.       Ваэрис медленно выпрямился. Тело его задрожало, и чёрная дымка начала сгущаться вокруг, закручиваясь воронкой, поглощая свет. Пелена лопнула, как мыльный пузырь — и он уже не был похож на пса.       Он встал на две ноги. Сгорбленная фигура, лишние суставы на руках и ногах, когти длиннее, чем прежде — они царапали стену фонтана, высекая искры, когда он медленно приближался. Каждый шаг звучал приказом. — Ещё… — прошипел он, голос шёл откуда-то из глубины, переливаясь на грани слышимого.       Эола отошла на шаг назад, осматривая его новый облик. Глаза сузились. Рука на рукояти меча сжалась сильнее.       Он наклонил голову так, что шея хрустнула — слишком резко, слишком неестественно. — Ты ещё не видела, как выглядит настоящее отчаяние.       Эола не ответила. Только крепче сжала меч и ждала.       Искры высекались на стене дома — сухие оранжевые вспышки, мгновенно гаснущие в мёрзлом воздухе. Когти Ваэриса звякали по камню, оставляя глубокие борозды, которые не зарастали, а сочились чёрным, будто сам камень истекал кровью.       Все звуки пропали. Эола видела только беззвучный скрежет — движение когтей, летящие искры, но ничего не слышала. Тишина навалилась ватой — глухая, давящая. Ваэрис исчез — и возник сбоку. Она успела отбить по инерции, на рефлексах, выученных сотнями тренировок. Звона удара о сталь не было — только запоздалый глухой звон, будто эхо в пустой комнате.       Голос Странника пробился сквозь пелену — далёкий, рваный, будто по плохому каналу связи: — Времени почти нет.       Нахида, напряжённо, срываясь на высокие ноты: — Она словно отдаляется, я не понимаю… Он уводит её глубже, чем в прошлый раз…       Ваэрис не дал ей времени осмыслить услышанное. Хвост обвил запястье, рванул, разворачивая её, и толкнул к двери, навалившись всем весом. Её собственный меч, зажатый между ними, медленно приближался к горлу. Она упиралась — мышцы горели, дрожали, с каждым вздохом сдавая позиции. Он был тяжелее. Не физически — тяжелее существованием, будто сама тьма давила на клинок.       Рана на его груди сочилась пеплом, с каждым толчком из неё вываливались клочья чёрного дыма, оседая на её липкие от пота пальцы.       Лицо Ваэриса оказалось в сантиметрах от её. Глаза горели — жёлтые, с вертикальными зрачками, как у змеи, которая уже сделала выбор. — Теперь тебе не убежать.       Эола на выдохе вложила всё, что осталось. Оттолкнула меч, ударила ладонью по стене. Ледяные штыри выстрелили из камня, метя ему в голову — не жалея, не рассчитывая, просто выплескивая остатки силы. Ваэрис дёрнулся в сторону, пропустив их в миллиметре от глаз. Лёд звякнул о камень, рассыпавшись искристой крошкой.       Она держала в руке кусок льда — обломок, что не долетел до цели. Вонзила снизу вверх, прямо в открытую рану.       Ваэрис закричал. Звук пришёл с опозданием, будто из другой комнаты — низкий, надтреснутый, полный не боли даже, а ярости. Хватка ослабла. Осколок пророс внутри него, пронзив насквозь. Она видела, как ледяная грань вышла из спины, покрытая фиолетовой слизью. Ваэрис отломил его, дёрнув через плечо — дым повалил гуще, застилая глаза, и на мгновение он потерял бдительность.       Эола не стала ждать. Короткий рык, и она атаковала — колющий удар в живот, прямой, без замаха, вложив в него всё, что осталось. Ваэрис схватил клинок руками, когти высекли сноп искр, но меч вошёл. Фиолетовая пыль взвилась в воздух, оседая на её пальцы. — Достала! — рыкнул Ваэрис, и его пальцы сжались на клинке.       Хруст. Тонкий, жалобный, как звон разбитого стекла. Меч разломился надвое — не там, где держали когти, а посередине, будто трещина прошла по самому слабому месту. Осколки посыпались из её руки, становясь полупрозрачными на лету — истаяли, не долетев до земли, оставив в ладони только холодную пустоту.       Эола успела подумать: «Не сейчас». А потом когти вошли в предплечье.       Она не закричала — не успела. Боль пришла не сразу, а навалилась всей тяжестью через секунду, когда когти уже вели вниз, распарывая кожу, мышцы, добираясь до кости. Она чувствовала каждый миллиметр: как лезвия скребут по локтевой кости, как кровь хлещет между пальцев. Ноги подкосились, и она осела на колено, не в силах удержать равновесие.       Ваэрис подтянул её к себе ближе, держа за израненную руку, как куклу. Голос — хриплый, торжествующий, с ноткой удивления, что она ещё жива: — Нет… гниющее мясо. Ты умрёшь первой.       Второй рукой он ударил в живот. Дыхание спёрло, мир дёрнулся и поплыл. В глазах потемнело — сначала по краям, а потом и вовсе, оставив только тёмное пятно в центре, где ещё теплилась воля.       Эола прижала раненую руку к животу, отступила на два шага, с трудом держась на ногах. Кровь текла между пальцев, капала на камни, смешиваясь с чёрным пеплом, покрывавшим площадь. — Что с ней?! — голос Нахиды сорвался на крик: звонкий, испуганный, совершенно не архонтский. — Вытаскивай её сейчас! — рявкнул Странник. В его голосе не было привычной насмешки, только сталь и приказ. — Опасно… если выдернуть резко, она может… — Она умрёт в любом случае!       Ваэрис поднял окровавленную руку, рассматривая стекающую по когтям кровь. Медленно, почти задумчиво, будто пробуя её на вкус через взгляд. — Мне было весело… самую малость.       Он обхватил свои раны — там, где торчал лёд, где зияла рана от меча — и пошатнулся. Впервые за весь бой его фигура дрогнула не от удара, а от чего-то внутреннего. — Что-то не так… мерзость?       Эола смотрела на него сквозь красную пелену. Кровь заливала глаза, но она всё равно видела его ухмылку — растерянную, неуверенную, будто он сам не понимал, почему ещё стоит.       «Даже себя защитить не могу… Не так я хотела умереть.»       Мир начал темнеть. Края зрения схлопывались, оставляя только узкий тоннель, в конце которого — силуэт Ваэриса, покачивающийся, как маятник.       Ваэрис стоял на месте и смотрел на неё. Так, будто действительно не понимал, что происходит. Будто ждал, что она упадёт первой.В голове вспыхнуло.       Эмбер. Первый день в рядах рыцарей. Тогда она ещё ждала подвоха, холода, насмешек — но вместо этого Эмбер просто взяла её за руку, провела по Штабу, показывая где что лежит, а потом притащила в её новую комнату — уже убранную, с букетом ветрениц на подоконнике. «Я подумала, тебе будет приятно. Здесь всегда солнечно!» — и её улыбка: искренняя, без тени сомнения, будто дружба с Лоуренс была самым естественным делом в мире.       Янь Фей. Тот день, когда отряд вытащил её из лап Ордена Бездны. Девушка в промокшей мантии, злая, испуганная, но уже строящая планы мести. А потом, когда всё кончилось, она поправила очки, отряхнулась и заявила: «Теперь я твоя должница. Но учти, проценты буду считать по своему тарифу!» — и в её глазах уже плясали искры уважения, смешанного с вызовом.       Мика. Тот тихий парень, который пришёл в разведотряд, когда остальные новобранцы разбежались, услышав её фамилию. Он не сбежал. Просто стоял, сжимая карту в дрожащих руках, и сказал: «Я… я хочу научиться. Если вы позволите, капитан». И она почему-то вспомнила это сейчас — его испуганную, но упрямую решимость.       Варка. День принятия присяги. Она стояла перед ним, чувствуя спиной десятки взглядов — холодных, оценивающих, враждебных. А он просто смотрел на неё — огромный, невозмутимый, и в его глазах не было ни сомнения, ни жалости. Только спокойная уверенность.       «Фамилия Лоуренс? — он хмыкнул, и в этом звуке не было насмешки, только лёгкое удивление, что кто-то вообще придаёт этому значение. — Я принимаю в рыцари человека, а не фамилию. Ты сама решишь, кем стать. А я всего лишь даю тебе шанс. Не упусти его, кадет». И протянул руку. Она пожала её, не дрогнув.       А потом он, не отпуская её ладони, вдруг оживился: «Кстати, вот ты спросишь — почему я, Великий Магистр, лично провожу церемонию для новобранца? А потому что в моё время, когда я сам пробивался в рыцари, мне отказали трижды. Представляешь? Трижды! И знаешь, что я сделал? Я…»       Эола не запомнила, что он сделал. Потому что в этот момент сзади Джинн, стоявшая у стены, мягко, но настойчиво произнесла: «Варка, церемония». Он осекся, хлопнул её по плечу так, что она едва устояла на ногах, и закончил уже тише, но с той же уверенностью: — Короче, рыцари не отступают. Запомни это, кадет Лоуренс.

«Смешно… никчёмность пытается спасти саму себя…»

      Она тихо, почти беззвучно выпрямилась, опираясь на край прилавка, что остался от разбитой лавки.       Ваэрис провожал каждое её движение взглядом, изучая, сканируя, будто пытался понять, откуда в этом разбитом теле ещё берутся силы. — Иди ко мне, кролик…       Собрав последние силы, Эола создала между пальцами осколки Крио, смешанные с собственной кровью — алые, острые, неровные, как битое стекло.       «Если не ради себя… То ради них… »       Она швырнула осколки прямо в него.       Ваэрис выставил руку, прикрывая глаза. Осколки отлетели с резким звоном, впиваясь в стены, в землю, но не в него. — Жалкая попытка быть…       Не успел он договорить, как Эола с разбегу врезалась в него правым плечом.       Удар вышел зверским. Ваэрис влетел спиной в дверь — та разлетелась на щепки с оглушительным треском. Она не рассчитывала выжить. Только забрать его с собой.       Эола закрыла глаза.       «Вот и всё… Больно, наверно?» — Она… исчезла, — голос Нахиды сорвался, почти шёпот. — Я не чувствую её сознания. Нити оборваны. Её… там больше нет.       Странник сказал сквозь зубы, сдерживаясь: — Хочешь сказать, мы потеряли её?       Оба вывалились наружу, в серую пустоту за пределами кошмара. Ваэрис отлетел ещё на несколько метров вперёд, Эола встала на колено. Тело перестало болеть. Слабость отступила, будто её никогда и не было. Она огляделась — и не узнала пространство.       Всё было каким-то… древним, будто из другой эпохи.       Посмотрела на руки. Наручи. Не её. Одежда — не её, чужеродная, но почему-то удобная. Волосы длиннее, перевязаны серебряной ленточкой, косы держат серебряные кольца — те самые, что были у копии на Пике Буревестника.       Справа от неё, воткнутый в землю, стоял меч. Эспадон, серебристо-синий, четырёхгранный, почти двухметровый. По лезвию тянулся синий узор ветвей, к кольцу гарды был привязан белый платок. При всей своей массивности он не терял элегантности.       В отражении клинка она увидела себя — и не поверила. «Что происходит? Почему я…»       Смутно припоминая портрет своей прабабки, висевший в старом крыле особняка Лоуренсов, Эола опустила взгляд на меч, всё ещё торчащий из древней земли. Правая рука сама потянулась вперёд — четыре пальца скользнули в широкое кольцо гарды, прохладное, как лёд.       Она дёрнула на себя.       Клинок послушно наклонился, выходя из камня с низким, певучим звоном — а в следующее мгновение она уже перехватила рукоять, и меч описал полукруг в воздухе, тяжело и красиво, будто танцевал.       Чувство, что этот меч был её всегда. Как старый, верный товарищ.       Ваэрис уже вставал, стряхивая с себя грязь по-звериному, резко. Прорычал — низко, утробно: — Да почему с тобой столько возни?!       Тело его дёрнулось, дымка вокруг сгустилась, делая фигуру плотнее, выше.       Эола встала в стойку. Меч тяжело лёг на плечо, металл тихо звякнул о наплечник.       Теперь они стояли друг напротив друга в этом сером, древнем пространстве.       Ваэрис наклонил голову, хрустнув шеей. Глаза горели безумным огнём. — Вот ты какая… настоящая…       Он сделал шаг назад. Хвосты медленно поднялись за спиной, как два чёрных знамени перед последней битвой.       Эола не отступила. Только крепче сжала рукоять древнего меча и тихо, почти шёпотом, но так, чтобы он услышал, словно сказала не она: — Теперь моя очередь. Но сначала… ответь на вопросы.       Она не поняла, сама ли произнесла эти слова — или кто-то другой, очень давний, сказал их её голосом. Но меч в руке слушался. И этого было достаточно.       Ваэрис отступил на два шага назад. Его глаза метались по ней — впервые не насмешливо, а с чем-то, похожим на узнавание и ужас одновременно. — Реинкарнация? — его голос сел, сорвался на хрип. — Карга тогда сдохла не окончательно? Узурпатор был прав…       Эола, привыкая к новому мечу, перебирала пальцами рукоять, пытаясь понять его, ощутить, как им орудовать. Это был не её привычный клинок — другой размер, другая форма, другой баланс. Меч оказался тяжелее, чем казался на первый взгляд. Но выбора не было. — Узурпатор… кто он? Ты про Хару?       Ваэрис замер. Его хвосты перестали двигаться — впервые за весь бой. Тишина повисла тяжёлая, почти осязаемая. — Ах, вот оно что… — его голос стал тише, почти шёпотом. — Ты уже догадалась про шляпника. Умная девочка.       Он сделал паузу, будто пробуя слова на вкус. — Поговорить захотелось? — хрипит он, и в голосе просыпается старая насмешка, но она уже не такая уверенная, как прежде. — Узурпатор — это тот, кто сломал нас, не дав сломать вас. Стал клеткой для нас. Для всех.       Эола отвела взгляд, перебирая в голове сказанное. Потом подняла глаза снова: — Тогда почему именно я?       Ваэрис наклонил голову, будто услышал вопрос правильный и до смешного простой — такой, на который она могла бы ответить сама. — Ты не замечаешь? В одном теле — две души… Или часть от неё. Узурпатор хотел уничтожить всё, что связано с Ирис. Он чувствовал её след и это привело его к тебе. Закономерность. Всё возвращается, — он оскалился. — И это даже забавно.       Эола, не отводя взгляда, но следя за его едва заметными движениями, подготовилась к атаке. Наклонила меч горизонтально, направив остриё в его сторону. — Тогда скажи… кто был в нашу последнюю встречу?       Глаза Ваэриса сузились. Он выпрямился — резко, рывком — и растворился в чёрной дымке, не дав ответа.       Эола встретила его удар. Неожиданный, размашистый, он обрушился сверху — она подставила меч, уводя его по инерции в сторону. Звон разнёсся по древнему пространству — чистый, певучий, как удар колокола в заброшенном храме.       Не останавливаясь, она перехватила меч в левую руку и нанесла ответный удар под углом, обратным хватом. Удар вышел не столь быстрым, но тяжёлым — для неё самой. Клинок зацепил лицо Ваэриса, рассек глаз. Эолу повело вбок, она едва удержалась, воткнув меч в землю, чтобы не упасть, и с разворота ударила ногой в грудь, отталкивая его от себя.       Ваэрис отшатнулся, зажимая рану.       «Как она вообще с этим сражалась?» — мелькнуло в голове Эолы. Она посмотрела на меч в своей руке — тяжёлый, неудобный, чужой. И всё же — он слушался. Пока слушался.       Эола пнула древко меча, выбивая его из земли. Клинок взлетел, сверкнув в сером свете, и она поймала его уже занесённым за спину — низкая стойка, лезвие параллельно земле, готовность рвануть вперёд.       Ваэрис рычал — от боли или унижения, а может, от того и другого сразу — хватаясь за место, где только что был глаз. Чёрная дымка сочилась сквозь пальцы, смешиваясь с фиолетовой кровью. — Человеческая дрянь! — голос сорвался на визг. — Я скормлю тебе твои же глаза!       Эола не ответила. Она рванула в атаку.       Но меч не поддавался. Будто у него был свой ритм, своё дыхание, своё упрямство. Он был слишком тяжёл для её привычных манёвров, слишком длинен для резких смен направления. Ваэрис уклонялся — легко, почти лениво — и контратаковал. Раз, другой, третий.       Меч норовил выскользнуть из вспотевших ладоней.       «Что я делаю не так?» — мысль проносилась с каждой новой атакой, с каждым ударом, который она едва успевала отбить. Она пыталась вести клинок, как вела свой — привычно, властно, вкладывая в каждое движение всю себя. Но он не слушался. Будто насмехался над её попытками.       Ваэрис снова увернулся, скользнул в сторону и достал её по ноге. Лезвие рассекло икру — неглубоко, но больно. Эола оступилась, едва удержав равновесие.       И в этот миг, когда нога подкосилась, а меч в руке дрогнул, она вдруг почувствовала.       Раньше, со своим клинком, она вела его в танце. Командовала. Диктовала ритм. А этот меч… он не хотел, чтобы им командовали. Он хотел, чтобы с ним танцевали вместе.       Странная мысль пришла не сразу. Она пробивалась сквозь боль, сквозь усталость, сквозь десятки неудачных замахов. Но чем дольше Эола держала этот чужой, тяжёлый эспадон, тем менее чужим он казался.       Лезвие не пело в воздухе, как её старый клинок. Оно гудело — низко, протяжно, будто узнавало её. И в этом гуле она чувствовала чью-то память. Не свою. Другую — древнюю, усталую, но живую.       Клинок помнил, как им орудовали. И понемногу учил её.       «Не командуй. Доверься.»       Эола перехватила рукоять по-новому — не так, как привыкла, а так, как просил меч. Сделала выдох. И шагнула вперёд, позволяя ему вести. Теперь атаки казались легче. Размашистее. Тяжелее — для Ваэриса.       Он пытался уследить оставшимся глазом, уклоняясь в последний момент, но клинок всё чаще задевал плечи, бока, скользил по рёбрам, оставляя дымящиеся порезы. Бой с каждой секундой становился всё тяжелее — для него.       «Мне её не достать. Теперь никак. Что с ней не так?!» — его движения стали резче, отчаяннее.       Ваэрис окутался туманом, пропав из поля зрения. Эола замерла, окинула взглядом всё пространство — серую пустоту, древние камни, разбитые колонны — пытаясь понять, откуда будет атака. В правой руке за спиной она незаметно собрала маленький крио-шар, сжав его в кулаке.       Копия набросилась со спины — тень, вылепленная из дыма, с теми же хвостами и когтями. Эола даже не обернулась. Короткий взмах — и копия развеялась, не долетев до неё.       Но сам Ваэрис атаковал оттуда, где стоял изначально. Вложил всю силу в прыжок — стремительный, почти невидимый. Когти вытянуты вперёд, готовые рвать.       Эола не успела развернуться. Повернула только голову — глаза округлились от удивления.       Ваэрис успел подумать: «Вот и всё».       А Эола в этот момент, будто услышав его мысль, мысленно продолжила: «Да. Это всё…»       В момент соприкосновения — когда когти почти коснулись её горла — ледяная сфера в её кулаке лопнула. Тихий, почти нежный хлопок, и из точки взрыва выросло ледяное изваяние самой Эолы — точная копия, застывшая в момент атаки. Лёд был прозрачным, как стекло, и в нём намертво вмерзла рука Ваэриса — по локоть.       Его дыхание сбилось. На миг он замер, глядя на свою пойманную конечность. — Бред… — прохрипел он, дёрнулся — лёд не поддался. — Я в неё попал…       Эола не стала ждать. Шагнула вперёд, развернулась всем корпусом — и рубанула снизу вверх, от левого бедра к правому плечу. Лезвие прошло сквозь плоть, как сквозь воду, не встретив сопротивления. Меч замолчал — гул, что всё это время вибрировал в лезвии, оборвался, оставив только звонкую, почти пугающую тишину.       Ваэрис упал на спину. Заорал — нет, зарычал, захлёбываясь собственным пеплом, вырывающимся из рассечённой груди. Попытался уползти, толкая землю оставшейся рукой, когти скребли камни, но тело не слушалось. — Нечестно… — прошипел он, и в голосе впервые не было насмешки, только звериная, обиженная злость. — Ты жульничаешь… Я не мог так…       Эола не ожидала, что удар выйдет таким полным. Таким неостановимым.       На миг внутри неё что-то дрогнуло. Жалость? Отвращение к себе? Она не стала разбираться. Задавила это чувство, не дав ему подняться. Медленно разжала пальцы. Меч исчез в голубо-золотых искрах, рассыпаясь, как утренний туман под солнцем. Только ленточка на прощание покачалась на кольце гарды — и растворилась последней.       Эола медленно подошла к уползающему демону. Он всё слабее и слабее грёб землю одной рукой, оставляя за собой чёрную полосу пепла, смешанного с фиолетовой кровью. Когти скрежетали по камню, но сил уже не хватало даже на это.       Она подошла ближе. Почти впритык.       Он развернулся — медленно, с хрустом — и засмеялся. Хрипло, тихо, умирающе. В этом смехе не было уже ни злобы, ни насмешки — только пустота и облегчение того, кому больше нечего терять.       Эола смотрела в его оставшийся глаз. Тот самый, что она рассекла в начале боя — теперь он почти не видел, мутный, затянутый пеленой. — Кто это был? — спросила она. Голос не дрожал. — Кто атаковал тебя в Сумеру? Когда ты пытался меня убить.       Ваэрис хрипло выдохнул, будто услышал забавную шутку. — Не думай об этом, — его голос терял силу, слова выпадали, как камешки из разбитой чаши. — Если выводок Коракс — Мунин — спас тебя… то всё равно с тобой встретятся. Рано или поздно. И не с пустыми руками.       Эола хотела спросить ещё, но слова застряли в горле.       Потому что он изменился.       Чёрная дымка скользнула по его телу, и перед ней, истекая кровью из тех же ран, что были на Ваэрисе: рассечённая грудь, вырванный глаз, раздробленные рёбра, — лежала Эмбер.       Та же красная лента в волосах. Та же куртка, теперь прожжённая пеплом. Та же улыбка — только мёртвая, застывшая, неживая.       Оставшаяся рука — тонкая, человеческая, но в когтях — схватила Эолу за шиворот, подтянула к себе с неожиданной, последней силой. Эола не сопротивлялась. Внутри неё всё сжалось — она металась взглядом по израненному лицу подруги, по крови, текущей из раны на груди, по пустому глазу, из которого сочилась тьма. — Но не думай об этом, моя дорогая, — голос Ваэриса звучал из горла Эмбер, искажённый, надтреснутый. — Лучше бойся того, что будет с носителем. С узурпатором — после моей гибели. Думай о том, что ждёт тебя после.       Он провёл рукой по её щеке — тепло, почти ласково, но пальцы были липкими от пепла и крови.       Эола прерывисто дышала, глядя в уцелевший глаз. Она не хотела видеть Эмбер такой. Даже ненастоящую. Даже иллюзию. — Бедная девочка, — произнёс Ваэрис ядовито, тихо, почти нежно. — Ты даже представить себе не можешь, что будет дальше… Узурпатор будет преследовать тебя до самого конца. Сломает. Всех, кого ты знаешь, убьёт. И ты ничего с этим не сможешь сделать…       Эола оттолкнула его руку от своего лица. Встала. Отшатнулась на два шага, споткнувшись о собственные ноги.       Ваэрис рассмеялся в последний раз — истерично, заходясь, захлёбываясь собственным пеплом.       Облик Эмбер дрогнул. На её месте — Джинн, израненная, с рассечённым глазом, с дымящейся раной на груди, смеётся тем же смехом.       Мика — испуганный, бледный, но с хриплым, умирающим хохотом, вырывающимся из разорванного горла.       Розария — ленивая, насмешливая, даже умирая.       Янь Фей — с очками набекрень, с дымящимися когтями вместо пальцев.       И наконец — она сама. Эола смотрела на своё лицо, искажённое агонией, с пустым глазом, с мечом, торчащим из груди. И её собственная копия смеялась над ней, захлёбываясь пеплом. — Вечная ночь… — прошептало её собственное лицо. — А за ней… вечный сон…       И рассыпалось в кучку чёрно-фиолетового пепла, тихо, беззвучно, будто и не было ничего.       Эола стояла, глядя на остывающую кучу. В груди — пустота. В голове — один вопрос, на который никто не ответил.

В тот же момент. Кафе на окраине Сумеру.

      Кафе гудело привычной, далёкой жизнью — звон чашек, приглушённый смех, шорох страниц. Хару сидел за столиком у окна, глядя в остывший чай. Пар давно исчез, и в тёмной, неподвижной поверхности отражался потолок: деревянные балки, качающаяся лампа, собственная усталая маска, которую он носил уже так долго, что забыл, какое у него настоящее лицо.       Он пытался считать дни. Сколько упустил. Сколько уже должен был быть мёртв.       А потом внутри что-то оборвалось.       Не боль — нет. Тоньше. Глубже. Словно нить, которую он даже не замечал, лопнула где-то под рёбрами и оставшийся конец ушёл в пустоту, хлестнув по всем нервам сразу.       Правая щека ощутила тепло — тяжёлое, почти живое, сползающее по скуле. Хару медленно провёл рукой по лицу, стёр эту влагу и поднёс пальцы к глазам. Чёрная, густая, как смоль, слеза дымилась на коже, сворачиваясь в тонкие фиолетовые нити. Они щипали пальцы, будто живые. Его глаза округлились.       Боль пришла не сразу. Сначала — тишина. Потом — резкий, жгучий удар в голову, будто кто-то запустил обе руки ему под череп и попытался разорвать его изнутри. Смоль потекла из носа, из уголков глаз, заструилась по подбородку, оставляя на коже дымящиеся дорожки.       Хару вскочил, едва не опрокинув столик. Схватился за голову обеими руками. Демоны внутри снова взвыли неразборчиво, многоголосо, но один рёв перекрывал всех. Дшева. Она почувствовала. Она поняла: одна из клеток опустела.       Люди в кафе замерли. Кто-то отодвинулся, кто-то замер с ложкой у рта. Молодая девушка решилась подойти ближе, протянув руку: — Извините… вам помочь?       Хару пошатнулся, оттолкнул её плечом — не грубо, но резко, почти не видя. — Исчезни.       Голос вышел чужим, надтреснутым, будто говорил не он, а тот, кто сидел у него внутри — древний, голодный, уставший от сна.       Он вывалился на улицу. Зайдя в подворотню, упал на колено, держась за лицо обеими руками, пытаясь унять боль. Чёрная жидкость стекала с пальцев, капала на камни, дымилась, оставляя крошечные воронки в камне. Плитка под ним покрылась сетью тонких трещин, будто почва не выдерживала его веса.       Люди шарахались. Кто-то крикнул стражу.       Голос Грейвента раздался сзади — холодный, ровный, констатирующий факт, от которого нельзя отмахнуться: — Ваэрис пал.       Хару чуть обернулся через плечо. Склера стала чёрной — полностью, без белка, только зрачки горели мутным золотом. На лице проступили чёрные, как трещины на древней фреске, дорожки. — Да неужели?! — выплюнул он, и в голосе смешались ярость и неверие. — Справилась всё же… Недооценил тебя, зря.       Грейвент продолжил, не обращая внимания на тон: — Чувствую резонанс с Каирном. Нет смысла больше прятаться. То, чем ты являешься, теперь видно всем.       Хару обернулся. Увидел оглядывающихся людей, что медленно отходили прочь, дальше от него самого: женщины прижимали детей, мужчины сжимали кулаки, но никто не решался подойти. Он был для них чужим, страшным, непонятным. — Твоя проблема, узурпатор, — голос Грейвента стал жестче. — ты заигрался. Затянул то, что можно было окончить сразу. Ещё… Дшева пробудилась. Одна ошибка — и этот человеческий улей исчезнет. — Да заткнись ты! — Хару почти зарычал, сжимая пальцами виски так, что костяшки побелели. — Плевать я хотел на всех их!       Он опёрся о стену, медленно, тяжело поднимаясь. Ноги дрожали, голова шла кругом, но внутри, сквозь вой демонов и пульсирующую боль, прорезалось одно — чёткое, холодное, как лезвие.       Хару выпрямился. Вытер лицо тыльной стороной ладони, оставив на коже чёрные разводы. Накатил шляпу на глаза — привычный жест, за которым теперь угадывалось нечто иное. Не маска, а предупреждение. — Эола Лоуренс… — произнёс он, уже не шатаясь. Голос стал низким, ровным. — Сам тебя добью.       Он сделал шаг, опираясь на трость. Чёрные капли продолжали стекать с подбородка, касаясь земли, оставляя тёмные следы — дорожку, по которой его можно было бы проследить, если бы кто-то осмелился. — Ты только никуда не уходи.       Дехья сидела на парапете, лениво болтая ногой, когда уличный шум вдруг приобрёл другую тональность. Люди расступались, не понимая почему — просто что-то в воздухе заставляло их убираться с дороги, как перед грозой, которая ещё не началась, но уже видна на горизонте. Она проследила за их взглядами и увидела его. Высокий. Шляпа низко надвинута на глаза — та самая, которую она уже видела мельком в толпе. Плащ белый, но в грязи и пепле, с чёрными подпалинами на подоле. А лицо… даже на расстоянии она разглядела чёрные дорожки, стекающие с подбородка, и неестественную, пугающую бледность — так выглядит тот, кто должен быть мёртв, но забыл упасть. Тёмная дымка слегка рябела, будто ещё чуть-чуть — и он развеется на ветру.       «Фатуи?» — подумала Дехья, но тут же отбросила. Нет. Хуже.       Он не шатался. Не оглядывался. Шёл так, будто знал, куда идёт, и ничто в этом мире не могло его свернуть — ни стена, ни человек, ни сам Архонт.       Дехья спрыгнула с парапета. Негромко, почти беззвучно — привычка, въевшаяся за годы работы в пустыне, где лишний звук стоит жизни. Поправила перчатку на правой руке — не вызывающе, просто на всякий случай. — Вот чёрт, — пробормотала она себе под нос, провожая его взглядом. — Куда это ты намылился, приятель?       Каждый день всё веселее и веселее. Когда это уже закончится? Ах, да — никогда.       Она не окликнула его. Не пошла наперерез. Просто сделала несколько шагов следом, держась в тени, на расстоянии. Не преследование — скорее, осторожное любопытство человека, который повидал достаточно, чтобы понимать: за такими типами лучше проследить. Тихо. Аккуратно. Без лишних вопросов.       «Пока что. Потом вопросы будут. Обязательно».

Порт Ормос. Корабль Фатуи.

      Дотторе сидел в каюте, освещённой тусклым светом масляной лампы, которая мерно покачивалась в такт волнам. В открытый иллюминатор доносились крики чаек и далёкий гул портовой суеты, но здесь, в полумраке, царила тишина — та особая, лабораторная, в которой он привык думать.       На столе перед ним лежал икосаэдр. Красный, тускло мерцающий в темноте, как остывающий уголь. Дотторе перекатывал его с ладони на ладонь, скучающе разглядывая грани, отражающие его собственную маску. — Где же ты? — пробормотал он, будто артефакт мог ответить. — Ходячая разгадка… Живой парадокс.       Восьмой сегмент стоял неподалёку, прислонившись к переборке. Маску агента Фатуи он уже снял — лицо под ней было таким же, как у Дотторе, но с едва заметной механической жёсткостью в чертах. — Наш спектакль развивается по плану? — спросил он. Голос — тот же, что у Дотторе, но без привычной театральной интонации, ровнее, как копия, которая ещё не научилась кривиться в усмешке. — Вполне, — ответил Дотторе, не поднимая глаз от икосаэдра. — И не совсем. Но теперь я хотя бы знаю точно: девочка здесь. А значит, и Хару уже где-то рядом.       Он сжал икосаэдр в ладони, чувствуя, как грани впиваются в перчатку. Повернулся к сегменту, хотя заранее знал ответ: — Как долго, по-твоему, живой реликт может ждать? Сидеть на месте, пока цель бродит где-то в двух кварталах?       Сегмент склонил голову вбок, будто призадумался — но пауза была чистой формальностью, просчитанной и пустой. — До момента, пока что-то не пойдёт не по плану.       Дотторе усмехнулся. Коротко, сухо. — Забавно. Каждый раз, разговаривая с тобой, я чувствую себя так, будто смотрю в зеркало. Скучное занятие, если честно. Но… — он подбросил икосаэдр и поймал. — признаюсь, меня занимает не только Хару.       Он сделал паузу, глядя сквозь грани на сегмента. — Что на самом деле произошло восемьсот лет назад? Кто такие эти… существа? И какова их природа? Зачем они приходили, зачем ушли, почему оставили после себя только обрывки дневников и груду окаменевших «слёз»? — он почти мурлыкал, наслаждаясь собственными вопросами. — Девочка — это ключ. Но и шляпник тоже.       Не успел он договорить, как икосаэдр в его руке издал тонкий, пронзительный писк — звук, похожий на скрежет стекла, на который накладывается электрический треск. Грани артефакта покрылись чёрно-белыми узорами, хаотичными и в то же время пугающе упорядоченными — словно карта лабиринта, который всё время перестраивается.       Сегмент подался вперёд, его голос стал чуть живее: — Это значит?       Дотторе ухмыльнулся. Не весело — холодно, как учёный, который наконец дождался результата эксперимента, ещё минуту назад считавшегося провальным. — Ну и ну… — протянул он, разглядывая пульсирующие линии. — Осмелюсь предположить: наш дорогой Аколит Ваэрис, он же «Тэта-Эхо» в бюрократических отчётах, изволил отправиться в небытие. Помер, словом.       Он пожал плечами, будто речь шла о сломанной пробирке. — В общем-то не жаль. От него всё равно было бы мало толку — загнанная тварь, которая только и умела, что пугать детей по ночам. Но вот что интересно… — он поднял икосаэдр к глазам, разглядывая узоры. — Хару теперь явится за ней сам. Лично. Без посредников. И это, признаться, интригует куда больше.       Сегмент уже не ждал дальнейших объяснений. Он молча подошёл к сундуку в углу каюты, открыл крышку и извлёк массивный куб — тускло-серый, с едва заметными фиолетовыми прожилками. «Ловец теней». Надел маску, щёлкнули фиксаторы. — Отряд готов к захвату.       Дотторе поправил собственную маску, встал из-за стола. Голос стал деловым, почти скучающим, но в каждом слове сквозила уверенность хищника, который уже выбрал жертву. — Отлично. Игра близка к кульминации, — он шагнул к выходу из каюты. — Пусть ударный отряд выдвигается к Храму. И мы сами отправляемся туда же. У нас будет много работы — и всего одна цель.       Сегмент кивнул, не говоря ни слова. Знал, что согласие не требуется.       Дотторе остановился на пороге, бросив последний взгляд на икосаэдр в своей руке. Узоры на гранях уже начинали угасать, но карта лабиринта запомнилась. — Ну же, Хару… — прошептал он. — Не заставляй меня ждать. Я так редко получаю настоящее удовольствие от экспериментов.

Пространство между сном и памятью

      Эола стояла, глядя, как кучка чёрно-фиолетового пепла медленно испаряется, сворачиваясь в тонкие нити дыма. Они тянулись вверх и исчезали, будто их и не было. Она не чувствовала облегчения. Только пустоту — тяжёлую, давящую, от которой хотелось сесть и закрыть глаза. Но она заставила себя не падать.       А потом заметила: пространство вокруг менялось.       Серый, древний Мондштадт с разбитыми колоннами и застывшим фонтаном таял, как утренний туман. Стены становились прозрачнее, камни — светлее, будто кто-то стирал слои времени. И вот уже вокруг не осталось ничего, кроме белого, бесконечного ничто, пронизанного тонкими зелёными прожилками. Они пульсировали в такт чему-то, чего она не слышала, но чувствовала всем телом. «Нити Нахиды», — поняла Эола. Значит, Архонт всё ещё держит её сознание. Но голоса ни Странника, ни маленькой властительницы — не пробивались сквозь эту тишину.       Тишину, в которой вдруг раздались шаги.       Детские. Лёгкие, чуть быстрее, чем следовало бы. И следом — тяжёлые, с ленивой уверенностью старшего брата, который устал, но всё равно идёт. А затем — голоса.       Девочка — звонкая, с нетерпением, которое не умеет ждать: — Артур! Давай ещё у мамы попросим рассказать эту сказку?       Мальчик — чуть старше, с усталой, но тёплой усмешкой: — Сесилия, ну правда… сколько можно? Она же не изменится. Сколько раз её ни переслушай — всё одно. — Ты просто зануда, старший брат! — Никакого такта, — вздохнул Артур, но в голосе не было злости. — Ладно. Идём.       Эола ускорила шаг. Она не понимала, куда идёт, не видела дороги — только белое, пронизанное зелёным, и эти голоса, которые становились всё ближе.       Девочка не унималась, тараторила, будто боялась, что её не дослушают: — Братик, ты не понимаешь! Дело не в том, что она не изменится… Дело в том, что я каждый раз слышу что-то новое! Даже если слова те же, я раньше их не так понимала! — Верю, — перебил её Артур, но мягко, без раздражения. — Ты поэтому постоянно спрашиваешь: «А что, если?» Я же не спорю, — Сесилия обиженно выдохнула, но брат продолжил: — Если бы я врал, что мне неинтересно, я бы с тобой не пошёл. Пошли уже.       Девочка радостно, по-детски звонко выпалила: — Ты лучший старший брат на свете!       Артур усмехнулся — Эола почти увидела эту усмешку, хотя вокруг было только пустое сияние. — Спасибо. Отец с матушкой говорили же: держаться всегда рядом, тем более за тобой глаз да глаз нужен.       Эола шла, не сбавляя темпа. Каждый её шаг оставлял на белом полу — или не полу, а чём-то, что заменяло землю, — зелёно-белую отметину. Она светилась секунду и исчезала, будто пространство не хотело помнить её следов.       Плечи ныли. Лязг стали на бёдрах и плечах — отзвук тяжёлого эспадона, которого уже не было в руках — постепенно затихал, уступая место шороху собственного дыхания.       «Почему я не слышу Нахиду и Странника? Где они?»       Вместо ответа — только голоса детей. Такие тёплые. Такие… родные. Хотя она была уверена, что никогда их не слышала.       Эола прибавила шаг. Теперь почти бежала.       И тогда она увидела.       Не картину — скорее, сгусток памяти, который пространство выплеснуло перед ней, как старую фотографию, ожившую на миг. Стена. Дверь. Тёплый янтарный свет льётся изнутри.       На пороге — женщина, которую Эола узнала бы из любого портрета. Ирис Лоуренс. Её прабабка. Только живая — не застывшая на холсте, а живая, с мягкой усмешкой на губах и усталостью в глазах, которую она прятала за аристократической выправкой. В руках Ирис держала перо и бумаги — она только что работала и, кажется, была не против, что её отвлекли.       Раздался стук в дверь — отчётливый, вежливый, как учили в старых домах. — Леди Ирис, разрешите пройти? — голос Артура, уже без детской лени, почтительный, но тёплый.       Дверь открылась. Сесилия — Эола увидела только край её платья и мелькнувшую светлую косичку — забежала вперёд брата, не дожидаясь приглашения. — Мама! Я хочу опять услышать ту историю с морским змеем и страшилками, а ещё больше хочу узнать о героях! А ещё… научиться пользоваться мечом, как Алисия, научи!       Ирис усмехнулась — мягко, по-домашнему, убирая перо в сторону. — Артур, — сказала она, не обращаясь к нему, а скорее улыбаясь его манере. — я же говорила: не стоит так официально. — Обещаю, такое больше не повторится… матушка, — ответил он, и в голосе проступила лёгкая вина, смешанная с теплом. — Боюсь, она вас уже утомила с этой сказкой.       Ирис усмехнулась шире, взглянув на сына. — Ловлю тебя на слове, — потом перевела взгляд на дочь. — А что касается истории… Я готова рассказывать её снова и снова. Лишь бы вы были счастливы. Насчёт меча… — она сделала вид, что задумалась. — Стоит сказать, что я не умею с ним обращаться, и это очень опасно, дорогая моя.       Эола замерла. Они не видели её. Не слышали. Не знали, что она здесь.       Это была не её память. Это была память Ирис, вплетённая в этот клинок, в эти стены, в этот древний, умирающий мир, куда она попала.       Она стояла в двух шагах от этой картины — от двери, за которой светился уютный, живой мир, полный смеха и чужой, незнакомой любви. Протянула руку, чтобы коснуться осколка памяти.       Он разлетелся.       Эола резко отдёрнула руку. Осколки не спеша расползлись в разные стороны, унося с собой голоса, тёплый свет и лицо Ирис, которая так и осталась стоять на пороге — живая, но уже недосягаемая.       Осколок пересобрался снова. Прямо перед ней.       Эола сделала шаг, затем ещё один. Подошла вплотную.       Она увидела спящую Сесилию: девочка свернулась калачиком на коленях у матери, так и не дослушав сказку. Ресницы вздрагивали во сне, губы что-то шептали, будто даже во сне она продолжала спорить с братом.       Артур стоял спиной на пороге веранды, глядя в цветочное поле, где ветер клонил белые головки ветрениц.       — Матушка, — голос его был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. — Могу ли я узнать?       Ирис подняла голову от книги, которую уже закрыла. — Конечно, сын мой. Что-то тревожит?       Он помотал головой, не оборачиваясь. — Отнюдь. Хотел бы узнать… вы хоть раз лгали?       Рука Ирис, гладившая волосы Сесилии, замерла. Неосознанно, но это её и выдало. Она чуть усмехнулась — натянуто, будто примеряла улыбку, которая уже не лезла на лицо. — Конечно. Все мы люди — и врём. Вот помнишь, когда тебе сшили… — Я не про такую ложь, — перебил Артур. Голос его стал тише, но твёрже, и в нём прорезалось что-то взрослое — слишком взрослое для его лет. Он повернулся, и теперь Эола увидела его лицо: серьёзное, с глазами, которые смотрели не на мать, а сквозь неё. — Госпожа Ирис.       Он назвал её не «матушка». Не «мама». Официально, холодно, будто отрезал что-то важное. Будто ставил стену там, где её никогда не должно было быть.       Ирис не ответила. Только убрала руку с головы Сесилии — медленно, аккуратно, чтобы не разбудить. Посмотрела на сына. И в её взгляде не было обиды. Только усталость — та самая, которую она прятала за выправкой, за шутками, за сказками на ночь.       Пол под Эолой начал трещать. Тонкие линии разбегались из-под ног, как паутина, и она отступила на два шага назад. Но пол не развалился — он таял. Вязко, неохотно, будто не ломался, а растворялся в себе. Эола провалилась по щиколотки в белую, тягучую массу, которая холодила кожу даже сквозь сапоги. — Мам, — голос Артура дрогнул. — Скажи… сколько ты будешь ещё врать мне и Сесилии?       Руки из белой жижи обхватили ноги Эолы. Пальцы — длинные, холодные, безразличные — сжались чуть выше колен, пытаясь вывести её из равновесия. Эола дёрнулась, попыталась отшвырнуть их ногой, но руки только перехватили хватку выше. — Отпустите! — крикнула она. — Отпустите, говорю!       Но они не слушали. Только тянули, не сбавляя сил.       Голос Ирис — спокойный, почти безжизненный: — Артур, я не понимаю, о чём ты… — Даже сейчас ты врёшь, — Артур выдохнул резко, и в этом выдохе было столько горечи, что Эола почувствовала её физически, будто свою собственную. — Глядя мне в глаза — врёшь. Сколько можно?!       Руки дотянулись до поясницы. Эола попыталась отцепить мёртвую хватку, но пальцы только скользили по липкой, холодной плоти, не находя зацепки. Белая масса поднималась выше, сжимала рёбра, мешала дышать.       Артур не унимался, голос его набирал силу, переходя в крик: — Какая ещё Алисия? Харроу? Рин?! Почему ты врёшь про них?! Что было на самом деле?! Даже это невинное враньё про меч — зачем?! — Да потому что были и есть на то причины! — Ирис отрезала резко, и в её голосе впервые проступило нечто твёрдое, почти жёсткое. — Ты ещё мал. И надеюсь, ты никогда этого не поймёшь.       Артур выдохнул. Дрожащей рукой провёл по лицу. Эола видела, как его плечи опустились — будто он нёс что-то слишком тяжёлое и наконец решил поставить. — Мам… я боюсь… — голос его сорвался. — Оно скребётся каждую ночь. Оно шепчет… всё это…       Левая рука Эолы ушла в белую массу по локоть — чьи-то пальцы перехватили запястье, сжали так, что кости хрустнули. Правая последовала за ней. Теперь обе руки были в жёстком захвате. — Мам, — Артур уже не скрывал, что плачет, голос ломался, как у ребёнка, который слишком долго притворялся взрослым. — Оно говорит правду?! Оно говорит, что ты увязла и тонешь в своей лжи. Я боюсь за тебя… За нас…       Руки взяли Эолу за шею. Не душили — просто держали, холодные, уверенные, липкие. Она рванулась, выкрикивая сквозь сжатое горло: — Отпустите! Нет! Проклятье… Отпустите!       Несколько пар рук схватили её за плечи, за голову, за талию — и резко, рывком окунули в белое.       Эола провалилась полностью, с головой, даже не успев набрать воздух.       Она открыла глаза. Вода была прозрачной, чистой, как слеза, и холодной — до звёздочек в глазах. Над ней, далеко-далеко, свет — или что-то похожее на свет — медленно отдалялось, пульсируя, как второе сердце. Она поняла: идёт ко дну. Посмотрела направо.       Ирис. Она была здесь — не в воде, а как будто внутри неё, одновременно рядом и недосягаемо далеко. Такая же, как в памяти — живая, уставшая, с тенью вины, которую не смыть даже этим безмолвием. Ирис повернула голову. Протянула руку — не для того, чтобы спасти, а, скорее, чтобы просто коснуться. — Всё, что я делала… — её голос шёл не извне, а прямо изнутри, минуя уши. — Каждая ложь… всё было ради вас. Ради того, чтобы вы могли жить без тени страха, сомнения и сожаления. Я совершила ошибку. И я жила с ней всю жизнь. Если бы я могла поступить иначе… я бы так и сделала.       Она протянула ладонь. Эола почти коснулась её пальцев. — Прости. Я так устала… жить с этим.       Эола посмотрела ей в глаза. Соприкоснулась. Глаза сами закрылись. Открыв глаза, она увидела свет — тот самый, что казался теперь гораздо ближе. Подняла корпус, пробивая толщу воды, и вынырнула.       Она не сразу увидела Нахиду. Вглядываясь в пространство вокруг, не веря, что вернулась в реальность, Эола переводила взгляд с мокрых камней на тусклый свет ламп, пока не различила маленькую фигуру, уже стоящую в воде по пояс. Белое платье намокло и тяжело облепило ноги, зелёные узоры на подоле потемнели до глубокого изумруда.       Нахида рванула к Эоле — не оглядываясь, не стесняясь ни холода, ни неловкости. Обняла. Крепко, по-детски отчаянно, будто боялась, что та снова исчезнет, растворится в воздухе, как тот пепел. — Я так рада, — выдохнула Нахида в плечо Эолы, голос её дрожал. — Так рада, что всё получилось.       Она сжала её ещё сильнее — тонкие, неожиданно цепкие руки дрожали. Эола растерялась. Не привыкла к такому, не знала, куда деть свои. Ледяная вода холодила ноги, в ушах шумело, а в груди всё ещё пульсировала та странная, чужая память. — Всё хорошо, — сказала она неловко, потом тише: — Не стоит… я в порядке.       Но внутри что-то дрогнуло. Паймон рассказывала про Нахиду — про её доброту, про то, как маленький Архонт обнимает тех, кто вернулся из беды. Тогда Эола подумала: «Странно». Сейчас — поняла. Медленно положила ладонь ей на спину, будто заново училась принимать чужую заботу.       Странник выдохнул — шумно, сквозь зубы, словно всё это время не дышал. — Ты была там дольше, чем нужно, — сказал он, и в голосе не было привычной насмешки. — Двадцать семь минут.       Эола перевела взгляд на него. Он стоял у края бассейна, скрестив руки на груди, но напряжение читалось в каждом миллиметре его тела — в том, как сжаты челюсти, как побелели пальцы, вцепившиеся в собственные локти. — Двадцать семь? — переспросила она. — Двадцать семь, — подтвердил он. — Добро пожаловать обратно.       Он уже хотел отвернуться — сделать вид, что ему всё равно — но что-то в воде привлекло его внимание. Прищурился, наклонил голову. — Что это там? — спросил он, кивнув.       Нахида отпустила Эолу, отступила на шаг. Эола опустила взгляд.       Под поверхностью, на мелком дне, тускло светилось что-то серебристо-синее — знакомое, почти родное. Она нагнулась, запустила руку в холодную воду и вытащила.       Меч. Тот самый эспадон, который она держала в древнем пространстве. Только теперь он казался новее — ни ржавчины, ни потёртостей. Синий узор ветвей на лезвии горел ровно, чисто, будто его только что выковали. К кольцу гарды всё так же был привязан белый платок. А у основания клинка, там, где раньше она не замечала, проступила надпись — тонкая, изящная вязь, которую она почему-то смогла прочитать. — «Снежный лебедь», — прочла Эола вслух, и имя отозвалось в груди чем-то тёплым, будто его ждали.       Она подняла меч обеими руками. Он был тяжёлым — таким же, как там. Но в руках лежал уверенно, будто ждал. — Я… не понимаю. Как это возможно? Он был там… в том пространстве. Как он оказался здесь?       Нахида смотрела на меч, потом на Эолу. В её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание — мягкое, чуть печальное, но без тени удивления. — В тебе есть… отпечаток, — сказала она тихо. — Не вторая душа, нет. Скорее, память крови, которую не стёрли века. Обычно она спит. Но ты была на грани, а «Слеза» стала ключом. И Лодка Сознания — идеальная среда для таких вещей.       Эола нахмурилась, сжимая рукоять. — Значит, это не я… победила?       Странник фыркнул, но промолчал.       Нахида покачала головой. Мягко улыбнулась — той улыбкой, которая видит дальше, чем хотелось бы. — Это была ты. Просто тебе на миг помогли те, кто живёт в твоей крови. Они не управляли тобой. Они лишь дали меч. А уж как им владеть — ты знала сама.       Странник сделал шаг ближе, разглядывая клинок. В его глазах мелькнуло что-то — не одобрение, скорее, холодное признание факта. — Эта штука в тебе — не подарок, — сказал он, и голос его стал жёстче. — Скорее, долг, который твоя прабабка не успела отдать. Теперь он лёг на тебя. Но раз уж проснулся — используй, пока снова не уснул, — он отвернулся и добавил уже тише, будто не для неё: — И не дай ему сломать тебя. Как её.       Эола посмотрела на меч, на своё отражение в гладкой стали — усталое, но живое. Сжала рукоять сильнее.       А потом мысль, непрошеная, скользнула куда-то в сторону, за стены этого подземного зала, туда, где у главного входа, наверное, всё ещё стоят двое. Интересно, волнуются ли они?       Она почти увидела Паймон — та, наверное, мечется в воздухе, накручивая круги, и сыплет вопросами, на которые никто не может ответить. А Итэр молчит, смотрит на дверь так, будто пытается прожечь её взглядом.       Эола тихо выдохнула. Нет, не волнуются. Они уже заждались.       Она разжала пальцы, и меч растворился в серых искрах инея — холодных, почти невесомых, которые тихо осели на воду, не оставив следа. Только белый платок на миг замер в воздухе, будто прощаясь, и тоже исчез. — Нам нужно идти, — сказала Эола, поднимая взгляд на Нахиду и Странника. — Я не хочу, чтобы они ждали дольше, чем уже пришлось.       Нахида кивнула, вытирая глаза тыльной стороной ладони — незаметно, будто это была просто вода. Сделала шаг назад, позволяя Эоле выбраться из бассейна.       Странник молча протянул ей плащ — тот самый, что она оставила на краю. Эола взяла, накинула на плечи. Ткань была холодной, но привычной, и это почему-то успокаивало.       Она нагнулась за дневником, лежащим на камне — тем самым, что оставил Дотторе. Пальцы коснулись потрёпанной кожи обложки.       И в этот момент Нахида резко замерла.       Эола подняла голову. Маленький Архонт стоял неподвижно, сложив руки в замок, глаза закрыты. Уши — те самые, похожие на заострённые листья — слегка дрогнули, будто ловя звук, который не мог слышать никто из них. — Нахида? — позвала Эола. Ответа не последовало.       А потом веки резко взметнулись вверх. Глаза — зелёные, всегда спокойные — распахнулись слишком широко. В них не было страха. Только знание — холодное, беспощадное, от которого не спрятаться. Нахида отступила на шаг. Случайно? Нет. Словно не контролировала себя. Потом ещё один. И ещё. Схватила себя за плечи, будто её окатил ледяной, гробовой ветер. — Он идёт, — выдохнула она, и голос её сорвался на детский, испуганный шёпот. — Не один. С ним… множество. Голоса. Они не молчат.       Она развернулась и рванула к выходу — туда, где ждал Сайно, где стояла стража, где ничего не подозревающие люди ещё верили, что день прожит не зря. — Нахида! — крикнул Странник, но она не обернулась.       Эола застыла на месте, сжимая дневник в руке, и в тишине, оставшейся после бегущего Архонта, ей послышалось — или нет? — что-то далёкое, многоголосое, похожее на шёпот, который становился всё громче.       «…Вечная ночь. А за ней — вечный сон.» — Проклятье, — выдохнул Странник и рванул за Нахидой. Эола осталась одна. На миг. С мечом, который ждал внутри, с памятью, которая теперь не была только её, и с чувством, что время, отпущенное на сборы, кончилось.       Она сделала два шага — и едва не рухнула. Ноги подкосились, будто кто-то выбил опору из-под пяток. Эола успела выставить руку, прижавшись плечом к холодной, влажной стене. Мышцы горели — там, где не было ни порезов, ни шрамов, ни синяков. Просто… память тела. Острая, короткая, как вспышка. Фантомные раны. Боль пришла и ушла, оставив после себя липкую, противную слабость. Эола сжала челюсть, чувствуя, как в горле встаёт ком. — Проклятье, не сейчас! — сказала она себе вслух. Голос сорвался на хрип, но прозвучал твёрже, чем она ожидала.       А потом — другой голос. Внутри. Чужой, холодный, командный, как у Варки на первой тренировке, когда он выставил её, кадета, перед строем и заставил повторить упражнение, пока не затрясутся руки.

«Встала. Пошла. Не ной.»

      Она опёрлась о стену, выпрямилась. — Я и не собиралась…       Но в голове уже зазвучали другие слова. Те, что шептал Ваэрис перед смертью. Хриплые, ядовитые, въедливые, как кислота.       «Ты даже представить себе не можешь, что будет дальше…»       Эола перевела дыхание. Пальцы сами потянулись в карман — туда, где ещё недавно лежала монета. «Слеза Левиафана». Холодный свидетель её кошмаров.       Она вытащила осколки. На ладони лежала россыпь — мелкая, острая, тускло мерцающая. Похожая на осколки разбитого зеркала или мозаику, которую уже не собрать. Некоторые были белыми, некоторые — фиолетовыми, с чёрными прожилками, и все они больше не пульсировали, не холодили кожу. Мёртвые. Пустые.

«Узурпатор будет преследовать тебя до самого конца.»

Эола сжала кулак. Грани впились в ладонь через перчатку — не больно, но ощутимо. Она разжала руку. Осколки упали на каменный пол и разбились на ещё более мелкие куски — сухо, беззвучно, рассыпались пылью, которую тут же унёс сквозняк.

«Сломает… Всех, кого ты знаешь, убьёт.»

      Эола оттолкнулась от стены. Сделала ещё шаг. Второй. Больше не шаталась — просто шла, тяжело переставляя ноги, будто сквозь воду. Но вода давно осталась позади.

«И ты ничего с этим не сможешь сделать.»

— Я не позволю, — сказала она себе. Тише, чем хотела, но твёрже, чем чувствовала.       Коридор, в котором она оказалась, тянулся вперёд, теряясь в полумраке. Лампы на стенах горели тускло, их свет дрожал, будто воздух сгущался. Эола чувствовала это каждой клеткой — не боль, не холод. Другое. Приближение.       Оно не имело запаха, не имело звука. Просто воздух становился плотнее, тяжелее, будто перед грозой, которая ещё не началась, но уже видна на горизонте. И где-то глубоко внутри, там, где только что отозвалась память крови, зашевелилось что-то древнее — не страх, а узнавание. Она уже чувствовала это однажды. В том сне, где Мондштадт пустел, а тени следовали за ней по пятам. Но тогда это был только сон. Теперь явь дышала тем же холодом.

«Вечная ночь. А за ней — вечный сон.»

      Эола ускорилась насколько могла. Не бежала — почти, но ноги ещё слушались. Каждый шаг отдавался в висках глухим пульсирующим стуком. Она почти не смотрела под ноги — только вперёд, туда, где коридор заканчивался дверью, за которой был свет. Живой свет. — Я не позволю, — повторила она. Громче.       Коридор не ответил. Только тени под лампами качнулись, будто кто-то прошёл мимо. Или прошлое. Или сама смерть, которая решила навестить её раньше, чем договаривались.       Эола заставила себя дышать ровно. В груди колотилось что-то огромное, необъяснимое — не страх, но его старший брат, тот, что приходит, когда знаешь: обратной дороги нет.       Она почти бежала. Сапоги стучали по камню, и каждый удар отзывался в позвоночнике, в шее, в затылке, где всё ещё ныло от удара, которого не было.

«Ты даже представить себе не можешь…»

— Могу, — прошептала она. — Теперь могу.       Потому что Ваэрис был только началом. Он был вестником. А за ним шёл тот, кто сломал их всех — и себя в первую очередь.

«Узурпатор…»

      Эола не знала, откуда взялась эта уверенность, но она росла с каждым шагом, с каждым выдохом, с каждым ударом сердца, которое, казалось, пыталось выпрыгнуть из груди. Это была не отвага. Это было что-то более древнее — инстинкт загнанного зверя, который знает: если остановишься — сожрут.       Он идёт.       Она почти слышала его шаги. Не в коридоре — внутри. Там, где недавно отозвалась чужая память, где эхом прозвучал голос Ирис. Каждый шаг Хару отдавался в её груди, будто они были связаны невидимой нитью, которую Ваэрис натянул до предела, а теперь она лопнула, и оба конца хлестали по воздуху, сближая их. Рука легла на холодную бронзовую ручку.

«Сломает…»

— Только попробуй, — прошептала она, не зная, кому адресованы слова — себе, Хару или той необратимой силе, что стояла за ними обоими.       Она толкнула дверь. Свет ударил в лицо — резкий, живой, почти болезненный после полумрака коридора. Эола зажмурилась на миг, а когда открыла глаза, поняла: воздух здесь был другим. Не таким тяжёлым. Не таким мёртвым. Но где-то на периферии, на границе слышимого, всё ещё пульсировало приближение.       Она сделала шаг в этот свет. И приготовилась встретить то, что шло за ней.