Часть 1

Дэрил смотрит, как сбритая с лица щетина липнет к умывальнику. Белое раньше, пожелтевшее от времени, Дэрил бреется впервые за месяц и не понимает, для чего и для кого. Никто не нужен Дэрилу, Дэрил не нужен никому, все просто, как дважды два и раздавленная сапогом беличья башка. Воды мало, вода холодная. Когда в битом-колотом зеркале отражаются глаза Кэрол, впалые и с поеденными сединой ресницами, он чувствует на себе взгляд Софи. Мертвая Софи ничего ему не сказала напоследок, а Кэрол — живая — ничего не скажет сейчас. Она, как ходячая, проглотила однажды язык, и тот ввалился в горло мертвым кровавым комом; Дэрил знает, что такое смерть, отражающаяся в зеркале, перед которым ты пытался умыться. Теперь знает. Она ничего не скажет, потому что она мать погибшего ребенка и он сам должен понять — смыть с лица гнилую кровь хочется всем. Она молчит, как призрак, и это бесконечно давит. Дэрила что-то беспричинно и бесконечно — как давление — бесит, и Дэрил чиркает по щеке ножом. Бритва — роскошь. Без крови на желтизне умывальника — роскошь. Чтобы Лори использовала гандоны — роскошь. Мозги для Рика — роскошь. Не заканчивать жизнь своих — роскошь. Спать без снов — роскошь. Все роскошно, кроме присного. Дэрил, кстати, умеет читать и даже любит. Даже больше любит, чем свежевать трупы. — Умойся, — он оступается назад, чуть спотыкается о расколотую плитку, но виду не подает, и руки, пальцы с ножом — все так же сложены на груди. Он знает, что Кэрол хотела бы сказать ему «спасибо», но начнет стонать и охать, если посмеет открыть рот вообще. Потому что у Кэрол запал кровавым комом язык в глотку. Потому что иди нахуй, Кэрол, со своим мертвым взглядом, вот почему. *** На самом деле, Кэрол была очень умной женщиной, но очень забитой. Он знал о ее муже, имени которого не запомнил. Точнее, он помнил это имя для момента, когда она вырвала у Дэрила орудие убийства и сказала: «Я сама». И била труп так отчаянно, как еще никто и никогда при нем не бил трупы. Дэрил усмехался (потому что он всегда в гротексной насмешке, чтоб слабым не быть и не выглядеть), но тогда Дэрил понял: Кэрол — не добрая. Никогда ей не была. Зато Кэрол умная. Дэрил поверил в это, когда она достала спрятанную гранату — сворованную у шерифа. Ее волновала только дочь, и она, тихая и серая, седая от огня и полымя жизни, позволила настенному ружью выстрелить лишь тогда, когда от Софи впервые запахло гадкой мертвецкой сладостью. Пока Рик кричал, как дороги ему жена и Карл, Кэрол тихо прятала гранаты. Кэрол нравится Дэрилу, наверное. Он не уверен. Мэрл говорил о силе независимости, о презрении к тем, кто от рождения хуже, но Кэрол в длинной, как у монахини, юбке, пришла в башку идея спрятать гранату, а Рику — белому мужику — и даже охуенно деловому Дэрилу, не пришло. Кэрол нравится Дэрилу- нет. Дэрилу нравится Кэрол. Дэрилу не нравится, что сказал бы брат, который жив. Такие, как Мэрл, не умирают. Умирают такие, как Софи, потому что у сильных мамочек рождаются слабые дочурки. Как наваждение, как мимолетная мысль: юная Кэрол нашла бы дорогу. В зеркале отражается пожелтевшая — ничем не обрабатывал — ранка на щеке. Он умывается последним, чтобы за спиной не было вытянутой хрупкой тени. У нее ведь не всегда были седые волосы. Сама она — не старуха, но что-то обесцветило и выжало краски. Какого цвета были волосы у Кэрол? Как у Софи?.. Нахуй Кэрол. *** — Ты хочешь научиться стрелять? Она открывает рот, размыкает сухие, тонкие, как нить, губы, и ему кажется, что мертвый язык выкатится наружу. Кэрол кажется мертвой, но мертвые не говорят. — … как Андреа?.. Ее голос тихий, сиплый и шероховатый. Дэрил вспоминает, как Андреа подстрелила его, и (Кэрол пьет отстойный самогон и не запивает даже водой, кто ее научил?) ему удивительно сильно хочется рассмеяться. Нет, не как Андреа, потому что он больше не станет возвращаться с чьими-то игрушками. С Гленом, например, ха-ха-ха, очень смешно, ну посмейтесь, ну пожалуйста, ну Дэрил очень старался. — Очень смешно. Выпивает. Кэрол вздергивает тонкими плечами и, удивительно трезвая, удивительно наглая, касается кончиками пальцев арбалетного грифа. Самое ужасное, что он не против. Баба, таскавшая с собой гранату и не убившаяся об нее сама же, не сломает. Он никогда не видел, чтобы женщины относились к оружию так, как она. Андреа хотела себе ствол, бесилась, сходила с ума, требовала, морщила некрасивую квадратную морду, одевалась так, что не отличишь от Шейна — она хотела показать, что подобна мужчинам. Кэрол… … он смотрит на Кэрол. Кэрол относится к оружию как к должному. Она возьмет его, когда захочет, и не сломает. Она не хочет ничего показать, потому что уже знает, что она не подобна. Она ничуть не хуже. Кэрол поднимает на обманчиво хрупкие руки арбалет, как икону, и прикрывает молитвенно глаза. — Перестань, — морщится Дэрил будто не от самогона. Кэрол чуть приоткрывает глаза — мутные, серые. Как у мертвой. И он, кажется, понимает. Отче наш, помилуй. Отче наш, иже еси на небеси. Отче наш, нахуй Кэрол. Она кладет арбалет на место так тихо, что он этого почти не слышит. *** Никто не нужен Дэрилу и Дэрил не нужен никому. Кэрол хорошо стреляет, идеально попадает в цель, держится так спокойно, что пялить на себя штаны и давить оскал из себя ей не нужно: она ведь относится к оружию правильно. Она слабо щурится, когда целится, и не стреляет, когда стрела может улететь не туда. Она попадает в беличьи глаза и предлагает Дэрилу помочь свежевать тушки. Садится на косой пень, подбирает, как аристократка, чуть под себя ноги в высоких сапогах, от жары на алой коже — видны веснушки на плечах, от жары плечи нагие, щеки в румянце нездоровом, тонкие лямки на потертой серой майке. Она смотрит одновременно никуда и, как бы это херово ни звучало, прямо в него, в душу, насквозь, в точку меж ребрами и бытием. — Мне спокойно, когда я делаю что-то. Дэрил молчит. Режет пушистую шкурку. После лета будет осень, потом — зима, льдистая и морозная, как осколки смерти во взгляде Кэрол и Софи одновременно. Зимой нужны теплые воротники. — … мне спокойнее, когда я думаю, что это случилось сразу, — выдыхает обрывисто. В Дэриле что-то больно режется. Сука, шкуру снимают, мерзкую человеческую кожу; сжечь бы, чтоб плавилась уродливо, точно резина. — Она не плакала, не ждала матери… не засыпала в ужасе. Не искала дороги без воды и еды. Тонкие пальцы перепачканы кровью как данность. Залипшая, как машина, Кэрол мнет пальцами потроха мертвой зверушки. — Это не мои проблемы. Это не его проблемы. Нахуй Кэрол. — Что ты еще от меня, — закусывает зубами, как леску, желание разораться так, чтоб все решили — напали ходячие, — от меня хочешь? — и шипит, точно полоз. — Я сделал все, что, нахуй, мог, (И ПОЛУЧИЛ ЗА ЭТО ПУЛЮ ОТ ЕБАНУТОЙ ОВЦЫ, КОТОРАЯ так хотела оружие) сделать, надо было следить за ней. Она… Дэрил замолкает. Она была бы жива, если бы сотня вещей пошла не так, а иначе. Если бы Кэрол уследила, если бы у Рика была роскошь в виде мозгов, если бы, если бы, если бы да кабы Мэрл не отгрыз себе, как зверь, лапу. Отче наш, как же Дэрилу теперь на все это насрать. Отче наш, если ты есть… Дэрил порезал палец. Кэрол смотрит пустым взглядом. — Хочешь перевязать? … Дэрил выдыхает. — Ну, наверное, — прыснув. — А ты как думаешь? Только не рви свою последнюю тряпку ради этого, Кэрол. Тебе не нужны штаны, чтобы стрелять еще лучше. А она, когда отрывает полосу от длинной юбки — так легко, — зачем-то говорит: — У меня когда-то были черные волосы. Потому что знает, что она на них смотрел. Умная потому что. Есть ли за ней вторая граната? А чеку зубами — оторвет? Дэрил чувствует, как в мамочке милой беспомощной Софи скребутся демоны. Она не менее страшная, чем он, и, верно, даже страшнее. Просто Дэрил матерится, кидается в драку и орет, когда темная его часть пробуждается, а Кэрол бесшумно раскладывает по сапогам орудия. У нее ведь на поясе ножа нет. С пояса сорвать легко, а ей, гибкой женщине, ничего не стоит выхватить нож из сапожка. — Ты не могла выкинуть нож, — усмехается он, когда Кэрол тянет ему буровато-красными от крови пальцами кусочек ткани. Она склонена перед ним и смотрит намного более, чем безразлично. Ее взгляд оживает на миг, чтоб впервые в нем отразились не глаза дочки, а она сама: Да, ты сделал все, что, нахуй, мог. Спасибо, Дэрил. Она не отвечает про нож, но Дэрил видит, как рукоять того и кусочек какой-то тряпки выделяются над белой, почти прозрачной кожей. Острые коленки. Сколько ей?.. Если это, впрочем, важно. *** Дэрил не родился дураком. Порой он считал себя таковым, зачастую — таковым и казался, но, когда он догадывался о чем-то, глядя на происходящее лишь со стороны, ему очень хотелось сказать: «Ну я же не дурак». Ему никогда не было никакого дела до Андреа, Шейна, Лори; ему и до Рика-то дела толком не было — просто Рику почему-то все ни с того ни с сего подарили главенство. Дэрил не знал причин, но реагировать молчанием и усмешкой всегда оказывалось куда проще, чем с кем-то спорить или наоборот лгать, натягивая чужую обивку на свой барабан. Пока он в безопасности настолько, насколько ее вообще можно позволить себе в этом мире, у него нет претензий. Тем не менее, Дэрил в курсе, что Андреа и Шейн шушукаются по углам и хотят сбежать. Зная Шейна и потирая пальцами шрам от пули, он думает — так могло бы стать лучше, не уравновешивай Шейн альтруистические позывы Рика своим практически нездоровым эгоизмом. Подсознательно стороны одной медали боролись за Лори. Обыкновенный, пусть и забытый, механизм борьбы за самку. Дэрил не участвовал в подобном ранее. Не должен участвовать сейчас, чтобы получить желаемое. Потому что единственное, что он может захотеть — это Кэрол, а Кэрол никуда не денется. У него есть арбалет и нет ни единого соперника. Впрочем, ему нравится думать, что он не стал бы бороться, даже если бы у него не было ни того, ни другого. (Стал бы. Наверное.) Обычно Кэрол смотрит чуть живее и сосредоточенней, когда стреляет. Он подумывает найти ей отдельное оружие, которое она могла бы с собой носить. Второго арбалета не будет, конечно же… жаль. Стрелы намного тише пуль. Ходячие ведь идут на звук?.. Кэрол достаточно умна, чтобы быть тихой. В сумерках, у угасшего уже почти костра, Дэрил бросает ей шепотом: — Из пистолета научишься? И она — смазанный, тонущий в синем полумраке и поразительно хрупкий силуэт — кивает так, что он не сразу различает в этом жесте согласие. Научится. *** Впрочем, она сможет защитить себя, — решает Дэрил, когда видит, как ловко, хладнокровно и метко Кэрол попадает в цель. В моменты, когда она стреляет, в ее глазах нет ничего до мерзости печального и безысходного, а сухие тонкие губы кажутся живыми. Они слабо подрагивают. Ты научил ее, старина. Сам не знаешь, зачем, но чувствуешь в том, как ее воскрешают выстрелы, нечто тревожное и символическое. Знаешь потому что, кем она вскоре станет. Ты больше не должен будешь искать и защищать для нее, верно? Дэрил понимает, как сильно затупился нож, когда в осколке того самого зеркала — его окончательно разбили и растащили по частям для личного пользования — смотрит на свое отражение и не видит перемен. Надо будет поточить об камень. У ручья удобно умываться или пить, но не удобно делать все остальное. Бриться, к примеру. Кэрол не слышно. После тренировки она больше не стреляла, избегая шума и экономя патроны. И это, верно, самое правильное, что Кэрол может делать. … когда она бесшумно подкрадывается сзади, он не вздергивается и не перехватывает удобней нож только по одной причине. Дэрил замечает ее лишь потому, что в осколке зеркала отражается ее лицо. Он хотел бы отшутиться или выругаться, обернувшись к ней и взглянув глаза в глаза. Только вот глаза эти теперь совершенно другие, — наконец до него доходит. Это осознание и заставляет его безмолвно замереть, всмотреться в тонкие живые губы, в подвижные морщинки на светлом лице. Смотреть на неизбежную перемену. И только ручей журчит и шепчет ветер в листьях: Скоро они будут близко.