3. Старинная легенда (Уют)

Нынче ветрено и волны с перехлёстом. Скоро осень, всё изменится в округе. Смена красок этих трогательней, Постум, чем наряда перемена у подруги.

© И.А. Бродский "Письма римскому другу"

…Но сквозь гроба жгутом цветущим Ветвь тёрна буйно проросла, Сплетя навек — в укор живущим — В могилах спящие тела.

© А.С. Кочетков "Надпись на гробнице Тристана и Изольды"

Ноябрь 1635 года. Город Ковно.

      Было холодно, ветрено, сыро и довольно неуютно — как, впрочем, всегда поздней осенью.       Листья с деревьев и кустов уже почти все облетели, оставаясь лишь кое-где бурыми напоминаниями о прошлой густоте. По утрам над низинами, над реками и озёрами стоял туман. Небо, куда ни глянь, затягивали унылой пеленой облака, приносящие дождь — от мелкой сыплющей мороси до скучного и по-осеннему долгого ливня, так непохожего на стремительные, бешено-ликующие весенние и летние грозы… Редкие погожие дни были пусть и не безрадостны, но спокойны.       В лесах пахло землёй, мокрой хвоей и прелой листвой. Всё живое готовилось к зиме. Медведи отъедались в последние дни перед спячкой, волки на охоте выли особенно заливисто, словно призывая друг друга погулять, пока возможно сделать это не на трескучем морозе. Порой ещё далеко разносился стук ветвистых рогов о деревья и раскатистый рёв оленей: у старых, опытных самцов — низкий и хриплый, у молодых, впервые пробующих силы в жестоких поединках за первенство, — более высокий и чистый. Лесные птицы деловито утепляли гнёзда мхом, лишайником и шерстинками вылинявших животных. И порой путник, подняв голову вверх на хриплые, гортанно-протяжные крики, видел тянущийся на юг запоздалый караван диких гусей…       В доме ковенского воеводы Яна Мазовецкого ужинали.       Сидящих за длинным дубовым столом было пятеро: сам воевода, его жена Эва, сын Кароль, дочь Эльжбета — и друг семьи, двадцатитрёхлетний заднепровский князь Еремия Вишневецкий. После возвращения в прошлом году со Смоленской войны он уверенно и не по-юношески разумно шёл к званию самого богатого человека Речи Посполитой, проявляя прирождённый талант к управлению своими поместьями. Других гостей у воеводы нынче не ждали.       Поскольку обо всех новостях уже было говорено-переговорено, да и ужин подходил к концу, трапезничали молча. Покончив с перловой кашей на говяжьем отваре, обильно сдобренной мясом, сейчас приканчивали рыбный пирог. Судак, послуживший начинкой для пирога, ещё утром плавал в реке — и, на радость хозяевам и гостю, успел нагулять за осень мясо и даже жирок.       Две любимые охотничьи собаки воеводы крутились вокруг лавок и под столом, то и дело будто бы ненароком задевая пушистыми хвостами за ноги людей: выпрашивали подачки. Они уже успели очистись миску от остатков каши (которой, как и остальной еды, к приезду гостя у любых уважающих себя хозяев всегда готовили больше, чем нужно). И теперь, умильно поглядывая на сидящих и даже порой осмеливаясь легко тыкать их мокрыми носами, псы явно надеялись: не перепадёт ли хоть кусочек и от столь вкусно пахнущего пирога?       Корки им и вправду перепали. Панна Эльжбета, не видя причин скупиться, сунула собакам под столом ещё по толстому куску кровяной, тёмной от этого колбасы-кашанки, начинённой помимо свинины и крови гречневой крупой. Псы, в мгновение ока схватив и проглотив угощение, благодарно завиляли хвостами и даже попробовали облизать юной хозяйке руки, но девушка со смехом отмахнулась и отвернулась обратно к столу.       — Ох, балуешь ты их, Эльжбета, — с шутливой укоризной произнёс воевода. Собаки, услышав голос хозяина, побежали к нему. Он ласково потрепал их по чёрно-пегим загривкам, на которых шерсть, и так мохнатая, перед наступлением зимы становилась особенно густа.       — А тебе жалко, что ли, Янек? — притворяясь, будто огорчена мнимой скупостью супруга, проворчала пани Эва. — Они для нас оленей загоняют, на волчью шубку Эльжбете недавно расстарались… — Пани кинула нежный взгляд на дочь, и та тепло улыбнулась в ответ.       Эльжбете в мае пошёл семнадцатый год. Среднего роста, с белой как снег кожей, сделавшей бы честь любой королевне, с чудесными ореховыми глазами и блестящими тёмно-каштановыми волосами, она была истинной красавицей. Уже добрых три года у неё не было отбою от женихов, и не составляло труда догадаться, что в будущем этот лестный для любой девушки поток только возрастёт. К ней сватались богатейшие паны Польши и Литвы, даже один молодой курляндский барон, — Эльжбета не отдала своей руки никому. Многие из них были красивы, храбры, но душевного стремления у панны Мазовецкой не вызвал ни один. Она любила как друга князя Еремию, познакомившись с ним ещё два года назад, — но именно как друга. Она подсознательно чувствовала, что его грядущее величие, его нелёгкая, но яркая и славная судьба спасителя-одиночки — слишком тяжёлая ноша для её плеч. И, догадавшись о чувствах князя по его взгляду, учтиво отказала ещё раньше, чем он успел высказать свою любовь. Вишневецкий её позицию принял.       — Чем бы заняться? — задумался вслух пан Кароль, отставив кубок из-под мёда. Он окинул рассеянным взглядом висевшие на стене в ряд великолепные оленьи и лосиные головы — те предпочли проигнорировать вопрос. — Пан князь, не сыграете на торбане? А мы подпоём…       — Отчего нет? — не отказался Еремия и, кликнув слугу, велел принести инструмент, который всегда возил с собой, когда ездил в гости к Мазовецким. — Какую же вам?       — А давайте казацкую, пане! — предложил воевода. — Ту самую, походную! Она и к погоде подходит, да и время вечернее, точно как в песне.       Вишневецкий улыбнулся, дождался слуги и уселся с торбаном на скамье поудобнее. Взял на струнах четыре размеренных, ритмичных минорных аккорда, задавая темп, — и зазвучал над столовой его низкий баритон, зазвучал торжественно и сурово, в слиянии гимна, марша и думы выводя малоросские слова:

Наливаймо, браття, кришталеві чаші, Щоб шаблі не брали, щоб кулі минали Голівоньки наші!

Щоб шаблі не брали, щоб кулі минали Голівоньки наші!

      На втором куплете вплелись в мелодию более высокий баритон пожилого воеводы, тенор пана Кароля — и меццо-сопрано Эльжбеты, которой очень нравились подобные героические песни:

Бо то наша слава кровію полита, Січена шаблями, рубана мечами, Ще й сльозами вмита.

Січена шаблями, рубана мечами, Ще й сльозами вмита.

      Надрывно взлетал припев. Колыхалось, трепетало пламя факелов. На столе стояли позабытыми кувшины с мёдом и кубки. Пани Эва, задумчиво опершись на руку щекою, смотрела и слушала, как трое рыцарей и девушка пели военную песню.

Наливаймо браття, доки є ще сили, Доки до схід сонця, доки до походу Сурми не сурмили.

Доки до схід сонця, доки до походу Сурми не сурмили.

      Песня затихла. Прозвенели в последний раз струны. Но ещё несколько мгновений каждый чувствовал, как постепенно исчезает напряжение, вызванное грустной музыкой и возвышенно-трагическими словами, и как высыхают готовые пролиться слёзы. Не о казацкой славе думали Мазовецкие и князь Еремия — нет, о славе родного королевства. Много, много и за Речь Посполитую было пролито крови, много отзвучало рыданий — бог весть, сколько горя и величия будет ещё!       Долго молчали.       — Пан Еремия, — позвала Эльжбета отчего-то шёпотом.       Вишневецкий вопросительно взглянул на неё.       — А вы знаете какие-нибудь… истории, легенды… о чём-нибудь вот таком — славном, героическом?       — Знаю, — медленно отозвался Еремия. — Недавно ко мне в артиллерийские войска поступил один офицер-англичанин. И рассказал он мне одну легенду. Она — обо всём, что вы любите, панна Эльжбета, обо всём, что дорого честному и благородному сердцу. О защите Отчизны, о верности своему долгу, о милосердии… И о любви.       — И о смерти за любовь? — догадавшись по его тону, тихо спросила девушка.       — Да, — кивнул молодой князь. — Но вы сами увидите, ваць-панна, что торжествует в этой легенде отнюдь не смерть. Она не то что духовно — физически не смогла победить по-настоящему рыцаря и его любимую. Они умерли — но даже в нашем мире остались живы, и все видели их триумф.       — Как же так? — вспыхнули детским любопытством глаза Эльжбеты, и она невольно подалась вперёд.       — Всё началось давным-давно. Тогда не было в мире союза вернее, чем союз королевств Корнуолл и Лайонесс…