Глава 2.

      Декабрь, 1971 год. Хогвартс, Шотландия, Великобритания.       — Слизнорт устраивает рождественскую вечеринку? — спросила Диана, запивая кусочек яблочного пирога глотком тыквенного сока. Голос её звучал с лёгкой любознательностью и детской живостью.       Лукас, сидевший рядом, невольно улыбнулся. Он протянул салфетку и осторожно стёр крошку с уголка её губ, чем вызвал у девушки лёгкий смешок.       — Да, — ответил он, облокотившись на руку. — И, как всегда, приглашены туда только члены клуба Слизней.       — Естественно, — фыркнула Поттер, чуть приподняв подбородок. — Этот старик никогда не изменит своим привычкам. Каждый год собирает вокруг себя только своих "перспективных любимчиков". Мог бы, между прочим, пригласить и меня — хотя бы из уважения к моему отцу.       Лукас усмехнулся, но не стал перебивать. Он дождался, пока подруга выплеснет всю долю возмущения, что обычно длилась недолго, а затем, чуть тише, произнёс:       — Вот, собственно, об этом я и хотел с тобой поговорить.       Диана приподняла бровь, глядя на него с притворным недоумением.       — В этом году, — продолжил Лукас, — профессор Слизнорт решил устроить вечер немного особого рода: надо прийти туда с парой. — Он запнулся, будто подбирая слова, и взгляд его стал неуверенным. — Я подумал... может быть... ты не была бы против составить мне компанию?       Едва он произнёс это, лицо Дианы озарилось радостью. На щеках её вспыхнул румянец, а в глазах — лёгкий блеск восторга.       — Чего же ты с этого-то не начал!? — воскликнула она и, не удержавшись, бросилась ему на шею. — Лукас, ты даже не представляешь, как я мечтала туда попасть!       Он рассмеялся, чувствуя, как её тёмные волосы щекочут щёку, и неловко обнял в ответ.       — Значит, это «да»?       — Конечно!       В тот же миг по замку разнеслись звуки колоколов, возвещая начало занятий. Гриффиндорцы спохватились и поспешили к кабинету истории магии.

***

      Поттер задумчиво перебирала пальцами корешки тяжёлых томов по зельеварению. На бледном свете библиотечных ламп её лицо казалось усталым и чуть насмешливым — она в который раз пожалела, что не последовала примеру многих сверстников, отказавшихся от этого предмета после пятого курса.       — О, Диана! Звонкий, чуть удивлённый голос заставил её обернуться. Перед ней стояла рыжеволосая когтевранка с привычно живыми глазами.       — Мисси! — воскликнула Поттер, и радость в её голосе разлилась слишком громко для этого тихого пространства.       Когтевранка мгновенно приложила палец к губам, призывая к тишине, и Диана, смутившись, прикрыла рот ладонью, подавив смешок. Следом, не выдержав, шагнула вперёд и крепко обняла подругу.       — Что ты здесь делаешь? — тихо спросила Мисси, отступая на шаг. — Неужели Диана Поттер вдруг вспомнила, где находится библиотека?       От её сдержанного смешка в воздухе будто мелькнула искра. Диана улыбнулась, закатила глаза и фыркнула, словно признавая справедливость поддразнивания.       — Я думала, Лукас для тебя и библиотека, и бесплатный репетитор в одном лице, — добавила рыжая с игривой ноткой, чуть склонив голову набок.       — Мистер Николсон нынче поглощён благородной миссией — обучает своих друзей из команды по квиддичу азам академической дисциплины, — ответила Диана с лёгкой иронией, вновь повернувшись к стеллажам. — Да и, признаться, мне уже неловко бесконечно злоупотреблять его добротой и терпением.       — А-а-а, вот как… — протянула Мисси, пробегая пальцами по полкам. Наконец, она извлекла один из томов — увесистый, переплетённый в тёмно-зелёную кожу — и протянула его Диане.       — Если хочешь сдать ЖАБА без позора, возьми этот учебник. Он сух, но основателен.       Диана приняла книгу, кивнула благодарно и улыбнулась — чуть устало, но искренне.       — Спасибо, Мисси.       — Не за что, — отозвалась та с лёгкостью. — Но если вдруг обгонишь Николсона по оценкам, целый год буду покупать тебе мороженое у Флориана Фортескью.       Они обе тихо рассмеялись, стараясь не разбудить библиотечную тишину. Мисси, ещё раз обняв Диану, направилась к выходу — лёгкая, почти невесомая. Поттер проводила её взглядом, потом опустила глаза на книгу в руках. На корешке золотыми буквами было выведено название — «Теория зельеварения: взаимодействие магических основ». Едва девушка раскрыла книгу, как чья-то рука — уверенная и безцеремонная — вырвала том из её пальцев.       — «Теория зельеварения», значит... — протянул низкий, чуть растянутый голос, в котором прозвучала ирония, знакомая до боли.       У Дианы по спине пробежал холодок — тембр, узнаваемый ей из тысячи. В первое мгновение её словно сковало, дыхание перехватило от раздражения. Но уже через секунду она медленно обернулась. Перед ней стоял Малфой — с той самой холодной надменностью, что была не столько выражением, сколько сутью его лица. В его пальцах книга казалась игрушкой, а взгляд, полный едва заметного презрения, скользнул с переплёта на Диану.       — Наконец-то решила не позорить честь старост и заняться чем-нибудь, достойным этого статуса? — произнёс он с ленивой насмешкой, в которой за вежливостью угадывалось откровенное высокомерие.       Диана почувствовала, как в груди поднимается волна раздражения, и, не теряя ни секунды, шагнула ближе, пытаясь вернуть похищенную книгу.       — Не твоё дело, Малфой, — процедила она сквозь стиснутые зубы, хватаясь за том.       Но его пальцы не дрогнули. Хватка Люциуса оказалась твёрдой, почти демонстративной, как будто он наслаждался её бессилием. Их взгляды встретились — холодное серебро против пылающего топаза — и на миг между ними установилась напряжённая, электрическая тишина, в которой слышно было только шелест страниц из разных углов библиотеки. Диана, однако, не отвела взгляда. В её глазах горело не только раздражение, но и то упрямое достоинство, которое не позволило бы ей уступить даже на дюйм.       — Сходи со мной на рождественскую вечеринку — тогда отдам, — произнёс Малфой, и голос его, обычно холодный и насмешливый, теперь прозвучал как-то слишком обыденно, будто сказанное не имело особого значения.       Диана замерла, не сразу поверив в смысл его слов. Пальцы её всё ещё судорожно сжимали переплёт книги, словно это был не учебник, а последняя грань самообладания. На мгновение она просто смотрела на него — и в её взгляде было всё: удивление, презрение, лёгкое недоумение, и — едва уловимо — обида за саму необходимость выслушивать подобное.       — Прости, что? — тихо произнесла она, не отводя взгляда, будто надеялась, что она ослышалась.       Люциус чуть приподнял бровь, на губах его появилась самодовольная усмешка. Он, кажется, даже находил удовольствие в её замешательстве.       — Все предельно просто, Поттер, — произнёс он лениво, перекатывая книгу между пальцами. — Один вечер. И я забуду, как ты безуспешно пытаешься выучить хотя бы основы зельеварения.       Диана вздохнула, отстранившись, и наконец отпустила книгу, будто прикосновение к ней стало невыносимым.       — Ты всерьёз полагаешь, что я соглашусь? — голос Дианы прозвучал спокойно, почти холодно, с лёгкой усмешкой, в которой чувствовался вызов. — На вечер в компании человека, которого я ненавижу? Ты себя хоть слышишь, Малфой?       Лёгкий оттенок насмешки, скользнувший в её интонации, словно задел Люциуса. Его взгляд потемнел, а губы, ещё мгновение назад изогнутые в самодовольной ухмылке, медленно опустились.       — Я не привык, чтобы мне отказывали, — произнёс он негромко, но в его голосе слышалось то напряжение, за которым всегда стоит неуверенность.       — Что ж, — ответила Диана тихо, не повышая тона, — сегодня тебе стоит научиться. Ведь ты последний, с кем я пошла бы куда-то вместе.       Она повернулась, намереваясь уйти, но не успела сделать и шага. Рука парня, холодная и сильная, словно стальная хватка, перехватила её запястье. Движение было резким, почти отчаянным — не как поступок надменного мальчишки, а как жест человека, внезапно утратившего власть над собой. Он рванул её к себе и толкнул к книжным стеллажам. Дерево глухо скрипнуло, и Диана, ударившись спиной, едва сдержала вскрик. На мгновение воздух между ними стал тяжелее, чем каменные стены библиотеки.       — Что ты творишь?! — воскликнула она, и в её голосе звучала не только ярость, но и горечь от невозможности понять — зачем всё это.       — Не беси меня, Диана, — выдохнул он почти шёпотом, и этот голос уже не был холодным. В нём дрожала какая-то горькая, пугающая искренность, будто внутри него кипело то, с чем он сам не в силах был совладать.       Её дыхание сбилось, она смотрела прямо ему в глаза — и видела в них не привычную надменность, а нечто иное: странный, обжигающий своим холодом огонь. Пальцы Люциуса сомкнулись на её запястье еще крепче — будто не человеческая рука, а стальная хватка. Поттер попыталась вырваться, но это лишь вызвало в нём мрачное удовлетворение. Он склонился ближе, и между ними остался только тонкий воздух, пропитанный холодом и упрямством.       — Знаешь, что меня больше всего в тебе раздражает? — произнёс он тихо, почти ласково, но в каждом слове звенела угроза. — Твоя гордость. Это нелепое убеждение, будто весь мир должен склониться перед твоими принципами. Ты не умеешь проигрывать, Диана. И, хуже того, не желаешь признать, когда кто-то выше тебя. — он усмехнулся, глядя ей прямо в глаза. — Тебе стоило бы взять пример с того грязнокровки. Он хотя бы знает своё место. Не дерзит, когда следует молчать.       Секунда — и его щёку опалил внезапный, звонкий удар. Диана, не успев осознать, как подняла руку, уже стояла перед ним, дыша тяжело, с горящими глазами. В её взгляде плескались ярость и отвращение, но под ними — что-то ещё, не поддающееся названию, будто из самой глубины души прорвалось нечто, чему не место было в человеческом лице. Малфой остолбенел, но лишь на миг. На губах его медленно зародилась изломанная усмешка — тёмная, почти болезненная. В следующую секунду он шагнул вперёд и с холодной решимостью стиснул её горло. Бледные пальцы легли на кожу, словно кольца из застывшего льда, и девичье дыхание оборвалось.       — Осторожнее, — прошипел он, низко склонившись к её лицу. — Огонь, с которым ты играешь, может спалить не только тебя.       С каждым словом его хватка крепчала. Диана судорожно втягивала воздух, ртом ловя короткие, рваные вдохи, а пальцы тщетно пытались разжать его руку. Лицо её побледнело, в уголках глаз блеснули слёзы — не слабости, а невыносимого напряжения, боли и гнева. И всё же она не отвела взгляда. В её глазах стояло упрямое, непокорное пламя — то самое, что делает человека страшнее любого заклятия. Парень смотрел на неё, не мигая, будто зачарованный этим безмолвным вызовом, затем, будто обжёгшись, резко отдёрнул руку. Диана рухнула на пол, оседая на колени, и с хрипом втянула воздух — жадно, болезненно, словно вынырнув из глубины. Руки её метнулись к шее, где на коже проступили красные следы его пальцев. Несколько мгновений она сидела, опустив голову, чувствуя, как горло пульсирует от боли, а вместе с ней в душе разгорается чувство, сродни ненависти, но глубже — оскорблённое, сожжённое до основания достоинство, которое уже никогда не простит. Всё внутри неё будто застыло — дыхание стало прерывистым, грудь сдавила тяжесть, не от боли даже, а от того нестерпимого унижения, что проникает в самую сердцевину человеческого «я». Она ощущала себя не просто униженной — опороченной, словно он осквернил нечто святое, недосягаемое для грубых рук. И всё же, сквозь эту боль и жгучее оскорбление в ней вспыхнуло пламя — не слёзное, не жалкое, но ослепительно чистое, как огонь праведного гнева. Она подняла голову, и в её взгляде зажглась непоколебимая, ледяная ярость. То был взгляд человека, которого пытались растоптать, но который выбрал не пасть. Малфой, по-прежнему стоявший напротив, встретил этот взгляд. На его лице промелькнуло нечто похожее на раздражение, быть может — на смутное беспокойство, однако уже в следующее мгновение оно исчезло под привычной маской презрения. Он скривил губы, чуть приподнял подбородок, глядя на неё свысока — как смотрят на того, кого сочли недостойным даже злобы, — и, медленно повернувшись, ушёл прочь. Диана проводила его глазами, не двигаясь. В ушах ещё стоял отголосок его дыхания, на шее жгло место его касания, но в душе уже не было ни страха, ни слабости. Только огонь — ровный, тихий и смертельно холодный.

***

      Тихие шаги эхом отзывались в тишине гостиной, смешиваясь с равномерным потрескиванием дров в камине. Часы давно перевалили за полночь — просторное помещение, некогда полное смеха и разговоров, теперь погрузилось в полумрак и покой. Лишь огонь, подрагивающий в очаге, отбрасывал зыбкие тени на стены, и лишь один человек нарушал безмолвие позднего часа — Николсон, как староста, имевший право оставаться здесь, когда остальные уже спали.       Диана, бесшумно появившаяся в дверях, замерла на мгновение, наблюдая, как он сидит у камина, задумчиво глядя в огонь. Когда же шаги её приблизились, Лукас повернул голову, и усталое лицо его озарилось улыбкой — той, что мгновенно разрушала всякое ощущение одиночества.       — Где ты была до такого времени? — спросил он мягко, с лёгким упрёком, в котором слышалось больше заботы, чем раздражения.       — В библиотеке, — коротко ответила Диана, словно желая скрыть истинную причину своего запоздания. Поправив на шее шарф в красных и золотых тонах, она села рядом.       — Шарф? — удивился Лукас. — Зачем он тебе? Здесь ведь тепло.       — Кажется, простудилась немного, — неловко пробормотала она, опуская глаза.       — Я же говорил тебе, не выходи из замка без тёплой мантии, — с тихим неодобрением произнёс он, но в голосе его не было строгости — лишь доброжелательное беспокойство.       Диана не ответила. Пальцы её нервно перебирали бахрому шарфа; на сердце скапливалась тяжесть, которую невозможно было утаить дольше. В горле стоял ком — не от болезни, но от слов, которые жгли её изнутри, требуя выхода.       — Лукас... — начала она после короткой паузы, и, чтобы набраться решимости, взяла его ладонь в свои. — Почему... почему ты всё ещё терпишь Малфоя?       Она произнесла эту фамилию так, словно выплюнула горечь. В голосе её звенела усталость, в глазах — не гнев даже, а отчаяние. Лукас же оторопел, будто не сразу понял смысл сказанного. На лице его мелькнуло выражение смущения, а затем он поспешно отвёл взгляд, будто хотел скрыться от пристального, пронзающего взгляда Поттера.       — О чём ты, Ди? — спросил он тихо, но неуверенно.       Её пальцы крепче сжали его руку.       — Не прикидывайся, — голос её дрогнул, но за дрожью прятался напор. — Я вижу, как он с тобой обращается. Вижу, как ты молчишь, когда он унижает тебя — в коридоре, на уроках, при всех. Разве тебе не обидно? Разве это справедливо — позволять кому-то топтать твоё достоинство, словно оно ничего не стоит?       Она говорила всё быстрее, не в силах больше держать в себе накопленное возмущение.       — Почему ты не отвечаешь? Почему позволяешь ему думать, будто он выше тебя? — её голос стал резче, слова обжигали. — Неужели так проще — молчать, сглатывать обиды, делать вид, будто тебе всё равно?       Лукас слушал молча. В его глазах отражался огонь — тот же, что плясал в камине, — и тени, что метались по лицу, будто повторяли его внутреннюю борьбу. Диана замерла, осознав, что в этих стенах их голоса звучат слишком громко, слишком живо — будто сама тишина комнаты прислушивается к их разговору. Она перевела дыхание, чуть приглушила голос, но страсть её не угасла:       — Мне больно видеть, как ты глотаешь унижения, будто это твоя обязанность. Ты достоин большего, Лукас. Достоин уважения, а не... — слова её оборвались и повисли в воздухе, и лишь потрескивание дров нарушало тишину.       Парень долго молчал. Пламя в камине потрескивало, кидая на его лицо отблески золота и тени. Лукас медленно провёл ладонью по волосам, будто оттягивая момент ответа, а потом негромко, почти устало, произнёс:       — Знаешь, Диана, всё это не так просто, как кажется. Тебе всё равно не понять полностью.       Поттер подняла на него глаза — непонимающие, уязвлённые, — но он продолжил, не давая ей вставить ни слова:       — Ты — чистокровная. Твой отец — известный и уважаемый зельевар, имя которого произносят с почтением. Тебе с детства было позволено входить туда, куда мне — никогда. Тебе не нужно было доказывать, что ты достойна чего-то. А я… я должен. Каждый день, Диана. Каждое слово, каждое движение — это борьба за право просто существовать на равных с остальными. С такими, как ты. Как Малфой. С чистокровными.       Он тихо усмехнулся, но усмешка эта вышла безрадостной, почти горькой.       — Для таких, как Малфой, я — грязнокровка, ошибка, случайность, пятно на их безупречно вычищенной действительности. И знаешь, что самое страшное? Со временем ты привыкаешь к этим взглядам. Привыкаешь к мысли, что твоя кровь — не та, что нужна. Что каждое достижение должно быть вдвое весомее, чтобы кто-то счёл тебя достойным хоть чего-то.       Он улыбнулся — горько, едва заметно, словно оправдываясь не перед ней, а перед самим собой.       — Ты можешь злиться на меня, — продолжил он тихо, не поднимая взгляда. — Но, поверь, ты не знаешь, каково это — расти в мире, где тебя заранее считают ниже. Где гордость нужно прятать, чтобы выжить. Где любое слово в ответ может стоить тебе всего.       Он наконец взглянул на неё — устало, но без злости. В этом взгляде было что-то простое, человеческое, беззащитное.       — Поэтому я и не отвечаю Малфою. Потому что для него любое моё слово — уже поражение. Он ждёт, что я сорвусь, что стану тем, кем он меня считает. А я не дам ему этого удовольствия. Да, он презирает меня. Может быть, и я должен был бы отвечать ему тем же. Но всякий раз, когда я вижу его, у меня возникает странное чувство — будто передо мной человек, которому слишком рано позволили поверить, что сила и достоинство — одно и то же.       Он опустил взгляд, вглядываясь в ладони, а голос его стал мягче, задумчивее:       — Он привык к власти. К уважению, купленному именем, деньгами, кровью. И, может быть, именно поэтому он не умеет быть просто человеком. Будто внутри него всё время звучит требование — доказывать своё превосходство. А если я стану отвечать ему тем же, разве не сделаюсь его отражением?       Он замолчал на мгновение, а потом добавил тихо, почти шёпотом:       — Я терплю не потому, что мне всё равно. А потому, что не хочу превращаться в жалкое подобие него.       В камине громко треснула ветка. Диана взглянула на него, чувствуя, как внутри что-то сжимается — не только от жалости, но и от стыда. Он был прав в каждом слове. Ей действительно было не понять — не потому что она не хотела, а потому что никогда не жила в мире, где сам факт твоего рождения был приговором. Она смотрела на него, поражённая спокойствием, с которым он говорил. В его голосе не было ни горечи, ни покорности — только ясность человека, слишком рано узнавшего цену гордости.       — Но ведь это не справедливо, — прошептала она; в голосе её звучала не злость, а мольба. — Разве человек не имеет права защитить себя?       — Имеет, — кивнул Лукас. — Только не всегда оружием стоит выбирать ответ. Иногда сила в том, чтобы не ударить. Чтобы не позволить чужому презрению изменить себя.       Он улыбнулся чуть теплее, заглянув ей прямо в глаза:       — Поверь, Диана, я не слаб. Просто не хочу, чтобы зло, даже малое, нашло во мне приют.       В тот миг Диана ощутила, как всё её негодование — собранное, острое, пылающее — натолкнулось на невидимую стену и рассеялось, превращаясь в неясное, почти мучительное чувство: уважение, смешанное с жалостью и чем-то ещё — нежным, упрямым, неосознанным. Пламя в камине вздрогнуло, осветив их лица: его — спокойное, задумчивое; её — в котором отразились тени сомнений. Поттер молчала. Несколько секунд — или, может быть, минут — она лишь сидела неподвижно, глядя на пламя, которое то вздрагивало, то угасало в золотистых сполохах. Затем медленно прижала шарф плотнее к горлу — будто защищаясь не столько от холода, сколько от воспоминания, что жгло изнутри. Тяжело вздохнув, она вдруг опустила голову на колени Лукаса. Тот вздрогнул — то ли от неожиданности, то ли от странной, почти детской доверчивости её жеста. Несколько мгновений он сидел, не решаясь пошевелиться, ощущая, как её пряди мягко касаются его руки, а дыхание — тёплое, неровное — задевает ткань его мантии.       — Тогда я защищу тебя, — внезапно произнесла Диана, почти шёпотом, но с тем особенным упрямством, за которое он когда-то и полюбил в ней всё — от взгляда до интонации. — Раз ты видишь во мне нечто иное, чем они… раз я стою для тебя не ниже их — тогда я не позволю ему унижать тебя. Ни словом, ни взглядом.       Она повернула к нему голову. В её глазах горел тот же огонь, что всегда вспыхивал перед самым безрассудным поступком.       — Пусть попробует, — добавила она тихо, почти со сталью в голосе. — Я не стану смотреть, как он топчет тебя только потому, что считает себя выше.       Лукас застыл. Сначала хотел что-то сказать — возразить, объяснить, что не в этом сила, что мир не изменится одним всплеском гордости, — но слова не находились. Что-то в её голосе, в её лице — бледном, усталом, но всё таком же неукротимом — заставило его умолкнуть. Он лишь смотрел на неё долго, словно пытался запомнить каждую черту, каждый отблеск её взгляда. В камине вновь шумно треснула ветка. Пламя отразилось в её глазах, словно подчёркивая — она сказала не просто слова, а клятву.