Глава 1.

      Лето, 2001 год. Годрикова впадина, Англия, Великобритания.       — Теперь я сделал свой окончательный выбор, — произнёс мужчина, и его голос дрогнул. Повисла тягостная пауза. Он медленно опустился на одно колено и бережно положил на холодный и мокрый от дождя мрамор могильной плиты букет астр и нарциссов. — Больше я сюда не вернусь... И теперь ты действительно избавишься от меня.       Горькая усмешка скользнула по его губам, когда он поднял взгляд на надгробие, чья безмолвная надпись, выбитая чётким, неумолимым почерком, гласила: «Здесь покоятся Лукас и Диана Николсоны и их дитя, не успевшее увидеть свет».       Мужчина с платиновыми волосами задержался на мгновение, будто пытаясь запечатлеть в памяти каждую букву, затем тяжело вздохнул, отвернулся и, не оборачиваясь, направился прочь. Его шаги были ровными, но в каждом из них ощущалась окончательность и неизбежность принятого решения. Достигнув выхода с кладбища, он остановился, выждал короткую секунду, и с приглушённым хлопком растворился в воздухе, оставив после себя лишь затаившуюся в каменных аллеях тишину, неизменную спутницу забвения.       Когда звук трансгрессии растаял в воздухе, кладбище вновь погрузилось в привычное оцепенение, будто само время здесь замедляло свой неумолимый бег, робея перед безмолвием смерти. Мелкий дождь, моросивший с самого утра, струился по старым надгробиям, словно скупые слёзы памяти, а холодный ветер, извечно блуждающий меж кривых каменных плит, приносил с собой шорох увядших листьев и далёкий звон церковного колокола.       Как странно устроен человек: он стремится заполнить пустоту, которая неизбежно разрастается внутри него при взгляде на эти молчаливые свидетельства чьей-то ушедшей жизни. Стоя перед высеченным в камне именем, он невольно ищет в буквах некую закономерность, тщетно надеясь, что смерть откроется ему в понятной форме. Но смерть неумолима, неотступна и безразлична. Она не ведает ни любви, ни сожаления, ни утраченных возможностей, и в этом её высшая власть над человеческой душой. Люциус Малфой понимал это лучше других. Теперь, уходя с этого места, он знал, что покидает не просто могилу, но и часть себя самого — ту часть, что ещё хранила тень прошлого, напоминание о Диане Поттер, о её лёгком смехе и пылающих, полных жизни глазах. Она была для него не столько воспоминанием, сколько потерянной возможностью быть иным — кем-то большим, чем мрачная тень семейных традиций и неумолимого долга.       Он любил её. Любил, как человек, знающий, что любви его не суждено обрести отклик. Он восхищался её независимостью и смелостью — тем неукротимым огнём, что жил в её взгляде, той безмятежной уверенностью, с которой она смотрела на мир, не подозревая, как тьма уже сплетается вокруг её судьбы, подступая незримой змеёй, готовой сжать кольца. Он преклонялся перед её свободным духом, но вместе с тем жаждал подчинить его, разбить эту непоколебимую уверенность, стереть с её лица гордое спокойствие и заменить его слезами. И чтобы каждая из них принадлежала ему. Он хотел видеть, как её голос, прежде полный силы, дрожит в бессильном гневе. Как её гордый профиль омрачается печалью, как вспыхивает в глазах боль, которую лишь он способен даровать — и лишь он способен утешить. Желание обладать ею не ограничивалось плотской страстью — оно простиралось дальше, глубже, в самую сердцевину её сущности. Он хотел стать её проклятьем и её единственной отрадой, её безысходностью и её единственной надеждой. Ему нужна была не просто женщина, но мир, сокрушённый его рукой. Душа, изломанная под его волей. И всё это — под покровом любви, исполненной яда и сладости.       Но прошлое не меняется, и если память ещё тлеет в углах сознания, то реальность остаётся холодной и неумолимой. Диана и Лукас Николсоны были убиты молодыми, как тысячи других в ту кровавую эпоху. Их жизнь оборвалась прежде, чем успела наполниться всем тем, что предначертано человеку: радостью, сомнениями, ошибками и прощением. Теперь на их месте — камень, сырой от дождя, скупая надпись и несколько безмолвных цветов, оставленных тем, кто когда-то, пусть на мгновение, осмелился мечтать. Малфой покидал это место не с облегчением, но с неизбежным осознанием того, что никакие поступки, никакие жертвы не способны воскресить ушедшее. И в этом была высшая трагедия его жизни: осознать собственную ничтожность перед лицом вечности.       Тишина вновь окутала кладбище. Она была иной, нежели людское одиночество, — более древней, более основательной. Человеку свойственно страдать от изоляции, а кладбище не знает одиночества, ибо оно полно невидимых свидетелей, чьи истории навеки запечатаны под тяжестью земли. Тишина здесь неотделима от самой сути бытия — безмолвный укор живым, суетливо цепляющимся за иллюзию бессмертия. Смерть — единственная истинная справедливость, перед которой равны все: и великие, и ничтожные, и добродетельные, и преступники. А жизнь? Жизнь — лишь череда мгновений, полных тщетных попыток укрыться от её неизбежности. Люциус знал это, но продолжал цепляться за остатки былого, пока не настал день, когда даже он вынужден был признать: некоторые узы должны быть разорваны.       Когда магический хлопок развеял последние следы его присутствия, на кладбище осталась лишь одна несокрушимая истина: оно переживёт всех, кто приходит сюда со своими скорбями и сожалениями.

***

      Осень, 1971 год. Хогвартс, Шотландия, Великобритания.       — Макгонагалл уже сделала мне замечание, так что хватить шалить. Иначе напишу родителям! — строго произнесла девушка с каштановыми волосами, заботливо поправляя мантию младшего брата. Её тонкие пальцы скользнули по тёмным, взъерошенным прядям, приглаживая их, словно надеясь усмирить не только волосы, но и буйный нрав мальчишки.       Первокурсник в форме Гриффиндора лишь надув губы, словно маленький ребёнок, тут же вновь растрепал тщательно уложенные сестрой локоны.       — Джеймс!       Но прежде чем она успела вновь одёрнуть брата, раздался протяжный, исполненный высокомерия голос — голос, который девушка была вынуждена терпеть все семь лет обучения в Хогвартсе.       — Эй, Поттер.       По её спине пробежал неприятный холодок. Вскинув голову, она развернулась, глядя прямо на источник своего раздражения. Перед ней стоял высокий юноша с платиновыми волосами, собранными в аккуратный низкий хвост. Его безупречно сидящая форма Слизерина подчёркивала осанку, а на груди поблёскивал значок старосты факультета. В хищном взгляде серых глаз читалось нескрываемое превосходство, скользнувшее сперва по её лицу, затем к аналогичному значку на её мантии — только расцветки Гриффиндора. Наконец, его взгляд остановился на мальчике, который выглядывал из-за спины сестры. Почувствовав это, девушка резко шагнула вперед, прикрывая брата руками, и с силой оттолкнула его за себя.       — Чего тебе, Малфой? — сухо спросила Поттер, с трудом сдерживая раздражение.       — Что ты так всполошилась, Поттер? Боишься за своего братца? Или я, по-твоему, такое чудовище, что нападаю на первокурсников?       Он усмехнулся, склонив голову чуть набок, будто рассматривая её с ленивым любопытством, но в его глазах уже плясала привычная насмешка. Гриффиндорка сжала кулаки, ногти болезненно впились в ладони, но она не позволила себе вспышки гнева. Она давно поняла: Малфой лишь ищет повод, чтобы вывести её из себя. Снова.       — Да. В моих глазах ты не лучше тварей Запретного леса, — холодно отчеканила она.       Его усмешка стала шире, словно он смаковал каждое её слово.       — Неужели? — голос его прозвучал почти ласково, но это было коварное, змеиное притворство. — Что ж, спасибо… за комплимент.       За её спиной Джеймс дёрнулся, но девушка крепко сжала его запястье, не позволяя вступать в этот разговор.       — Что. Тебе. Нужно? — почти по слогам произнесла она, в её голосе прозвенела сталь.       — Ах да, точно. Макгонагалл искала тебя и того… грязнокровку, — небрежно бросил Малфой, презрительно морщась.       — Следи за языком, Малфой, пока его тебе не вырвали, — процедила она сквозь зубы.       Гнев, подобно пламени, разгорался в её груди, горячая волна поднималась к горлу, но она держала себя в руках. Лишь костяшки пальцев побелели от напряжения, спрятанные под длинными рукавами мантии.       — Ты-то вырвешь его? — насмешливо протянул Малфой, приближаясь с каждым словом.       Он двигался медленно, почти лениво, но в его движениях читалось что-то хищное, опасное. Шаг, ещё шаг — и вот он уже нависает над ней, слишком близко. Но Поттер не дрогнула. Она не отвела взгляда, не уступила ни дюйма. Напротив — упрямо вскинула подбородок, глядя ему прямо в глаза.       Его холодные пальцы внезапно коснулись её щеки.       Она вздрогнула.       Кожа под его прикосновением словно обожглась ледяным пламенем, по телу побежали неприятные мурашки. Ей хотелось отшатнуться, сбить его руку, но она осталась стоять, как статуя, лишь щека дёрнулась от напряжения.       — Осторожнее со словами, Поттер, — прошептал Малфой, и его горячее дыхание скользнуло у самого её уха.       Внутри всё сжалось. Будто яд разлился по венам, вызывая тошнотворное отвращение. Болезненный узел сковал грудь, ком встал в горле, мешая дышать. Её разум бил тревогу, каждый нерв вопил: неприкасаемость нарушена, опасность слишком близко. Скулы напряглись, пальцы сжались ещё сильнее, словно пытаясь сохранить самообладание. Она чувствовала себя запертой в клетке, лишённой возможности двинуться, но, самое главное, лишённой воздуха, будто его присутствие вытесняло кислород.       И вдруг, едва ли осознавая, что делает, она отшатнулась назад и с силой ударила его по лицу, сбрасывая чужое прикосновение, точно стряхивая с себя грязь.       — Не смей прикасаться ко мне, — ледяным голосом сказала она, и её глаза потемнели от бешеной смеси гнева и омерзения.       Малфой, схватишись за щеку, казалось, на мгновение удивился, но когда он вновь поднял голову, его губы тут же скривились в усмешке, а в глазах вспыхнуло что-то... недоброе.       — Как прикажешь, Поттер, — протянул Малфой, насмешливо кивнув и неспешно отвернувшись.       Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом коридора. Лишь тогда, резко выдохнув, разжала пальцы и отпустила брата. Но даже когда Малфой исчез из виду, ощущение его ледяного прикосновения не рассеялось — оно пульсировало на её коже, словно клеймо, которое невозможно стереть.

***

      Кабинет зельеварения постепенно наполнялся учениками, пока профессор Слизнорт хлопотал у своего стола, перебирая склянки с ингредиентами. Атмосфера в классе была привычной: кто-то негромко переговаривался, кто-то раскладывал учебники, а кто-то устало опускал голову на парту, готовясь к очередному уроку.       У дверей появился темноволосый гриффиндорец. На его мантии поблёскивал значок старосты, а внимательный взгляд серых глаз быстро пробежался по аудитории. Его внимание тут же привлекла девушка, распластавшаяся на третьей парте — её каштановые волосы беспорядочно рассыпались по рукам, а из-под рукавов едва виднелся кончик пера, которым она, казалось, лениво водила по краю пергамента. Улыбнувшись самому себе, юноша направился к ней, но едва сделал несколько шагов, как почувствовал, что теряет равновесие. Всё произошло мгновенно — кто-то незаметно подставил ему подножку, и в следующий миг он с глухим звуком рухнул на каменный пол. Раздавшийся вокруг смешок моментально рассеял оставшиеся звуки разговора.       — Необязательно было становиться передо мной на колени, Николсон, — лениво протянул Малфой, насмешливо взглянув сверху вниз на поверженного однокурсника. Слегка усмехнувшись, он небрежно перешагнул через него, словно перед ним был не человек, а незначительное препятствие на пути.       Некоторые ученики в аудитории хихикнули, в основном слизеринцы, но большинство лишь переглянулись.       Слизеринец спокойно прошёл вглубь аудитории и, словно не замечая взглядов, занял место рядом с Поттером. Девушка, почувствовав чьё-то присутствие, машинально приподняла голову, отрываясь от парты.       — Опаздываешь, Лукас… — начала она привычным тоном, но, обернувшись, осеклась. Рядом с ней сидел вовсе не её друг.       Вместо него — Малфой.       Девушка мгновенно нахмурилась, недовольно сжав губы, а её пальцы на секунду вцепились в край стола.       — У твоего дружка, кажется, проблемы с равновесием, — небрежно заметил Люциус, лениво откидываясь на спинку стула. В его голосе звучала насмешка, а в серых глазах плясало нескрываемое удовольствие, когда он наблюдал за её смятением.       Диана резко обернулась. Лукаса она заметила сразу — он только поднимался, собирая разбросанные учебные принадлежности. Она уже собиралась вскочить и подойти к нему, но внезапная резкая боль в запястье потянул её вниз, заставив её сесть обратно. Малфой крепко сжал её кисть.       — Уже начинается урок, — тихо, почти ласково произнёс он, наклоняясь ближе. — Поздно, Диана.       Он специально растянул её имя, смакуя каждую букву, словно оно было сладким на вкус. Диана остолбенела. В груди вспыхнула глухая ярость, но прежде чем она успела что-то сказать, воздух прорезал протяжный звон колоколов, возвещая о начале занятия. Диана вздрогнула, но в этот момент её мысли занимало совсем другое. Холодные пальцы Малфоя, впивающиеся в её запястье, казались капканом, от которого нельзя было вырваться. Она чувствовала в его хватке не только силу, но и что-то ещё — вызывающе-хладнокровное, почти безмятежное удовольствие от её беспомощности. Она резко дёрнула руку, но он не спешил отпускать, а лишь чуть сильнее сжал её, не сводя с неё насмешливого взгляда.       — Осторожнее, Поттер, — протянул он, понизив голос, — я ведь всего лишь проявляю заботу… Чтобы ты не получила очередное замечание от профессора.       Диана сжала зубы, чувствуя, как жар поднимается к щекам — от ярости, от унижения, от самого осознания, что он осмелился так поступить.       — Убери руки, Малфой, — процедила она почти шёпотом. — Кажется, я неясно выразилась утром, когда сказала тебе не прикасаться.       Каждое её слово звучало, как отточенное лезвие. Слизеринец слегка приподнял брови, словно взвешивая её слова, а затем, будто соизволив проявить великодушие, медленно разжал пальцы. Диана выдернула руку и тут же сжала её в кулак, стараясь не смотреть на следы, что он, возможно, оставил на её коже.       — Какая чувствительная, — лениво усмехнулся он, снова откинувшись на спинку стула. — А я думал, гриффиндорцы любят прикосновения.       Она резко повернулась к нему, в глазах вспыхнул гнев.       — Я не люблю прикосновения противных змей, — отрезала она, одарив его презрительным взглядом.       Малфой только чуть склонил голову, будто оценивая её реакцию, но вместо ответа лишь усмехнулся.       В этот момент профессор Слизнорт поднялся с места и кашлянул, привлекая внимание класса, и, сложив руки на животе, улыбнулся своим ученикам:       — Ну что же, надеюсь, вы хорошо подготовились к сегодняшнему уроку. А пока начнём с раздачи ваших прошлых тестовых работ.       Он взял со стола внушительную стопку пергаментов и, с лёгким покачиванием живота, начал неспешно обходить учеников, вручая каждому их проверенные задания. Когда до Дианы дошла её очередь, профессор, остановившись рядом с ней, мягко покачал головой и вздохнул.       — Мисс Поттер, думаю, вам стоит уделить зельеварению чуть больше внимания. Вам, как никак, в этом году ЖАБА сдавать, — сказал он с оттенком сожаления, кладя перед ней её пергамент.       Диана взглянула на него и тут же почувствовала, как внутри неприятно сжался живот. На самом верху стояла жирная, безжалостная отметка — «С». «Слабо».       Она плотно сжала губы, надеясь, что никто из соседей не заметил её оценки. Но, увы, один взгляд Малфоя, преспокойно сидящего рядом, давал понять, что он не только увидел, но и уже готовился к язвительному комментарию.       — О-о-о, Поттер, — с преувеличенной удивлённостью протянул он, чуть склонив голову, — разве это не… «Слабо»? Как же так? Тебя явно назначили старостой не из-за академических успехов.       Он с преувеличенной медлительностью вытянул из рук Слизнорта свой пергамент и небрежно положил его на стол так, чтобы каждый, кто взглянет, мог без труда увидеть жирную «П» — «Превосходно».       Диана закатила глаза, откидываясь на спинку стула.       — Какое счастье, Малфой, — сухо проговорила она, — что у тебя есть хотя бы одна причина для гордости.       Он усмехнулся, чуть склонив голову набок, и, не сводя с неё цепкого взгляда, небрежно провёл пальцами по краю своего пергамента, словно невзначай подчёркивая свою безупречную отметку.       — Что ж, Поттер, каждому своё. Кому-то — успехи, кому-то… красивый значок на мантии.       Диана в ответ лишь глубоко вздохнула, напоминая себе, что убийство однокурсников в Хогвартсе всё же запрещено. Она посмотрела вперёд, с трудом заставляя себя сосредоточиться на предстоящем уроке. Но даже когда профессор начал свою речь, её запястье всё ещё пульсировало от его хватки, а в голове звучал его голос, растягивающий её имя с пугающей ленцой.       Сразу после звонка Поттер проворно собрала свои вещи, перекинула сумку через плечо и направилась к Лукасу. Тот сидел на задней парте, склонив голову, а рядом с ним расположилась молчаливая слизеринка, не удостоившая однокурсника из гриффиндора ни взглядом, ни словом.       Парень был хмур, но, завидев Диану, поспешил натянуть улыбку – слишком широкую, слишком искусственную, чтобы её можно было принять за искреннюю. Однако девушка не поддалась обманчивой бодрости – тревога, затаившаяся в её глазах, не исчезала.       — Ты в порядке? — негромко спросила она, пристально глядя на друга. Голос её прозвучал почти шёпотом, но в нём угадывалась неподдельная забота.       — Да, да, всё отлично, — ответил Лукас с автоматической, чрезмерно радушной улыбкой. Но Диана не обманулась: всё было далеко не отлично.       Она не стала настаивать – знала, что Николсон не злопамятен и уж точно не настолько глуп, чтобы позволить себе страдать из-за самодовольных задир вроде Малфоя и его дружков. Вместо слов она просто протянула руку и легонько сжала его плечо, стараясь приободрить.       — Пойдём на ужин, — бросил Лукас, закидывая сумку на плечо. — Умираю с голоду.       Диана усмехнулась.       Выйдя из подземелья, они ощутили, как воздух стал теплее, наполнен оживлёнными голосами. Свет факелов плясал на стенах, бросая причудливые отсветы на каменную кладку. Коридоры гудели разговорами, смехом и торопливыми шагами – такой разительный контраст с хмурым, промозглым подземельем, откуда они только что выбрались. Мимо них с гомоном промчалась группа младшекурсников, и Лукас, насупившись, то и дело делал им замечания, хоть его слова и тонули в общем потоке звуков.       — Кстати, — вдруг сказал он, переведя на Диану пытливый взгляд. — Какая у тебя оценка за тест?       Она тут же откашлялась, сделала вид, что любуется убранством коридора, и поспешно отвела взгляд.       — Диана?       — Лучше не спрашивай, — пробормотала она и сжалась, словно надеясь стать меньше и незаметнее.       — Удовлетворительно?       — Если бы…       — Отвратительно?       — Ну не настолько же!       — Значит, слабо, — спокойно заключил он с бесстрастным видом, будто бы просто фиксируя факт, а Диана сжалась ещё сильнее. Как-никак, она была старостой, и подобный результат её совершенно не красил.       — А у тебя, как всегда, "Превосходно"?       — Нет, на этот раз "Выше ожидаемого".       — Тоже отлично! — с энтузиазмом воскликнула Диана и дружески хлопнула Лукаса по спине.       Смеясь, они продолжили путь, растворяясь в общем потоке студентов. Впереди манил свет Большого зала, и оттуда доносился аромат свежего хлеба, жареного мяса и тыквенного сока. Ужин обещал быть восхитительным. Но вдруг кто-то бесцеремонно прошёл между ними, зацепив обоих плечом с явным намерением. Диана, резко развернувшись, бросила возмущённый взгляд на обидчика — платиновые волосы, надменный поворот головы…       — Эй, глаза разуй и ходить научись! — вспыхнула она. — Придурок!       Малфой лениво обернулся через плечо, смерил её холодным, презрительным взглядом и ухмыльнулся – так, словно её возмущение его только забавляло.       — Ты права, он придурок, — спокойно заметил Лукас, кладя ладонь ей на плечо. — Так зачем тратить на него время и нервы?       Диана раздражённо выдохнула, но промолчала. В конце концов, Лукас был прав. Вместо того чтобы устраивать перепалку, она шагнула вперёд, к свету, теплу и аромату ужина.