1. Открытый огонь (Фастберн)

Целую ночь соловей нам насвистывал,

Город молчал и молчали дома.

Белой акации гроздья душистые

Ночь напролёт нас сводили с ума.

© Романс "Белая акация"

      Май 1636 года. Киев.

      Было тихо. Так тихо, что это глубокое ночное безмолвие, казалось, обволакивало весь мир звёздным одеялом. Сейчас как раз наступило новолуние — но, когда глаза привыкали к темноте, можно было различить спящие дома на другой стороне улицы.       А панне Эльжбете Мазовецкой не спалось. И вовсе не потому, что без трёх недель семнадцатилетняя девушка терзалась какой-то тайной тревогой, — отнюдь! Просто сначала она вдоволь натанцевалась на балу, который давал киевский воевода Адам Кисель (на этом балу, как водится, за юной красавицей опять пытались ухаживать напыщенные шляхтичи, молодые и не очень) — а потом, решив перед сном почитать, не заметила и сама, как перевалило за полночь.       К счастью для Эльжбеты, любившей интересное чтение, и в убыток здоровому сну, роман был чрезвычайно увлекателен. Был он испанским, переведённым на прекрасную латынь, и назывался "Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский". Панна Мазовецкая, несмотря на свою полудетскую взбалмошность (ей не очень хотелось взрослеть), была достаточно умна, чтобы через несколько страниц понять: кажущийся сперва рыцарским роман — пародия. Милая и довольно добрая, с явным сочувствием к помешавшемуся дону Алонсо Кехана, но пародия.       Сейчас — с лёгкой грустью признавала Эльжбета — рыцари и впрямь пошли не те. Не было в этих панах чего-то… Огня, что ли? Да нет, огонь-то в груди пылал у многих — вот только прожигался большей частью в шинках за кружками мёду, от которого лица у достойных шляхтичей становились краснее сукна их же жупанов. Храбрости? Так ведь не были они трусами — но опять же большинство из них ограничивалось тем, что в пылу пустячного спора размахивало саблями да наджаками, грозя случайно отрубить ухо или расколоть голову какому-нибудь невезучему свидетелю.       Сама Эльжбета, конечно, не имела сомнительного удовольствия это наблюдать. Она знала о подобных занятиях "гордости Речи Посполитой" со слов своего старшего и единственного брата Кароля — двадцатидвухлетнего гусарского ротмистра, имеющего все шансы стать через год-два полковником. Носить в двадцать два гордое звание ротмистра — не такая уж и редкость. Определялось это прежде всего финансовым положением: достаточно ли у шляхтича денег, чтобы содержать хоругвь. А ковенский воевода Ян Мазовецкий был достаточно богат, чтобы его сын ни в чём не нуждался.       Однако, к радости старого пана, заслуженно любимый подчинёнными Кароль был не из тех, кто любит просиживать по шинкам отцовские злотые и собственную молодую жизнь, стуча кружками, а не копьями, и звеня ножом о блюдо, а не саблей о татарскую кольчугу. Выпить-то юный гусар умел — он просто не стремился сделать это благое занятие целью своего существования. А потому, познакомившись три года назад с владетелем Заднепровской державы — двадцатилетним князем Еремией-Михалом Вишневецким, — не раздумывал долго и под началом молодого воеводы успел поучаствовать в четырёх походах на татар. Крымчаки наглели не реже раза в полгода. Но князь Еремия был норовом крут ("Ярёма" — за крайнюю непримиримость к врагам прозвали его казаки, ходившие с ним на Смоленскую войну) и не уставал напоминать всем забывчивым: Речь Посполитая не всегда подставляет левую щёку после удара по правой.       Первое знакомство лубенского "державца" и Эльжбеты состоялось ещё до походов. Юная панна сама захотела увидать рыцаря, в котором её брат — а его мнению о боевой пригодности мужчин можно было доверять — сразу распознал недюжинный, пусть пока только раскрывающий крылья талант полководца. И энтузиазм, направленный в нужную сторону — на внешних врагов (коих любая страна, особенно в семнадцатом столетии и особенно Речь Посполитая, имела предостаточно).       Князь Еремия Вишневецкий девушке взаимно понравился. Но тогда, как и сейчас, она была ещё полуребёнком — и поныне не раскаивалась в том, что в первый же день знакомства предложила Еремии быть друзьями. Именно друзьями. Князь, восхитивший панну своей нерушимой искренностью — как в любви к Отечеству, так и в ненависти к его врагам — был хорошим другом. А это в представлении Эльжбеты значило даже больше, чем быть хорошим мужем.       Она ещё не знала, за кого выйдет замуж. Но сейчас — в семнадцать лет, подобная розовому бутону, раскрывающему лепестки на призыв рассвета, — чувствовала одно: супруга она себе выберет по любви. А любовь должна быть чем-то… не бóльшим, может быть, но совершенно иным, нежели это спокойное ощущение "как за каменной стеной".       Она не умела сформулировать такую мысль три года назад — но князь Еремия понял. И, поглядев на прелестную девушку пристально, по-новому — не просто с восхищением, но и с уважением, — очень серьёзно сказал: "Вы правы, панна Эльжбета. Настоящих друзей встретишь редко, хоть многие думают иначе. На меня вы можете положиться. Я горд, что вы считаете меня своим другом, — и не дам вам повода в этом усомниться, пока саблю рука держит".       А четырнадцатилетняя Эльжбета тогда почему-то подумала, что женится князь Еремия, может быть, и не совсем по любви — но уж любить супругу будет так искренне, крепко, неистово и преданно, что неведомая пока княгиня ни разу не пожалеет о своём выборе. В те дни панне было невдомёк, с чего у неё вдруг возникла такая стойкая уверенность…       Стало ясно только сейчас, когда она забылась воспоминаниями, покинув раскрытую книгу. Всплыла в памяти фраза про саблю — и Эльжбета отчётливо поняла, что рыцари настоящие, как Еремия Вишневецкий, всегда и во всём отдают себя страсти без остатка. Страсти в обеих её проявлениях: и ненависти, и любви. Они прикипают к сабле, потому что огонь в их сердцах — огонь не кабацкого очага, а кузнечного горна.       Эльжбета не жалела о том, что расторгла помолвку с Еремией ещё до её начала. Он был пламенем — но пламенем, всегда скрывающимся за надёжными стенами рассудка. А Эльжбете хотелось встретить открытый огонь. Такой же отважный, такой же честный — но не вспыхивающий порой мрачными отблесками того поистине королевского величия, за которое, даже будучи любящими и любимыми, платят вечным одиночеством.       Она вдохнула, закрыла книгу, убрала её на столик и села перед зеркалом со свечой, чтобы вынуть из ушей серебряные, украшенные золотистым янтарём серьги.       И в этот момент со стороны камина послышался шум.       Панна вздрогнула и повернула голову — пока ещё не испуганно, только недоуменно. В трубе зашебуршилось сильнее. А затем Эльжбета, направив на источник шума свечу, имела сомнительное для любого человека удовольствие увидеть спрыгнувшую в камин тёмную фигуру.       Первая мысль была: "Ой, мама! Это чёрт!"       Вторая: "Грабитель!"       Третьих мыслей было несколько, и лишь поэтому Эльжбета не выбрала какую-то сразу: закричать (что из-за страха было бы весьма трудно), схватить увесистую книгу и швырнуть в незваного гостя, попробовать прорваться к двери, до которой, как назло, от камина было гораздо ближе, чем от столика перед зеркалом. Девушка метнула быстрый взор на окно, настежь распахнутое в майскую ночь, — но тут здравый смысл подсказал ей, что пришельцу с улицы будет куда легче настичь нежелательную свидетельницу на улице. Да и в туфельках бежать неудобно…       О том, что она могла стать не "свидетельницей", а целью, Эльжбета по невинности своей и не догадывалась. Да если бы и догадалась — испугалась бы единственно того, что её хотят убить.       На всякий случай собралась с силами и, переборов страх, набрала в грудь воздуха, дабы чуть что — завизжать и перебудить весь дом.       Ночной визитёр начал с того, что при попытке выбраться из камина чуть не упал, то ли запутавшись в долгополой одежде, то ли споткнувшись о решётку. Эльжбета немного приободрилась, не сдержала хихиканья. А "грабитель", оказавшийся парнем едва ли на год-два старше самой панны, выбрался — и замер, уставившись на неё, словно на икону Богоматери Ченстоховской.       Девушка, невольно заинтригованная таким поведением (по её мнению, пойманные на горячем грабители должны выглядеть как-то иначе — испуганно или злобно, что ли), решила пока не кричать и посмотреть, что будет. Во всяком случае, путь к двери был уже всё равно перекрыт. Хотя вряд ли юноша, судя по его потрясённо-беспомощному виду, сделал это специально.       "Где-то я его видала, — вдруг пришло в голову Эльжбете. — И смотрел он точно так же… А, это же тот самый бурсак, который карету остановил, схватив за колесо! И потом шлёпнулся в грязь, когда возница ударил по лошадям!"       А поскольку шлёпнулся тогда парень очень забавно, лицом прямо в грязь, смех при этом воспоминании вновь разобрал Эльжбету. Она смеялась, прикрывая рот прелестной белой рукой, чтобы не разбудить отца, мать и прислугу, — а молодой бурсак стоял, всё так же зачарованно глядя на неё. Он, как приметила девушка, был красив — и от этого выражение на его лице "паломник перед иконой" смотрелось мило и трогательно.       "Но я же не икона, — улыбаясь непонятному восторгу юноши, подумала Эльжбета. — Что с ним?"       На неё ещё никто не смотрел так. Даже князь Еремия. Для него она, очевидно, была сначала просто красивой девушкой, а потом ещё и неглупой, и он её уважал. Остальные паны, отчётливо понимала Эльжбета, видели в ней лишь прекрасное лицо, безупречную осанку, стройную фигуру — и порой это даже обижало: красивы и породистые лошади! Но лошадь покупают. А Эльжбета очень не хотела быть проданной за звонкие злотые — и была благодарна отцу, что он позволил ей выбирать самой. (Вообще, считала панна, её отец-воевода — самый-самый лучший в мире!)       Во взоре же бурсака восхищение смешивалось не просто с уважением, а с истинным преклонением.       Наконец Эльжбете стало чуть-чуть неловко, что она над ним смеётся. Но ребяческой душе её захотелось игры. Девушка решила позабавиться — и, слегка замирая от страха перед неизвестностью (всё-таки это был незнакомый юноша), проверить, не возмутится ли он в ответ на её затею. Зачем такая проверка — панне и самой не было понятно.       Может быть, она безотчётно вспомнила, как в не столь далёком детстве точно так же играла с Каролем. Брат, повинуясь младшей сестрёнке, не смел противиться. Впрочем, Эльжбета и не собиралась обижать его — как и бурсака, к которому у неё по понятной причине не было никаких претензий. Вторжение не считалось: сама Эльжбета, будучи маленькой, тоже где только не лазила… Однажды даже, лет в двенадцать, подтянувшись по бортику конюшни, ухитрилась взобраться на спину тёмно-серого отцовского жеребца, считавшегося норовистым. Конь — ничего: плечами легонько шевельнул, покосился на сидевшую смирно всадницу и опять морду в ясли опустил. И Эльжбета — ничего. А отец почему-то чуть не поседел.       Она взяла изящную серебряную диадему, которую сняла ещё до того, как усесться с книгой у окна, и поднялась с места. Восхищение и преклонение в тёмных глазах бурсака засияло ярче. Эльжбета подошла к нему, надвинула диадему на остриженные в кружок чёрные кудри — он благоговейно следил взглядом за движениями её рук. Она, осмелев, сняла серьги и аккуратно, чтобы не сделать больно, навесила ему на губы — и он чуть-чуть шевельнул губами в ответном, вряд ли полностью осознанном порыве, коснувшись её тонких пальцев. Она надела на него свою новенькую кружевную накидку-шемизетку с шитыми золотом фестонами — и он весь затрепетал, ощутив через одежду случайное прикосновение девичьих рук будто к самому его сердцу.       Она почувствовала этот трепет и остановилась. Юноша попытался что-то сказать — и, хотя он так и не смог этого сделать, Эльжбета вдруг поняла, почему он ведёт себя столь странно.       И ей, конечно, очень польстил тот факт, что нашёлся человек, который смотрит на неё как на королеву — королеву ангелов. Даже Еремия Вишневецкий, не в обиду ему будь сказано, вовсе не терял голову при виде её красоты.       Будь Эльжбета чуть старше, она бы успела стать немного тщеславной — чисто по-женски. И тогда, раз поймав на себе подобный взгляд, ей бы захотелось производить такое же впечатление на всех мужчин. Это было совершенно нормально. Но пока она ещё не успела стать искушённой в светской жизни — к счастью, ибо смогла осознать: вот он, этот открытый огонь.       Молодой бурсак осторожно коснулся трепещущей рукой её тонкой руки. Бережно провёл от кисти по запястью — до начала рукава. Эльжбета, полная любопытства, не препятствовала. С тем же ожиданием чего-то нового она прислушивалась к тому, как благоговейно-медленно он погладил её щёку, очертил линию изящного подбородка… Провёл вниз по шее, задержавшись на ключицах. Тронул левую грудь, наполовину скрытую платьем, чуть-чуть сжал её — мягко и одновременно крепко, и юной панне стало тепло от этого прикосновения.       А он, не отнимая руки, посмотрел девушке в глаза с какой-то робкой просьбой. Покраснел. Видно было: он очень стесняется. Знает, что на такое нужно просить позволения, и боится сделать что-нибудь не то. И именно это смущение, отчётливо читавшееся на лице бурсака, не вызывало у панны ощущения неправильности.       Сами жесты, чувствовала она, были не очень пристойными. Такого паны себе не позволяли. Но то, что юноша осознавал необходимость быть учтивым, то, что он — будучи явно не аристократом — инстинктивно признавал право женщины на власть… Это делало его поведение не просто допустимым, а даже каким-то… сакральным.       Но всё-таки то, на что он просил разрешения, было, кажется, позволительным только в браке. До брака — нельзя.       — Не сейчас, — мягко сказала Эльжбета, и он немедленно отпустил её. Взглянул в глаза, будто ожидая приказа, с достоинством, но не теряя священного уважения. И это сочетание ясно сказало: перед Эльжбетой — рыцарь. Уже не восторженный дикарь, а рыцарь, в чьей груди бьётся преданное сердце защитника. Сердце сильного воина, не девичьего раба.       — Как тебя зовут? — спросила она.       — Андрий, — ответил бурсак. У него оказался приятный, чуть глуховатый баритон.       — А меня — Эльжбета.       — Я знаю, — улыбнулся Андрий радостно, как мальчишка.       — Откуда?       — У дворни допытался… Не хотели сперва говорить, смеялись: у меня морда… то есть лицо… всё заляпанное было. Грязью. Это когда я карету-то за колесо хотел остановить…       — И остановил. Ты сильный, — с ноткой уважения произнесла Эльжбета. — Крепко тебя, видно, кучер хлестнул!       — А чего он? — насупился бурсак. — Если ты сидишь, панской колымагой правишь, это ещё не значит, что тебе можно всех встречных и поперечных кнутом хлобыстать! Я ему не бык, чтобы меня вот так по хребтине! Мог бы и окликнуть, с-собака…       — А если бы ты не услышал и тебя лошади задавили?       Андрий усмехнулся с некоторой горделивостью:       — Казака лошадь упряжная не задавит. Только конь татарский — в степи широкой, в бою! А там и смерть красна. Только для этого меня нужно спéшить, да и то не всякому крымчаку это удастся. Уж конём-то я учился владеть, под копьё его зазря не подставлю!       — А саблей — тоже уже учился? — полюбопытствовала Эльжбета, которой храбрый юноша нравился всё больше и больше. Надо будет, подумала она, познакомить его с Еремией, когда тот вернётся из очередного похода. Такие энергичному князю были по нраву. Ох и не люба, должно быть, Андрию его бурсацкая свитка неброского тёмного сукна!       — Чего тут учиться-то? — удивился Андрий. — Главное — из рук не выпускать!       — А если подцепят за крыж или ещё как-нибудь выбьют? Если ты будешь просто рубить, а враг схитрит? В руку, например, уколет? Уметь надо от этого защищаться.       Андрий всерьёз задумался над дельным советом, а Эльжбета решила его слегка смутить:       — Зачем ты пришёл ко мне?       — Ты прекрасна! Я люблю тебя! — выпалил юноша и тут действительно смутился, потупил глаза, торопливо и сбивчиво продолжил, кусая губы, словно боясь не успеть: — Ты не думай, я не бедный. Я в бурсе учусь, потому что так отец сказал. А он богатый, один из самых богатых полковников на Сечи…       — А как его зовут? — поинтересовалась Эльжбета. Для неё самой степень богатства возможного избранника была не так уж и важна: ночной визитёр ей понравился и имел все шансы понравиться и князю Вишневецкому, а тот всегда награждал своих рыцарей за заслуги. Да и реестровые казацкие полки активно формировал, так что дослужиться как минимум до хорунжего Андрий мог довольно быстро… Но отцу, матери и Каролю всё-таки важно было, чтобы их любимая Эльжбета ни в чём не терпела нужды. Ну, а если и это условие соблюдено, — тогда почему бы и нет?       — Атаман Тарас Бульба! — ответил Андрий с таким достоинством, словно сказал: "Король Владислав Четвёртый!"       — Я слышала о нём, — заметила Эльжбета. — Князь Еремия его лично не встречал, но казаки лубенских полков говорили, что это один из самых талантливых и знаменитых атаманов Полтавщины. Крымские татары от него особенно много натерпелись, когда в наши степи заходили.       Андрий гордо вскинул голову, тряхнул длинным чубом. Ему явно было приятно, что об отце его так хорошо говорят.       — А князь Еремия — это не наш заднепровский державец, Ярёма Вишневецкий? — вспомнив мелькнувшее было имя, уточнил он чуть ревниво.       — Да, — кивнула Эльжбета. — Он ещё молод, но тоже успел крымчаков потрепать.       — Он вроде бы не женат? — докапывался Андрий, и на этот раз Эльжбета уловила ревниво-обиженную нотку.       — Нет. Мы с ним дружим. Может быть, он и присватался бы ко мне… но я потому и решила не выходить замуж за него, что хочу остаться с ним именно друзьями. Дружба такого человека, как Еремия Вишневецкий, дорогого стоит.       — Да, — несколько растерянно, но успокоенно отозвался юный бурсак. — Когда мы с Остапом (это мой брат) в прошлом году на каникулы к отцу приходили, он обмолвился, что казаки из полков князя Ярёмы довольны службой. Но нам не советовал после бурсы ехать в Лубны: сказал, что свобода дороже, а князь ещё завещание матери презрел — вере православной изменил.       — В завещании было сказано не притеснять православных монахов, — просветила его Эльжбета. — И князь Еремия не только их не гонит, но и покровительствует им. Не всегда "католик" означает "ненавистник православного". Вот бунтарей князь не любит. А православие на его землях — исповедуй, слова против не скажет. Но, чтобы жениться на католичке, по обычаям Речи Посполитой нужно быть католиком. Это не зазорно: мы христиане — как и вы.       Андрий погрузился в глубокую задумчивость, но вскоре просветлел лицом и кивнул:       — Значит, стану католиком. Да, в самом деле, вы так же чтите Святой Крест.       — А ты бы поступил на службу к Еремии Вишневецкому?       — Почему бы и нет? — отозвался Андрий. — Если он ходит на крымчаков, повоевать под его началом можно будет, наверное, не хуже, чем на Сечи. Дослужусь, может, даже до полковника! Или хотя бы до поручика…       — Пойдёшь к нему в войско — стану твоей женой, — пообещала Эльжбета. — Князь боевых заслуг не забывает, татары нападают каждый год: быстро хорунжим станешь, а там и выше… Ты приходи. Лишнего позволять не буду: до свадьбы грешно. Попробуешь что-то сделать — закричу! Но поговорить мы можем. Друг о друге узнаем побольше.       — Ты обещаешь, что выйдешь за меня? — загорелся будущий княжеский полковник, готовый дать все необходимые клятвы, если ответ будет положительным.       Девушка мгновение-другое смотрела на него, оценивая в последний раз, правильно ли выбрала. Выходить за простого казака и даже за сына богатого казацкого атамана — такое в её кругу могли не очень хорошо расценить. Но стать офицером заднепровского магната Андрий был явно готов. И вот против этого ни один пан уже ничего не смог бы сказать, потому что Вишневецкий действительно умел заставить всех с собой считаться. Кого — громадным состоянием, а кого и оружием.       И она поцеловала свой серебряный наперсный крестик:       — Обещаю. Мы здесь ненадолго, но в Ковно ты можешь меня найти. Любой укажет тебе, где живёт воевода Ян Мазовецкий. А если уехать случится — там опять же будут знать, куда.       …Так Андрий, после окончания бурсы тайно отправившись в Лубны, поступил на службу к Еремии Вишневецкому. Тайно, потому что Ярёма в предыдущем году успел активно поучаствовать в подавлении казацкого восстания Павлюка. Да так, что был теперь для запорожцев по меньшей мере любимым сыном дьявола — тут, конечно, и переход в католичество князю с новой силой припомнили… Но воссоединение с девушкой, обещавшей стать его женой, было для Андрия стократ дороже замученных за дело и не за дело незнакомых казаков. К тому же, как ни крути, в сражениях Вишневецкий участвовать никогда не боялся — наоборот, таких хоть удерживай, чтоб невзначай головы полководческие не сложили. А Эльжбета с семьёй жила сейчас в Дубне — там, куда как раз направлялись пограбить поднявшиеся снова запорожцы.       И, когда он, на днях произведённый в чин хорунжего, участвовал перед свадьбой во втором бою за осаждённый Дубно, заодно решился и вопрос с наследством, про которое Андрий после побега и не знал, как заговорить с отцом. Тарас не простил сыну перехода в чужую веру и чужое войско — но своего юного земляка не упустил в сражении из виду князь Еремия. И спас — так, как единственно можно было спасти.