|| 9 часть ||. В которой мы поговорим об особенностях работы перевертмейстером, морях, мести и бессонице

По всем канонам моей жизни сегодняшняя ночь не отличалась спокойствием. Сначала местная интеллигенция за окном с душой орала песни, словно коты в марте, а потом меня (в принципе как обычно) разбудили звуки из глубин квартиры. Я беспокойно посмотрела на часы и поняла, что для Пиковой Дамы уже как-то поздно, тем более, судя по звукам, которые я слышала сквозь сон, она сегодняшний визит уже нанесла. Ночные мантры Коровьева под задушевные крики Германна слышал, наверное, весь дом включая соседей. Хотя, может память графиню подводит и потому, сомневаясь в том, приходила она или нет, Пиковая Дама приходит ещё раз. Чтобы было. Но, это уже лирические отступления. Сегодня же меня разбудил звук, словно что-то где-то взорвалось. И не такой небольшой хлопок, который бывает при вылете пробки из бутылки шампанского, а как будто одновременно взорвали несколько петард корсар девять. Если честно, то я настолько сильно офигела от такого, что уже буквально через секунду оказалась на кухне, откуда и был слышен взрыв. По пути я столкнулась в коридоре с Печориным, которого, видимо, тоже удивили такие звуки среди ночи. Остальные же жители коммуналки обрели вселенский пофигизм, который невозможно не приобрести, проживая в моём районе. Только Чацкий недолго покружил в коридоре, запинаясь обо всё на свете и, когда в конце концов он потерпел неудачу в схватке с вешалкой, чем потревожил призрак Булгакова, уполз в комнату чтобы разбудить Онегина и пожаловаться ему на это безобразие. На кухне картина открылась не лучше: Коровьев и Бегемот, предварительно доставшие из шкафа огромную кастрюлю, в которой обычно банки для варенья дезенфецируют, поставили на плиту, включив все комфорки. Варили они там, до поры до времени, множество банок со сгущёнкой. Банки эти, помню, когда-то Узелков принёс из филармонии, потому что им иногда зарплату выдали не деньгами, а чем придётся. Начальство в той филармонии весёлое, девяностые вспоминать любило. Однажды даже портрет Брежнева подарили когда Михаил Вениаминович только балатировался в концертмейстеры. До сих пор этот портрет у Узелкова в шкафу висит. А если возвращаться к делу, то вот как раз таки этой самой многострадальной сгущёнкой было покрыто процентов восемьдесят всей кухни. Все стены, шкафы, сервант, и даже с люстры крупными каплями капала варёная сгущёнка. Сами экспериментаторы тоже были покрыты сладкой субстанцией с ног до головы и озадаченно смотрели на меня. – Тьфу ты, я уж думал что война началась. – облегчённо протянул Печорин, и осторожно, чтобы не испачкаться, прислонился к косяку двери, оглядывая помещение. – Вы что устроили? – раздражённо фыркнула я, подходя к прислужникам сатаны, при этом стараясь не наступать в липкие лужицы на полу. Получалось не очень и мои тапки рисковали утонуть в тёмной массе, ну или просто навсегда приклеиться к полу. – Надежда, только не ругайтесь. – Коровьев, осторожно передав поварёшку Бегемоту, сложил руки в беззащитном жесте. – Мы просто хотели сварить сгущёнку, но что-то пошло не так. Такое случается. – Ночью. Сгущёнку. – я даже не знала что сказать. При взгляде на вымазанные до такой степени окна, что не было видно улицы, хотелось смеяться и плакать. Но больше плакать от осознания того, что с проверкой может приехать хозяйка коммуналки. – Что за расхитительство гробницы Узелкова? Вы как сгущёнку нашли вообще? Она же у него под шкафом лежала... Фагот прискорбно пожал плечами, опустив взгляд в пол, Бегемот уже пытался кухонной тряпкой оттереть стол, надеясь что всё само как-нибудь отмоется. Вдруг, мне на руку капнуло сгущёнкой, стёкшей с люстры. Злобно ругаясь себе под нос я пошла в ванную, достав от туда вёдра, наполнив их водой, и тряпки со швабрами. Раздражённо вручив всё это добро виновникам сего торжества, я пообещала, что если к утру всё не будет сверкать, я их отправлю прислуживать Авдотье Семёновне. Развернувшись, я уже хотела было вернуться в кровать чтобы доспать положенные несколько часов до утра, как заметила в коридоре Печорина, всё ещё наблюдавшего за состоянием кухни. – А вы чего не спите? – больше для порядка спросила я. Григорий Александрович пожал плечами. Вдруг, изнутри шкафа, у которого мы стояли, начали доноситься резкие удары по стенкам. От неожиданности я даже отскочила от зловещего деревянного сооружения, пытаясь хотя бы представить что там происходит. Тем временем кто-то пытался то ли расковырять, то ли выломать дверцу. В какой-то момент одного из ударов, из щели между этой самой дверцой с силой втиснулась ложка. – Заточить меня в замке Иф решили?! Не дождётесь! – раздавались приглушённые крики одновременно с прокручиванием ложки, которые сопровождались отчаянными ударами. Честно, мне уже показалось, что шкаф сейчас развалится. Пока я пыталась сообразить что происходит, да и вообще что стоит делать в такой ситуации, Печорин открыл дверцу шкафа, резко потянув за ручку на себя. От туда на пол с криком вывалился растрёпанный Эдмон с той самой ложкой в руках, которую он благополучно выронил при соприкосновении с полом. Перевернувшись на спину, он судорожно огляделся по сторонам и посмотрел на шкаф, приподнявшись на локтях. После, убедившись, что замка Иф и темниц здесь нет, он бодро глянул на раздосадованных нас с Печориным. – Ой, здравствуйте. Извините, я просто думал, что меня опять в подземелье посадили, доброй ночи. – с этими словами он быстро подобрал ложку и снова вернулся в шкаф, плотно закрыв дверцу. Я заторможенно моргнула, переваривая всю эту информацию. – Может ему дверь подопрём, а то он какой-то дикий. – задумчиво хмыкнул офицер, уже приглядываясь к стулу, что выглядывал из-за незакрытой кладовки. – Григорий Александрович, а давайте я вас в кладовке запру на пару дней. – сказала я. – И вообще, объясните хотя бы что это вообще было. Я что-то пропустила? Печорин вздохнул и озадаченно почесал в затылке. – Вчера он сказал что ему спокойнее спать в тёмных, закрытых пространствах, которые напоминают ему подземелье. –он пожал плечами. – Протеворечиво звучит, но вот как есть. – Ясно, но ладно. – кивнула я, мысленно обнадёжив себя тем, что Эдмон, в отличие от, хотя бы, Раскольникова, хоть не стремится никого убить, а с остальным в принципе можно жить. Я поплелась к себе в комнату досыпать. Со всем я решила разобраться после сна.

***

Спустя какое-то количество времени, когда солнечные лучи уже били в окно, а на улице раздавались звуки типичной утренней суеты, я проснулась. Словом, на этот раз меня ничего не смущало, так как в квартире было относительно тихо. Понадеявшись, что ничего неординарного я сейчас не увижу, одевшись, я пошла на кухню. И знаете, уже на подходе к коридору я, к превеликому своему счастью, могла заметить кристальную чистоту помещения. Подтвердились мои мысли и когда я зашла в комнату, где всё было таким чистым, словно ничего и не случалось. Я могла даже подумать, что мне всё приснилось, если бы не Коровьев с Бегемотом, которые снова вертелись у плиты всё с той же кастрюлей, где что-то кипело и бурлило. На кухне так же был Онегин, с утра пораньше играющий какую-то пьесу на фортепиано, сидящий за столом призрак Булгакова, и Бендер, который сидел в уголке кухни на полу и поочерёдно аккуратно вскрывал многочисленные санаторские стулья. Глубоко вздохнув, я подошла к нему. – Ну, что-нибудь есть? – с долей насмешливости спросила я. – Вскрытие покажет. – заверил Остап, видимо не уловив сарказма, и, разрезав ситец последнего стула, начал копаться в обивке, через секунду достав только пружину. – Нет, ничего нету. – грустно протянул он и швырнул пружину к остальным истерзанным стульям, коих образовалась уже целая куча. – Товарищ Бендер, – прошипела я, уже слегка выходя из себя. – уберите это куда-нибудь или я вас в окно вышворну вместе с этими стульями. Скорбно вздохнув, великий комбинатор понуро потащил все эти стулья за верёвочку в сторону коридора. При сём действии ножки стульев начали издавать весьма неприятный скрежет, который Фагот проводил с лёгким презрением. – Надежда, вот верите или нет, но он даже диван раздербанил! – после этих слов я, метнув взгляд до того самого дивана, наконец поняла, почему он всё время был застелен пледом. Почему-то я даже не удивилась. – Это было давно и неправда! – крикнул Остап из коридора, заталкивая стулья в никому ненужную кладовку. Понадеявшись, что нечисть, проживающая в этой кладовке со времён постройки этого дома, утащит многочисленные стулья к себе в подземелье, я подошла к прислужникам сатаны и показательно-восхищённо оглядела комнату. – Как вам это удалось? – спросила я. – Невозможно же так идеально оттереть обои за такое маленькое количество времени. – Это называется магия, Надежда. – заверил Коровьев, быстренько что-то помешав в кастрюле. Я недопонимающе наклонилась к плите, взглядом пытаясь изучить кипящее варево в кастрюле. – У вас сегодня мания всё варить? – хмыкнула я, пытаясь в бурлении пузырьков распознать объект находящийся в кастрюле. – Это что-то вроде эксперимента. – сказал Фагот, глянув на меня. – Результат должен быть интересным. Бегемот щёлкнул пальцами, ну или что там у котов есть, и тем самым материализовал кирпич, который он закинул в кастрюлю, придавив неизвестный объект в ней, а после залил какой-то раствор, в котором я, спустя пару мгновений, узнала синьку, смешанную с водой. Я посмотрела на призрак Булгакова, который как-то недовольно покосился сначала на огромную кастрюлю, а потом на меня. – Надежда, – начал он. – они у Узелкова украли джинсы и, предварительно местами порвав их, теперь варят. – Михаил Афанасьевич всплеснул руками. – Баловство. – Нет, ну это уже серьёзное расхитительство гробниц. – я покачала головой, хоть и не была против пользования вещей музыканта. – Вы с чего вдруг джинсы варить решили? – я вопросительно уставилась на экспериментаторов, которые, в свою очередь, кивнули в сторону Онегина. – Надежда, ну неужели вы модных журналов не читаете, которые в ваше время, кстати, тоже имеются. – воскликнул Евгений, потреся взятым с полки журналом моды за двухтысячные годы. – Варёные джинсы это очень сейчас модно! Там такие красивые узоры появляются! А ежели их ещё и подкрасить... – Евгений, это журнал более двадцатилетней давности. – вздохнула я, указав на дату издания журнала, а потом на календарь, висящий над фортепиано. Онегин задумался и озадаченно почесал затылок. – Ну не доставать же их обратно, пол дела уже сделанно. – сказал Остап, возвращаясь на кухню. – Если что, то Михаил Вениаминович их носить будет в филармонию. Почему бы и нет, тем более, возможно, концертмейстерам-оборванцам из жалости больше платят. – он пожал плечами. Дальнейшие события утра мне показались не очень интересными, так что их, как рутину, я описывать не буду. Могу только сказать, что во-первых; так весело я воду на чай ещё никогда не кипятила, а во-вторых; красить джинсы лаком для волос и зелёнкой – не очень хорошая идея. За завтраком Ленский читал отрывки из своей новой поэмы на санаторную тему. А когда он услышал, что сегодня придёт в гости Лена, так вообще светился от счастья и постоянно что-то дописывал на черновиках. За всё прошедшее утро Григорий Александрович пожаловался на бессонницу и от того головную боль раз пять, но как только я хотела что-нибудь предложить, как в разговор неожиданно вмешался Германн. Как потом оказалось, он как раз сейчас практиковался с методикой сна и пытался с помощью магии "усыплять" людей, а тут как раз такой шанс выпал. Печорин согласился побыть подопытным, сказав, что про смерть от кодовских чар гадалка ничего не говорила, а значит и бояться нечего. Пока я сидела за столом попивая чай под монотонное бурление в кастрюле и переписывалась с Леной, наше небольшое шоу «Гадалка» разместилось на диванчике, что находился в отдалённом уголке кухни. Около головы лежащего Печорина, сидя на табуретке, расположился Германн, достав какие-то магические карты, кулоны и тому подобную колдовскую дребедень. Но сколько бы военный инженер не читал заклинаний, сколько бы не бился, не получалось ровным счётом ничего. По прошествии минут сорока, он в очередной раз с надеждой в голосе спросил: – Что-нибудь чувствуете? Ну хоть лёгкую усталость? – Абсолютно ничего. – ответил Григорий Александрович и открыл глаза. – По-моему это не работает. – Григорий Александрович, вы и так сейчас совмещаете приятное с полезным: приятное – бессоницу лечите, полезное – мне помагаете упражняться. Ну как не работает-то! – воскликнул Германн. – Я же уже экспериментировал и всё получалось. Почему же здесь не выходит... – он озадаченно склонился вперёд. Печорин скептически моргнул. – Не верите? Ну вот к примеру: я сейчас подниму этот листочек в воздух. – сказав это, Германн указал на скомканный листик, лежащий на полу и попытался поднять его силой мысли. Но, ничего не получилось и после пяти попыток, клочёк бумаги даже не шолохнулся. Я хмыкнула, проводив это действитвие взглядом и посмотрела в сторону плиты, где Бегемот выливал в кастрюлю очередной пузырёк какой-то цветной жидкости. Сейчас это очевидно был йод смешанный с настойкой полыни, так что по кухне разлился аромат как в лавке привокзальной старушки, торгующей целебными травами и солью от сглаза. Тут в комнату зашёл Остап при полном параде, без шарфа и с ярко-чёрной бабочкой в руках, которая ему явно не принадлежала. Он остановился у зеркала на входе в кухню, завязывая бабочку на шее и коротко глянул на Германна с Печориным. – Ну что, прогресс есть? – спросил он, как-то грустно присвистнув. – Куда уж там. – протянул офицер, поворачиваясь к Бендеру, оглядывая его с ног до головы. – А вы в филармонию, я правильно понимаю? – Угадали. – хмыкнул великий комбинатор и покрутился у зеркала, рассматривая себя. – Товарищ Бендер, – сказала я, не отрываясь от переписки в телефоне. – если встретите по пути Узелкова, то пните его от меня хорошенько. Ну или роялем его придавите, так, чтобы с душой. – Будет сделано. – усмехнулся Остап и, взяв с полки флакончик с мутноватым одеколоном, вылил на себя чуть ли не половину. Эти духи мне, кстати, когда-то дарила Лена, так как они достались ей от прабабушки. – Надежда, зачем вам старушачьи духи? – Бендер брезгливо поставил пузырёк обратно на полку и понадеялся, что эти шикарные духи, пышащие запахом зверобоя, пижмы, полыни, ещё каких-то трав и спирта, выветрятся на улице. – Мне иногда в жизни не хватает чего-то такого. – хихикнула я, проводив взглядом то, как Бегемот вылил остатки этих духов в кастрюлю. Вдруг на кухню зашёл растрёпанный Раскольников с топором в руках и маньякальными глазами оглядел комнату. – Кто-то что-то сказал про старушек? – Вам показалось, Родион Романович. Здесь только не магические издевательства над одеждой Узелкова. Хотя, зрелище тоже интересное. – без эмоционально протянул Остап и, махнув рукой в сторону прислужников сатаны, пошёл в прихожую обуваться. Дверь за ним закрыл Ленский, даже не отрывавшийся от стремительного редактирования поэмы. – Слушайте, а хотите я вам конфетку дам? – вдруг обратился Григорий Александрович к всё это время задумчиво сидящему Германну. – Давайте. – Нету. – офицер пожал плечами. – Вот так же с вашими чарами, к сожалению. – он снова лёг, сложив руки на животе. Германн, конечно, в миг захотел его чем-нибудь треснуть, но рядом с собой не нашёл ничего подходящего. Так что, раздражённо выдохнув, он продолжил читать заклинание, пообещав, что наведёт на Печорина кошмары. Вдруг на кухню с важным видом зашёл Онегин с очередным журналом в руках, и сразу же направился к бурлящей кастрюле. И я только сейчас заметила, что он тащили какую-то небольшую коробку. Евгений поднял крышку и, взяв со стола поварёшку, зачерпнул ей немного раствора в котором варились джинсы. Вода была... весьма странного цвета и отливала сине-зелёным. – Нужно красить во что-то более яркое, сейчас это модно. – сказал Онегин, демонстративно открывая журнал на какой-то из страниц, где была изображена девушка в цветастой куртке. – Сейчас всё должно быть ярким, ведь на улицах всегда серо. – Та-ак... – задумчиво протянул Коровьев, оглядывая комнату на предмет того, чего они ещё не успели влить в кастрюлю. Таких вещей уже не осталось. – И чем же можно разнообразить эту... палитру? – клетчатый помешал содержимое кастрюли. Евгений многообещающе кивнул и достал из коробки кучу баночек гуаши разных цветов. Гуаш, разумеется, была уже старой и высохшей, но проблем это особо не доставляло, так как экспериментаторы просто кидали в кастрюлю открытые баночки с краской. Когда гуаши не осталось, я, на секунду оторвавшись от телефона, подошла к ним и глянула на журнал моды принесённый Онегиным. – Евгений, вы опять взяли журнал десятилетней давности. – я покачала головой. – Почему у вас тогда нет журналов за этот год? – Потому что чтобы купить эти журналы, нужно идти в «союзпечать» и разговаривать там с... – я перевела взгляд в коридор, где стоял шкаф в котором сидел Раскольников. – с теми, о ком нельзя говорить. А они мне втюхивают всякую ненужную дребедень. – я ещё раз посмотрела на кастрюлю. – М-да... хана джинсам. Я вышла в коридор, так как мне вдруг позвонила Лена, сообщая о том, что она скоро придёт. Ради превращения Игоря в человека можно было бросить все дела, как она сказала. Ну а вообще это единственное что я могла разобрать из её радостных криков на том конце провода. Договорившись о встрече через, примерно, полчаса, я, положив трубку, решила вернуться на кухню но тут где-то в коридоре послышался тихий скрежет. Разумеется, в моей голове начали выстраиваться догадки, особенно, когда я поняла что скрежет доносился из замочной скважины. Отбросив вариант с Леной, так как она не могла при всём своём желании так быстро появиться здесь, я пока решила думать что это заговорённая дверь опять какие-то чудеса вытворяет. По полутёмному коридору я дошла до двери, на всякий случай вооружившись скалкой. Резко, но с трудом дёрнув магическую ручку, я лицезрела пьяного Узелкова на лестничной клетке. Как потом оказалось, он потерял ключи, ну или их отжал какой-то непревередливый гопник, которому всё равно что отжимать. В моих глазах тут же всплыли мои же обещания и я, пользуясь тем, что Узелков не обладал огромным ростом, пришпилила пошатывающегося музыканта к заговорённой двери. Он посмотрел на меня непонимающим взглядом. – Значит так. – злобно протянула я, уперев скалку ему в плечо. – Мне Игорь всё рассказал.. – Надежда, Игорь – цветок, он не разговаривает. – скептически перебил Михаил Вениаминович и перевёл затуманенный взгляд на своё плечо. – И хватит меня не за что скалкой бить. – Я не бью, а избиваю. – гаденько усмехнулась я. – А Игорь стал человеком... кстати говоря, весьма мстительным человеком. Отсидевшим человеком. Узелков пренебрежительно фыркнул, но тут его взгляд зацепился за Эдмона, который так вовремя появился здесь и начал медленно приближаться к нам. Глаза у Монте-Кристо горели маньякальным огнём, а полы тёмных одежд зловеще развивались от ветра с лестничной клетки. Взяв ложку для обуви как оружие, он подходил всё ближе. Глаза музыканта в миг наполнились ужасом и он, прошептав что-то про кошмары ему снящиеся и бесовы дела, стремительно на четвереньках выскочил в подъезд, захлопывая дверь. Мы с Дантесом остались стоять посередине комнаты и, с захлопыванием двери, переглянулись. – Вы ему во сны проникали? – почему-то первое, что спросила я. Та-ак, ещё один сожитель с магическими способностями. – Да. – беззаботно пожал плечами Монте-Кристо. – Это простая месть, но очень действенная. Заставляет жертву сходить с ума. Начал я её когда ещё был цветком, вот Михаил Вениаминович и узнал меня, как всадника своих кошмаров. – Эдмон, а можете сделать так, чтобы Узелков съехал? – Не думаю... но могу попробовать. Я понимающе угукнула и прикинула, что наверное Узелков и так бросит пить после такого кошмара наяву. А так же то, что он врядли в ближайшем будущем вернётся в коммуналку, хотя может и реально съедет от греха подальше. Но, смахнув дурацкие мечты и положив розовые очки на полку, я вернулась на кухню, так как телефон оставила там на столе. Зайдя в комнату, я сразу же заметила смену деятельности экспериментаторов. Над кастрюлей была натянула верёвка, скрученная из множества проволок. На этой самой верёвке висели многострадальные рваные джинсы, цвет которых было сложно оценить, так как они были мокрыми. Но, цветная вода стуйками капала в кастрюлю с такой же цветастой почти кипящей водой. Мне даже показалось, что идущий от кастрюли пар был ярким, а не как обычно – прозрачным. С краю на столе стоял Бегемот и старательно сушил мокрую ткань старым феном, который при своей работе издавал кряхтящие звуки мотора Жигулей. Коровьев тем временем возился с верёвкой, делая всё возможное, чтобы она не упала. И завершал всю эту картину Онегин, сидящий на подоконнике с множеством журналов (уж не знаю где он их откапывает) и поминутно подмечавший то, что можно было бы ещё сделать с этими джинсами. Красота требует жертв. – Что-ж, видимо, Узелкова больше нет. – сказала я и села за стол. – Умер? А он после себя наследство не оставлял? – засуетился Евгений. – Нет, в смысле, его в этой коммуналке. И, должно быть, больше не будет никогда. – пояснила я, не зная как правильно будет это явление назвать. – М-да... граф Монте-Кристо, конечно, удивляет. Хотя, если так подумать, откуда у него зачатки магических способностей? – сказал Фагот, видимо, откуда-то уже знающий про страшную месть Эдмона. – А как он из цветка в человека превратился? Это вас не удивляет? – встрял Онегин. – По этому я считаю что после такого превращения всё что угодно может быть. – Согласна. – поддержала я Евгения, и, только хотела взять телефон, как из ванной послышался плеск, крики и дикий грохот. Сначала подумав, что Чацкий опять случайно утопил под ванной тряпку, я распахнула приоткрытую дверь и на секунду даже подзависла от удивления. Объёмная, но неглубокая ванна была наполнена до краёв водой, так, что по бортикам начали медленно сползать капли. С одного конца стоял Раскольников и, сыпя соль в воду, старательно перемешивал её топором. С другого же конца на бортике сидел Эдмон и запускал по воде бумажные кораблики разных размеров. На каждом из корабликов были свои надписи, как на настоящих суднах и была даже отмечена ватерлиния. Паруса на кораблях тоже имелись, из кусочков ткани, а так же к ним прилагались мачты из спиц и иголочек. Рядом с импровизированным морем, в тазике, который, в свою очередь, стоял на табуретке, сидел Чацкий и опять читал какой-то монолог, делая паруса из, как я могла понять, тюли, снятой с гардин из комнаты Узелкова. Поняла я это потому, что только узелковские занавески, в отличие от занавесок в других комнатах, были с рисунком – мелкий синий горошек. На полочке рядом с Александром Андреевичем стоял мой ноутбук, где шла десятичасовая звуковая дорожка с шумом прибоя. Завершал эту картину спящий Печорин, растянувшийся на коврике в углу ванной в обнимку с полотенцем. Я ещё раз не моргая оглядела всю эту картину. – И что это?.. – наконец спросила я, обратив тем самым на себя внимание присутствующих. – Военно-морской флот. – воодушевлённо сказал Родион Романович, отвлечась от перемешивания воды топором и небрежно смахивая капли с него на пол. – У нас теперь даже море есть. Солёное. Мысленно прикинув то что, помимо прочих чудес моей коммуналки теперь в ней появится целое море с кораблями и, возможно, пиратами, я слегка тоскливо глянула на остатки белой тюли и то, как Чацкий орудовал маникюрными ножницами. – Сегодня день расхитительства гробниц Узелкова... и, получается, моря. – торжественно подытожила я, проводив взглядом то, как кораблик с названием «Фараон» причалил к бортику. Повернувшись на носочках, я посмотрела на проснувшегося Печорина. – Знаете, под шум волны так приятно спиться, не то что эти неработающие заклинания. – хмыкнул он, сладко потянувшись. – Григорий Александрович, идите спать к себе на кровать, а не на холодном полу. Заболеете – лечить не буду. – Меня уж нет. – усмехнулся офицер, скрываясь за дверью и по пути чуть не опрокинув тазик с Чацким, который в ответ недовольно швырнул в него кусок недорезанной тюли. – Ну что, пираты коммуналочного моря, – воскликнула я, с важным видом подходя к ванне и обводя всех взглядом. – то, что вы можете теоретически затопить Авдотью Семёновну, меня не волнует. Но развитие морского флота это важно, так что, как первые, мноюпровозглашённые коммуналочные пираты, будете защищать квартиру от вторжения из кладовки и внешнего, за-магически-дверного мира. – А шкафа? – скептически спросил Раскольников, поставив коробку с солью на полку. – И от шкафной нечисти тоже. – кивнула я и посмотрела в который раз на остатки тюли в руках Чацкого. – Да, кстати, паруса можно делать и из штор, но обязательно штор Узелкова. А ещё, кроме всего этого, сегодня Лена придёт, так что не утопите её, пожалуйста. – Лена? – удивлённо вскрикнул Эдмон, чуть не свалившись от шока в воду. – Именно. – бодро, как отрапортовала, кивнула я и, только выйдя в коридор, пошла открывать дверь тому, кто так настойчиво в неё стучался уже, как оказалось, минут пять. На пороге, как я и ожидала, стояла запыхавшаяся от продолжительного бега с остановки, Лена, со своей многострадальной сумкой в руках. Почему-то рядом с ней призрака Гоголя не было, хотя соответствующий кулон привычно висел на её шее. Из-за несколько секундного стояния гостей на пороге, недовольная заговорённая дверь захлопнулась, толкнув Лену в квартиру. Но, от падения её спас крючок с одеждой, за который она ухватилась в последний момент. – Надюх, привет! – поздоровалась она, протянув мне руку. – Здрасте-здрасте. – усмехнулась я, стараясь игнорировать странный шум воды в ванной. Но Лена вдруг его тоже услышала. – А что это там у тебя? – спросила она, заинтересованно стараясь заглянуть мне через плечо, но к её сожалению дверь была плотно закрыта. Шум не стихал и, кажется, только усиливался. – Там море. – многозначительно хмыкнула я, не зная как объяснить новое явление. – С пиратами. – А разве не Узелков – пират духового оркестра? – недопоняла Лена, подходя чуть ближе к двери в ванную, но всё же, на всякий случай, решила остановиться около шкафа. – Или тут что-то новенькое? Но не успела я ответить, как дверь в ванную с силой распахнулась и, покачиваясь на волнах, от туда выплыл Чацкий всё в том же тазике. Солёное коммуналочное море неспеша потекло по полу к кладовке и вскоре там и скрылось, оставив после себя только мокрый след и мой резиновый тапочек на мокром коврике. Но, во время цунами, единственной причиной почему мы с Леной не утонули, был шкаф, исполняющий роль волнореза. Несколько кораблей, ловя попутный ветер из открытого в кухне окна, пытались лавировать обратно в ванную, но течение в загадочную кладовку оказалось сильнее. Так что я проводила взглядом как «Фараон» скрылся в пыльной темноте. – Здравствуйте. – приветственно кивнул Лене Чацкий, когда большая часть моря ушла из поля зрения, и встав из тазика, тут же весело посмотрел на меня. – Надежда, оказывается, что наше море имеет способность кочевать! Представляете? Я обречённо кивнула, подумав, что теперь это самое море с кораблями на узелковских парусах, может появиться где угодно и когда угодно. Может, его потоки сейчас несут многочисленные парусники под моей кроватью. Из размышлений меня вывел восторженный крик Лены. Такая реакция была вызвана появлением Дантеса в коридоре. Эдмон же просто стоял в шоке, не в силах что-то сказать. В итоге я всех насильно затащила на кухню, предложив выпить чаю за знакомство, создание коммуналочного моря и за трезвость Узелкова. На кухне нас встретили всё те же. – Здравствуйте. – правда, единственное, что торопливо кинули экспериментаторы, прежде чем исчезнуть вместе с джинсами, феном и Чацким в глубинах квартиры. Лена понимающе на это кивнула и достала чашки из серванта, пока я ставила чайник. – Лена, а почему вы сегодня без Гоголя? – спросил Германн, сидящий за столом и понуро раскладывающий карты. Эдмон с любопытством смотрел в окно на солнечный свет. – Сказал, что сегодня у него нет настроения. – она указала на свой кулон, который едва заметно засветился, когда заговорили о нём. – Хотя как не может быть настроения, когда Игорь наконец из цветка в человека превратился! – ещё что-то радостно визжа, она восторженно обняла сидящего рядом с ней Монте-Кристо. Я тихо засмеялась, смотря в страдальческие глаза Дантеса. – Кстати, – начала Лена, пододвигая к себе чашку. – а вы теперь Игорь или граф Монте-Кристо? Или два в одном? – Игорь – это моя цветочная форма. – пояснил названный и обернулся на дверь. В комнату со стопкой стихов зашёл Ленский. – Здравствуйте. – радостно поздоровался он, садясь за стол и ставя перед собой кипу бумаг, что чуть не разлетелись от ветра. – А я к вашему приходу поэму написал. На санаторную тему. – Ого. – удивилась Лена, отпивая из чашки и мысленно примерно прикидывая насколько огромной получилась эта поэма в стихах. Владимир, взяв верхний листочек, который был, как я правильно поняла, прологом, и уже приготовился зачитать. Но, жестом вежливо его приостановив, я, для начала, решила поведать об этом страшном месте, из которого мы на днях вернулись. Перед глазами встал памятник Ленину и горящее на фоне здание. Далее последовал мой горячий рассказ о том, как мы выживали в санатории имени Ленина. Конечно, я немного местами преукрашивала, но выходило всё равно очень правдоподобно. Лена, параллельно читающая поэму Владимира, слушала внимательно и в какой раз убеждалась в том, что она правильно сделала, что не поехала в этот ад с Испанской инквизицией. Хотя, сектаны, на фоне всего остального, казались весьма безобидными. Чего только стоили выходки Авдотьи Семёновны и портрет Наполеона, который Раскольников продемонстрировал несколько раз за всё наше чаепитие. Вдруг, спустя достаточно продолжительное время, в комнату ввалились радостные прислужники сатаны, важный Онегин с, на этот раз, заграничным журналом моды и Чацкий, замыкающий эту колонну. Александра Андреевича вытолкнули вперёд и я увидела на нём те самые многострадальные джинсы, переливающиеся всеми цветами радуги, рваные, с кучей заклёпок, булавок и прочего. В руках у Чацкого был скейт, который я уж не знаю откуда они взяли. – Йоу скейтборд. – максимально, насколько мог, пафосно сказал Александр Андреевич и посмотрел на Онегина. – Правильно же? – Вроде звучит современно. – хмыкнул Евгений, начиная листать журнал. Лена едва не рассмеялась. – У нас тут новое проявление лишнего человека? – спросила она, и, встав из-за стола, начала крутиться вокруг Чацкого, который взглядом не отлипал от своего отражения в зеркале. – Что-то вроде того. – важно кивнул Бегемот. – Мы на эти джинсы полдня угробили! – Кстати говоря, джинсы Узелкова. – с усмешкой напомнила экспериментаторам я. Кот жалобно посмотрел на меня. – Ну... расхитительством гробниц, как вы сказали, сегодня занимаемся не только мы. – сказал он. – Александр Андреевич паруса вырезал, Родион Романович у него папиросочницу утянул. – на этом моменте я, повернувшись на Раскольникова, увидела как у него из кармана торчало что-то блестящее и прямоугольное. – Мы взяли джинсы и кучу всего другого, а товарищ Бендер, мне кажется, помимо чёрной бабочки присвоил себе ещё денежную составляющую гробницы Узелкова. – Откуда у нашего музыканта деньги? – равнодушно хмыкнула я, отпивая из кружки. – Он же всё пропивает. Он даже форточку у себя в комнате смог пропить! – А на что у него каждый раз новая туба покупается? – встрял Коровьев. – Музыкальные инструменты нынче не дешёвые. А товарищ Бендер, может, эти средства взял и спрятал куда-нибудь. Возможно в диван или в фортепиано. Я задумалась. Если честно, звучало это настолько убедительно, что мне даже захотелось потом устроить допрос с расследованием. Лена усмехнулась. – М-да... вот это криминал тут у вас. Хотя, если честно, Узелкова не особо жалко. – Согласен. – подтверждающе кивнул Эдмон, ловя рукой под столом бумажный кораблик и запуская его против течения. Фагот, с помощью силы мысли, запустил следующий кораблик в воздух по пару от закипевшего чайника. Спустя где-то примерно час, во время которого кочевое коммуналочное море успело от стола проследовать до палаты номер шесть, выползти из под холодильника и вальяжно проследовать до кладовки, где, собственно, и скрылся последний парусник, я услышала скрежет в замочной скважине. Сразу поняв, что это не решивший вернуться блудный Узелков, я, предварительно взяв со стола скалку, пошла смотреть кто там пришёл. Лена немного напряглась, но Коровьев уверил её, что это типичная, и обычная для нашей коммуналки, практика. Я, опередив человека по ту сторону двери, дёрнула за ручку. В дверном проёме, как и ожидалось, образовался Бендер, тут же шагнувший в квартиру. Едва за ним закрылась заговорённая дверь и он успел поздороваться, как я тыкнула скалкой ему в солнечное сплетение. Видимо, догадавшись, что его сейчас будут бить, и возможно даже ногами, великий комбинатор произнёс: – Надежда, если к вам приходили жаловаться, что на перекрёстке украли светофор, то знайте что это не я. – Что?.. – недопоняла я и от удивления даже скалку опустила. – Какой светофор? У нас в районе даже дорог нет чтобы светофор поставить. – А, так вы не знаете? Тогда никакой. – но не успел Остап выдохнуть, как скалка снова вернулась ему под рёбра. – Зубы мне не заговаривайте. А вы, я так понимаю, не только перевертмейстер, но и археолог? – В смысле? Нет, конечно, в филармонии и не такое бывает, но археологии сегодня не было, если не считать то, что духовки пытались из под рояля придавленного Израль Иваныча достать. – он беззаботно пожал плечами. – Короче, где деньги, которые вы у Узелкова взяли? – уже начала закипать я. – Откуда у Узелкова деньги? – фыркнул Остап. – Он их все пропивает. – А мне известно, что вы их себе присвоили и в фортепиано спрятали. – стояла на своём я. – Надежда, ну что мы с вами делим шкуру не убитого Узелкова? Пойдёмте посмотрим, денег нету не у меня, не у Михаила Вениаминовича. Тем более спрятанных в фортепиано. Пока я убеждалась в этом факте не выпуская своё любимое оружие из рук, мы с Ленским начали искать что-то потяжелее скалки. Владимир – чтобы спрятать это от меня, а я – чтобы в случае чего прибить этим Бендера. Но, как чуть позже выяснилось, мифических материальных средств не менее мифического Узелкова, не оказалось ни в фортепиано, ни в диване и ни в других частях квартиры. Как бы не было досадно, но у музыканта действительно не было денег, а новенькую тубу он, предположительно, регулярно подрезал в филармонии. Как ему это удавалось – не известно. Что делать теперь с вещами сбежавшего из дурдома имени Пушкина, Михаила Вениаминовича – тоже было неизвестно. Но, когда я приняла факт того, что на средства Узелкова не получится съехать из коммуналки, так как их просто не было, я чуть подуспокоилась и даже выпустила из рук табуретку, которая могла стать орудием убийства. Лена во время всего этого не прекращала смеяться, а когда наконец таки продышалась и узнала то, что теперь великий комбинатор официально стал перевертмейстером, у неё проснулся живой интерес. – Товарищ Бендер, а вы как к музыке относитесь? – наконец спросила она, провожая взглядом понуро играющего на фортепиано Онегина. – Как к справке о снятии судимости – люблю всем сердцем. – усмехнулся Остап, тоже оборачиваясь на Онегина. Владимир под фортепианную музыку читал уже эпилог к своей поэме, как раз момент был про пожар. – Кстати, Надежда, сегодня в филармонии будет концерт. Вы можете пройти бесплатно. – Мы бы прошли бесплатно и просто так. – заверила я, наливая себе в чашку чай. – Естественно, в той филармонии даже охранника нет. – Как это "нет"? – удивлённо спросила Лена, уставившись на великого комбинатора. – Вот так. Даже дирижёра на репетиции не было. – он всплеснул руками. – Так замечательно же. – воскликнула я и встав из-за стола окинула взглядом всю комнату. Даже Коровьев оторвался от превращения салфеток в бумажных живых мышей, крадущих сушки из блюдца. – Идём сегодня в филармонию, а то мне уже надоело дома сидеть, ей-богу! В общем, после этого диалога, я пошла собираться. На всякий случай в кармане помимо ключей у меня лежало несколько петард, на случай, если встречу Узелкова. Ох, сколько же я баек слышала о нашей городской филармонии... Мне всегда казалось, что такое должно когда-нибудь войти в золотое кольцо России. Но, к превеликому сожалению, Лена сегодня не смогла тоже оценить по достоинству это мифическое место, так как ей нужно было идти в издательство. Разбудив Печорина и отобрав у Раскольникова топор, которым он пытался из под тишка убить Авдотью Семёновну на лестничной клетке, я обувалась, стараясь не утонуть в коммунальном море, которое именно в этот момент решило появиться в прихожей. Благо хоть Эдмон обладал какой-то силой перед этим морем и направил его в далёкое путешествие в кладовку под восторженные взгляды Германна, который запустил по волнам карточный кораблик. Филармония находилась относительно недалеко, так что мы дошли достаточно быстро. Охранника на входе действительно не было, как и входной двери в целом. Хотя, сам концертный зал до поры до времени выглядел весьма прилично. Но ровно до того момента, пока не решишься посмотреть на сцену, где уже сидела добрая часть всего оркестра. Духовые инструменты частично отсутствовали напрочь, так что музыканты через каждые несколько тактов просто передавали друг другу свои инструменты. Со струнными всё было лучше, но не совсем. Если скрипки были ещё более-менее, то вместо альтов можно было увидеть как кто-то просто натянул струны на чехол от скрипки. На виолончелях роль смычка выполняли старушачьи тросточки. Вместо ударных были вёдра, а вместо арфы – просто обруч с натянутыми на него струнами. Относительно нормальным из общей картины казался только старый рояль, но и у того колёсики были от чемоданов. – У нас ещё скрипки по барабанным нотам играют, а духовки – по подсказкам для хора. – насмешливо пояснил Остап, указывая на окрестр. – Дайте угадаю: арфа играет по инструкции от шкафа, да? – будничным тоном спросила я. Бендер кивнул, чему я не удивилась. – А дирижёр хоть будет? – уже без доли надежды протянула я. – Дирижёр – будет. И, если очень повезёт, даже трезвый. Остап исчез где-то в районе сцены, а я со своей малой дружиной села во втором ряду почти пустого зала. Зрители были, но их было как-то маловато. Наверное, культурное просвещение до моего города доходит с опозданием, как, в принципе, и всё в целом. Стараясь глазами найти в рядах духовиков Узелкова, я одновременно с этим давала подзатыльники Чацкому, который так и наровился что-то отломать. Печорина опять тянуло в сон, но полностью заснуть ему не давала ударная волна подзатыльников с моей стороны, которая доходила и до него. Ленский записывал стихи из ненужных листочков, Дантес делал бумажные кораблики, которые, как оказалось, могут плавать не то что в воде, а во влажном воздухе. По этому, Монте-Кристо, сидящий ближе всех к почему-то непропитому музыкантами кондиционеру, запускал по воздуху судна, которые с особой периодичностью могли уплыть к сцене, что не оставалось без внимания от прислужников сатаны, пытающихся их поджечь. Германн поминутно в страхе оборачивался на тёмные углы, говоря, что Пиковая Дама может там прятаться. Раскольников тихонько пытался вернуть топор, пока Онегин возмущался по поводу «Несуразного» рояля. В общем, оглядев свою литературную коммуналку ещё раз, я поняла причину почти полного отсутствия людей. А когда концерт начался, я поняла что нам не повезло лицезреть ни парад планет, ни трезвого дирижёра, который размахивал палкой так, словно хотел ей убить муху. Великий комбинатор, как я поняла, решил взять на себя вообще всю ответственность и потому был перевертмейстером для всего оркестра сразу. Носился туда-сюда он быстро, едва касаясь земли и переворачивал нотные листы. Но всегда не в тех местах, так что уже на второй минуте у оркестра началось негласное соревнование как бы его быстрее убить. Духовые ничего сделать не смогли, так что сквозь выдыхаемые из инструментов ноты слышались сжатые нецензурные слова. Струнные пытались запустить в него смычком, но постоянно промахивались. И, кажется, только видавший многое пианист пытался, как мог, подсказывать когда стоит перевернуть страницу. Получалось не очень, так что драка на рояле не казалась уже чем-то фантастическим. Но из духовного равновесия, помимо отвратительного звучания оркестра, меня выводил дирижёр и то, как он всех бил своей палкой. А ещё мне запомнились лица других присутствующих здесь, который тоже были не в восторге от происходящего. Когда один валторнист взял слишком высокую ноту, то у девушки в первом ряду хрусталик в глазу лопнул. В общем, представление я слышала согнувшись в трипогибели под сидением и плохо, заглушаемая своим же смехом, который я пыталась сдерживать, но бестолку. Не знаю, как я дожила до окончания мероприятия, но больше меня удивило то, что Остап тоже выжил, хотя его на протяжении получаса пытались убить. Доковыляв до нас, он сел на свободное место и тяжело вздохнул. – Согласитесь же что это ужасно. – сказал он, пытаясь по глазам уловить реакцию соседей на филармонию и ужасы, творящиеся в ней. – Уверена, что бывает и хуже, но только не знаю где... – протянула я, восстанавливая дыхание после долгого смеха. Что-ж. Таким и было моё первое культурное просвещение в нашей городской филармонии. В тайне надеюсь, что последнее.