Тайное общество «Пирожки с совестью»

Кабинет графа Риторикова напоминал музей ненужных вещей: на стенах висели портреты предков с осуждёнными взглядами, на полках пылились трактаты о добродетели, а в углу стоял манекен в мундире, украшенном столь обильно, что он скорее годился для карнавала, чем для революции. Именно здесь, под хрустальной люстрой, которая периодически звенела от сквозняка, собрались «избранные» — те, кто решил потрясти основы империи, или хотя бы слегка постучать по ним. — Товарищи! — начал граф Риториков, поправляя жабо, которое всё норовило залезть ему в рот. — Сегодня мы создаём общество, которое… э-э… как там у французов?.. Ах да! Liberté, égalité, fraternité! — Фрикасе, — пробурчал под нос поручик Завихряев, разглядывая тарелку с пирожками. — А когда ужин? — Ужин?! — возмутился граф. — Мы здесь не для чревоугодия, а для свержения тирании! — Но тирания запретила голодать, — вздохнул другой заговорщик, барон Обломов-младший, уютно устроившись в кресле. — Я вот уже три часа как не ел. Споры о лозунгах начались сразу после того, как слуга внес поднос с чаем. — «Да здравствует Конституция!» — предложил граф, вытирая перо о рукав. — А что это? — спросил Завихряев, разливая чай по блюдцам (он считал чашки слишком буржуазными). — Ну… это такая бумага, где написано, что народ главный, — неуверенно пояснил Риториков. — Тогда пишите: «Да здравствует бумага!» — решил Обломов. — Народ её всё равно не прочтёт. Когда дело дошло до планов, возник вопрос о баррикадах. — Они должны быть кроваво-красными! — воскликнул Завихряев, размахивая вилкой. — Цвет жертвенности! — Нет, нежно-розовыми, — возразил Обломов. — Чтобы не пугать дам. — А может, в горошек? — вставил граф, отвлёкшись на обсуждение нового узора для своих кружевных манжет. — Говорят, это модно в Париже… К полуночи «манифест» представлял собой кляксу в форме осьминога, окружённую пятнами от варенья. Заговорщики поклялись на сахарной голове («Символ сладкой свободы!») бороться до конца, хотя конец этот виделся им в виде горячего ужина. Граф Риториков, вдохновлённый, начал сочинять пламенную речь: — О, угнетённые братья! Восстаньте против… Тут его взгляд упал на манекен в углу. — Чёрт, эти пуговицы на мундире не сочетаются с эполетами! — закричал он, кидаясь к шкафу. — Где мои золотые нитки?! Когда часы пробили два, общество разошлось, пообещав встретиться «послезавтра, или когда у Обломова пройдёт икота». На столе остались лишь смятые салфетки с каракулями, напоминавшими лозунги, да крошки от «Пирожков с совестью» — фирменного блюда графа, которое, впрочем, никому не понравилось.