2. Как за каменной стеной (Разнополая дружба)

      Как десять мальчишек она озоpна, Девчонка — глаза наpаспашку, И слышит всегда от мальчишек она: "Хоpоший ты паpень, Hаташка!"

© Песня "Хороший ты парень, Наташка"

Январь 1633 года. Город Ковно.

      — Кароль, а какой он — князь Вишневецкий? Красивый?       — Да вроде не страшный, — хмыкнул высокий юноша лет девятнадцати, кареглазый, со стриженными "под горшок" тёмно-каштановыми волосами. Он примостился на крышке сундука с одеждой, в то время как его сестра, прелестная четырнадцатилетняя девушка, устроилась на кровати. — Невысокий, ниже меня на голову будет. И худой. Глаза яркие, чёрные, ровно ежевика… у него мать молдаванка была. И взгляд, знаешь… не то чтобы надменный — нет! С друзьями князь учтив и добр. Власть, власть и сила — вот что у него в очах.       Юноша чуть помолчал, задумчиво потеребил ещё тонкий ус.       — Он на московитов сейчас собирается — помогать королю русский престол забрать. Какова Москва, а! То с хлебом-солью зовёт нашего Владислава царствовать, то вдруг на попятную идёт… Князь крепостей ещё не брал, только пару стычек с татарами в Диком Поле имел, вот и хочет силы свои испробовать. Но эти московиты, наверное, упрямые. Вспомнить только историю о том крестьянине, который двадцать лет назад наш отряд в болото завёл, — еле выбрались!       — Ну, князь Еремия, наверное, не позволит завести себя в болото, — предположила Эльжбета, с интересом слушая брата и не пропуская ни единого слова. Как правило, её Каролек редко о ком из шляхты всех мастей и волостей отзывался с уважением. Чаще он не по возрасту мрачновато замечал, что "эти, прости Господи, рыцари спустят всю Речь Посполитую по кабакам — а мы и не поймём, как это успело случиться! И придётся нам воевать островом против моря, которое пожелает нас, ослабленных, захватить!"       "Ты говоришь так, Кароль, словно тебе не девятнадцать, а на добрых лет пятьдесят больше, — укоризненно отвечал отец, почтенный ковенский воевода Ян Мазовецкий. И неизменно прибавлял: — Но в целом ты прав. У Речи Посполитой всегда две проблемы: слишком много разгильдяев и слишком мало тех, у кого от этого разгильдяйства волосы дыбом встают!"       По счастью, князь Еремия Вишневецкий, очевидно, относился ко второй категории.       — Это точно, — подтвердил пан Кароль. — Он говорит: "В поле-то мы с московитами сдюжим, тут Речь Посполитая не хуже прочих. А вот посмотреть надо, каковы русские в укреплении да в обороне крепостей. Так же хороши, как голландцы, или нет? Полководец лишь тогда воистину велик, когда умеет отстоять замок против кратно превосходящих сил врага. А если и покинет крепость, то с оружием, знамёнами и сохранённой честью".       — Ну, голландцы-то считаются первыми в фортификации, ты мне сам говорил, Кароль!       — А вот князь и хочет это проверить, — подвёл итог юноша. Подвинулся на сундуке поудобнее, брякнув саблей по дощатому полу. — Уж не знаю, каковы московиты, а сам Еремия ни за что крепости не сдаст, если придётся оборону держать. Упрям! Я бы с ним в Московию пошёл, да отец не велит. Говорит: "Нечего тебе, Кароль, в тамошних снегах мёрзнуть". Всё равно, мол, у короля из этой затеи с престолом ни черта не выйдет… Ну да не мне об этом судить. Вернётся князь, отпрошусь с ним на татарву. Московская война для него первая, но он ещё себя покажет. В этой раскачается…       — А познакомишь меня с ним, Кароль? Пожалуйста!       — Ох, Элька, шебутная ты! Другие панны смирно сидят и ждут, пока с ними рыцари сами познакомятся, а тебе неймётся. Но если уж ты отцовского Султана сумела оседлать и он тебя не сбросил, даже не укусил…        — А что такого? Зачем меня кусать? — дёрнула хрупкими плечиками Эльжбета. — Я же за гриву его не дёргала, не била, просто на спину взобралась.       — К нему и старые конюхи с опаской подходят, ты это знаешь, — проворчал брат. — То и дело норовит зубами в лоб двинуть, за руку прихватить или копытом приголубить. А ты — раз, и уже верхом! Видать, Султан просто не понял, откуда в малявке столько смелости…       — Я не малявка! — и на этих словах в пана Кароля полетела подушка. Юноша легко поймал её и кинул обратно сестре.       — Так-то оно так — но по сравнению с боевым конём, согласись, не великанша. А в двенадцать лет ещё меньше была, чем сейчас. Ты ж ему до морды едва рукой доставала!       — А я читала, что древние карфагеняне и на слонах ездили, — полушутливо задрала носик панна Мазовецкая. — Уж слон-то покрупнее коня будет, а они не боялись. Да и к тому же мне понравилось сидеть по-нормальному, а не так, как в этом модном "дамском" седле… Ну так что, Кароль, познакомишь меня с князем Еремией?       — Куда ж я денусь, — вздохнул пан Кароль так тяжко, словно его назначили новым государственным казначеем при полностью пустой казне. Но последнее, конечно, было бы не в пример сложнее исправить, чем пригласить Еремию Вишневецкого в гости. Как знать, философски подумал юноша: к сестрёнке уже сватаются, на балах приглашают — может, и замуж выйдет…       От этой мысли стало немножко тоскливо и грустно.

***

      Двадцатилетний князь Заднепровья действительно был красив, хотя и невысокого росту и не очень широк в плечах. Длинные чёрные волосы, чёрные же глаза — и впрямь блестят, ровно две ежевичины. Кожа белая, как раскалённое железо, дышащее огнём. Юной Эльжбете, любящей всё необычное и таинственное, подумалось вдруг, что именно так мог бы выглядеть живший в позапрошлом веке валашский господарь Влад Цепеш, сиречь "Колосажатель". И для тогдашней, и для современной Европы методы господаря были вполне обычными — на кол сажали точно так же что на Руси, что в Оттоманской Порте, что в других странах… Но почему-то в вампиры записан оказался только Цепеш, он же — по фамильному прозвищу — Дракула.       Девушка думала, сказать это князю или нет. Наконец решила сказать. Почему-то Еремия не производил впечатление человека, способного обидеться на сравнение с другим правителем, который отважно защищал своё княжество от турок. Вампир, не вампир — а то, что господарю Владу удавалось держать в страхе войско султана, Европа не забыла даже за два столетия. Проблема территориальных притязаний Османской империи оставалась насущной для всех — в том числе и для Речи Посполитой.       Князь Вишневецкий действительно не обиделся. Наоборот, любопытно взглянув на Эльжбету, с охотой подтвердил: в случае нападения кого бы то ни было на его личное Заднепровье или на всю Речь Посполитую он будет делать с врагами такое, что сам Влад Цепеш на том свете только уважительно покачает головой.       И прибавил:       — Нынче нередко торгуются с противником, ваць-панна. Дают отступного — или, наоборот, сами принимают деньги и преспокойно уходят к себе, довольные, как куры на навозной куче. А враг, купив у нас мирный договор, через год-два нарастит военную мощь и заявится уже с такой силой, что короне придётся опять опустошать казну или возвращать полученное в прошлый раз! Нет, панна Эльжбета… Если только возможно драться — а это возможно всегда — сдаваться нельзя. И под сдачей, как вы поняли, я подразумеваю не только капитуляцию. Дождаться, пока осаждающий тебя враг уйдёт сам, или хотя бы обескровить его максимально до подписания мира — лишь так можно сохранить и честь государства, и просто-напросто его жизнь! А если побеждаешь ты — иди до конца, до конца! Не щади — иначе уже тебя не пощадят за твоё милосердие!       Еремия выдохнул, раздувая тонкие ноздри. Помолчал, закусив губу. Тронул саблю-карабелу с золочёным крыжом, прицепленную к поясу.       — Благородства в политике нет, панна Эльжбета. Прояви милость к побеждённым — они её запомнят. И отблагодарят. Но в девяти случаях из десяти это будет нож в спину. За то, что ты победил. За то, что ты сохранил достоинство, пощадив их. Далеко не все умеют ценить милосердие. Для большинства побеждённых это позор: мол, их сочли уже настолько неопасными, что даже не добили… Они всегда жаждут реванша, ваць-панна. И если ты из любопытства или по недогляду дашь им шанс — жди гостей. Они придут, и их не остановят ни детский плач, ни крики стариков.        Молодой князь опять сделал паузу и докончил негромко:       — Многие назовут меня жестоким за эти слова. Скажут, что я либо бессердечен, либо ещё не знаком с искусством политики: молоко, мол, на губах не обсохло, хорохорится юнец… Но я скажу так: человек, любящий своих ближних, человек, ненавидящий войну, — должен добить врага, чтобы вслед за одной войной не началась другая.       — Ваша правда, княже, — тихо и твёрдо ответила Эльжбета.       И, видно, это отозвалось в сердце Еремии. Он вскинул на неё чёрные, как у матери-молдаванки, пронзительно-огненные очи, на худом лице его изобразилось стремление, душевный порыв, готовый вот-вот сорваться с уст…       Эльжбета поняла. И в то же мгновение ей почему-то стало ясно, что Еремия — не для неё, что он как будто выше, хотя их души родственны. Она ещё не умела подобрать верных слов, но при мысли о князе Вишневецком ей представлялась нерушимая стена — крепость из прочнейшего камня, надёжная защита, к которой когда-то, в неведомом будущем, прибегнет и сама Эльжбета, и все, кого она любит.       И чувство глубокого почтения — почти как перед Богом и больше, чем даже перед самим королём, — заставило её сказать с искренней теплотой:       — Князь Еремия, давайте останемся друзьями. Это будет гораздо лучше — выше и святее, если вы понимаете меня. Я вижу в вас заступника — но не только своего, а всей Речи Посполитой. Я не ровня вам, пан Еремия… Найдётся девушка, великая, стойкая душа, которой будет под силу разделить с вами тяжкий груз — насколько тяжкий, один Господь ведает. Я тоже девушка — слабее, чем она. Я не воин, а просто Эльжбета. Но, пусть это и может прозвучать смешно, — я буду вам преданным другом. И вы не разочаруетесь во мне. Даже в самую трудную годину не разуверитесь, что есть хотя бы одно польское сердце, которое бьётся ради ваших побед и вашей чести. Ради чести Речи Посполитой…       Вишневецкий слушал её, не прерывая. А когда она замолкла, он несколько секунд пристально, упорно вглядывался в её карие очи своими чёрными глазами — и наконец посмотрел на неё будто бы как прежде, но совершенно по-новому. Словно… словно на рыцаря, который — чистый душою, как слеза ребёнка — приносил ему клятву в вечной верности. Этот рыцарь, как и все юные, мог быть ветреным в мелочах — но, когда речь зайдёт о битве за честь сюзерена и всей страны, мальчик покажет себя мужчиной.       И разве странно, что рыцарское сердце скрывается в груди девушки? На вид этого не скажешь. Но ведь недаром у ангелов, подумал князь Еремия, тоже — девичьи лица… И меч-защитник в руке, которая не дрогнет.       Князь низко склонился перед Эльжбетой, почти коснувшись пола чёрными кудрями. А распрямившись, сказал торжественно, словно возводил её на трон:       — Вы правы, панна Эльжбета. Настоящих друзей встретишь редко, хоть многие думают иначе. На меня вы можете положиться. Я горд, что вы считаете меня своим другом, — и не дам вам повода в этом усомниться, пока саблю рука держит.       И взоры, которыми они обменялись, были взоры двух рыцарей, давших друг другу клятву и принявших её.       — Быть может, ваша светлость, когда-нибудь вы спасёте моего жениха в бою, — с улыбкой произнесла Эльжбета. — И сами уже будете женаты…       — И мы с моей княгиней станцуем полонез, краковяк и мазурку на вашей свадьбе, — улыбнулся в ответ молодой воевода. — Я уверен, вы найдёте свою любовь. Настоящих рыцарей сейчас не так уж и много, но они всё же не редкость. Если выйдете замуж за офицера (а так почти наверняка и произойдёт) и если он будет не из моих рыцарей — пусть переводится в Лубны. Обеспечить своих друзей я сумею.       — Я знаю, пане Еремия, — кивнула девушка. — Но думаю, что моего избранника будет интересовать в первую очередь ваша слава, а не то, что в Заднепровской державе можно сладко и привольно жить. За неженку я не выйду. За того, кто возжелает моего приданого, — тоже. И уж точно не стану супругой человека, который решит добиваться меня, звеня тугим кошельком. Я не скакун турецкий, чтобы покупать меня за золото и жемчуг.       — Тем более что и скакуну хочется ласки не меньше, чем человеку, — согласился князь. — Что пользы коню, если его седло, узда и даже подковы горят от каменьев? Если попона вся расшита персидскими шелками, если он пьёт растворённые в вине чёрные жемчужины, как Клеопатра? Без доброты и внимания хозяина он счастлив не будет. Золотая конюшня, золотая клетка, из золота литые чертоги…       Вишневецкий усмехнулся и покачал головой.       — Я люблю своего Серебряного, и он это чует. Вряд ли ему есть хоть малейшее дело, насколько я богат. Нам, высшим творениям Господа, вообще следовало бы кое в чём брать пример с животных… Деньги можно отдать до гроша — на необходимое или на какую-нибудь безделицу. А душа человеческая до последнего вздоха не должна расставаться только с любовью — к Отечеству, к Женщине, к боевым товарищам… И с честью, которую диктует любовь.       И Эльжбета знала, что веру эту князь Еремия пронёс через всю свою жизнь.