5. Скромный праздник (Свидания)

Я здесь, Инезилья, Я здесь под окном. Объята Севилья И мраком и сном.

Исполнен отвагой, Окутан плащом, С гитарой и шпагой Я здесь под окном.

© А.С. Пушкин "Я здесь, Инезилья"

Май 1636 года. Киев.

      Познакомился Андрий с панной Эльжбетой Мазовецкой в ночь на четвёртое мая.       Ночь эта была вообще примечательной. Сперва молодой бурсак перелез через частокол в сад воеводы и, взгромоздившись по ветвям раскидистого ясеня на крышу, дерзко вторгся по трубе камина в спальню девушки. Ну, как вторгся: полуспрыгнул, полусвалился. В трубе было не так уж грязно, как могло быть (сразу видно, дымоход в покоях воеводиной дочери регулярно прочищали), но Андрий всё равно насбирал по стенкам немного сажи. Сам он, впрочем, через несколько секунд, когда вновь за этот день увидел панну, в смущении был уверен, что перемазался хуже любого чёрта.       Разумеется, Эльжбета сначала испугалась. Шутка ли — вламывается незнакомец посреди ночи! А бурсак и сам не знал, что с ним происходит. Он видел, что девушка напугана, стыдил себя за это, понимал, что должен как-то успокоить её, сказать хоть что-то — но, очарованный её красотой, мог лишь стоять, как тот же старый ясень под окнами. Опустив безвольные руки, по-детски полуоткрыв рот от восхищения, юноша не в силах был произнести ни слова. Если действительно есть на свете ангелы, думал он, сейчас перед ним — одно из этих неземных созданий.       Эльжбета очнулась скорее его — кажется, ещё почти в самом начале встречи, когда молодой бурсак, вылезая из камина, запутался в полах свитки, да ещё и споткнулся о витую каминную решётку. Как не грохнулся ничком — непонятно. Не иначе, на небесах кто-то решил, что достаточно для Андрия Бульбы на эти сутки распластываться носом вниз… Но он сам ответил бы любому: перед панной Эльжбетой Мазовецкой не зазорно было бы и для самого короля Владислава хоть в пояс кланяться, хоть земные поклоны класть, словно у алтаря. Ведь перед ангелом даже монарх — всё равно что семинарист! А с другой стороны — и последний семинарист, одари его ангел полным ласки взором, чувствует себя стократ богаче монарха…       Юная панна, расхрабрившись, забавлялась с незваным гостем, как дитя. Надвинула ему на голову свою серебряную диадему, нацепила на покорные губы янтарные серьги, ещё хранившие мягкое тепло её кожи, накинула на юношеские плечи белую кружевную, шитую золотом шемизетку… Андрий трепетал от каждого мимолётного прикосновения. Девушка старалась действовать бережно и осторожно, чтобы не причинить боли даже застёжками серёг.       Андрий, с трудом понимая собственные чувства, всё же с удивительной ясностью видел наивную заботу панны. Эта игра была осознанно беззлобной, она разительно отличалась от тех бессознательно-жестоких ребяческих забав с вынутыми из гнёзд птенцами или с пойманным невезучим котёнком, которого, словно куклу, увлечённо пеленают во всякие лоскутки, невзирая на отчаянное мяуканье… И поэтому Андрий теперь уже воспринимал Эльжбету как-то двойственно. Как прекрасную девушку, чьи тонкие пальчики касались его лба, губ и груди, — и по-прежнему как ангела, ибо они добры.       "Королева ангелов" — поправлял себя Андрий, и казалось ему, что в сердце его всё ярче сверкает чудесный бриллиант, который только к ногам королевы ангелов и можно сложить.       Он хотел быть с панной — не только духовно, но и физически. Однако, даже проведя в свою очередь рукою по нежной девичьей щеке, даже робко сжав тугую грудь, не смел забывать: Эльжбета, дочь воеводы Мазовецкого, — вовсе не из казачек, которых можно было подстеречь на лугу, когда братья-бурсаки приходили к отцу на каникулы. Казачки, разумеется, отбивались — но шутя, со смехом, ибо ни Андрий, ни Остап отнюдь не были уродливы. Летняя жара, высокая свежая трава, одуряющие ароматами цветы… Много ли ещё надо природе — молодой, полной сил? Один раз живём! Один раз…       И только сейчас, стоя совсем рядом с панной Мазовецкой и боясь, как величайшего кощунства, дать волю рукам, юноша понял, что вечное блаженство тоже на самом деле существует. Настоящее — а не такое, о котором говорили в бурсе, сдабривая поучения щедрыми ударами розог и вынуждая подопечных заниматься ни больше ни меньше как грабежом рынка и чужих садов и огородов, чтобы прокормиться. Теперь Андрий увидел, насколько выше игр с казачками стоит любовь к Эльжбете, — и осознал, что именно за это чувство не жалко отдать жизнь.       И вот то самое двойственное ощущение, что рядом с ним — красавица земная и одновременно существо небесное, как раз и заставило юного бурсака просить взором позволения на дальнейшее. Панна не разрешила, хотя его деликатность ей вроде как понравилась. Панна сказала: "Не сейчас" — и Андрий почтительно притих. Но её слова подали надежду. А после короткого разговора (в котором, как потом думал юноша, он поминутно ляпал что-нибудь не то) выяснилось, что его чувство — взаимно! И девушка даже поцеловала крест, обещая, что дождётся Андрия и выйдет за него замуж.       О, после такого Андрий был готов не только сразу после бурсы поступить на службу к Еремии Вишневецкому и по его примеру перейти в католичество! Прикажи Эльжбета —и будущий хорунжий, поручик, ротмистр и полковник пошёл бы на турецкого султана и, прорубившись через всех его янычар, поверг бы в поединке самого владыку Османской империи, принеся невесте султанский ятаган в качестве трофея!       Но такого девушка не требовала. Они договорились, что будут встречаться, — и с тех пор Андрий на часок-полтора приходил каждую ночь. Это было проявлением безусловно редкой целеустремлённости, отваги и изобретательности: ещё в первую ночь, уже когда юноша уходил, ему порядочно досталось в саду от проснувшегося сторожа и дворни. Но, к счастью обоих, верной союзницей Андрия была татарка Хасиме, служанка панночки. Эта умная женщина ухитрялась с ведома и приказа хозяйки незаметно следить, спит ли сторож, а если не спит — забалтывать его, пока молодой бурсак не преодолеет забор. Условным знаком, который давал Хасиме понять, что можно и уходить, был крик совы (и, надо сказать, он получался у Андрия так правдоподобно, что на несколько секунд в саду опасливо примолкали соловьи).       Но свидание в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое мая должно было стать особым. Двадцать шестого мая — как случайно выяснил Андрий на первой же неделе знакомства — Эльжбете исполнялось семнадцать лет. И во все последующие дни юный бурсак сперва терзался мучительными мыслями, что ему совершенно не на что купить достойный подарок, а потом — боялся, что родовитой, богатой девушке не понравятся его недорогие, хоть и преподнесённые от всего сердца самоделки.       Ещё с момента появления в бурсе был у него с собой маленький мешочек, полный речного жемчуга. Эти жемчужины Андрий в детстве наловил сам: неподалёку от хутора протекала неглубокая речушка. Небезосновательно опасаясь загребущих рук других бурсаков (те, кто грабит съестные лавки, могут ночью и в сапогах или в сумке товарища пошарить), он самую первую ученическую ночь проспал, лёжа ничком и придерживая мешочек под подушкой — а потом зарыл в укромном месте. Почти два года он не знал, какая сила надоумила его взять жемчуг в бурсу. Зачем? Пирожки и бублики покупать? Так Андрий очень плохо представлял себе цены на жемчуг. Слыхал лишь, что морской — очень дорогой. А как с речным? (Порасспрашивать евреев, которые знали всё на свете, что касалось торговли, юноше почему-то в голову не пришло.)       Но речной жемчуг тоже был красивым, перламутрово-блестящим. И Андрий решил сплести из него браслет.       Наиболее крупных жемчужин хватило на полных три ряда. Юноша так и эдак вертел получившееся украшение, рассматривал его придирчивее, чем меняла разглядывает золотые монеты, пробуя их затем на зуб. Наконец более-менее облегчённо вздохнул — хотя сердце ещё робко сжималось, когда он думал, что другие женихи, не чета наглецу вроде него, уж наверное дарили Эльжбете подарки не меньше чем по сто червонных…       Но прийти совсем без подарка Андрию казалось немыслимым. Он очень надеялся, что девушка поймёт и оценит, сколько труда и любви было вложено в плетение этого браслета.       А ещё Андрий вырезал из мягкой, светлой древесины клёна фигурку скачущего коня с развевающимися хвостом и гривой. Как всякий казак, юноша очень любил лошадей — и Эльжбета любила их тоже. Ей нравились рассказы о походах и рыцарских подвигах. А первым, неразлучным товарищем рыцаря во все времена — от седой, полулегендарной старины до нынешнего семнадцатого столетия — был конь, не раз седока спасавший.       …Андрий пробрался через забор, придерживая зубами сквозь холстинку букет из заботливо срезанных — а не сорванных — веток сирени и белой акации (эти растения как раз начинали цвести в конце мая). Под заливистое щёлканье соловьёв Эльжбета открыла ему окно, изумившись и порозовев от смущения и радости при виде цветов. А потом молодой бурсак, чувствуя себя последним нищим, осмеливающимся предлагать что-то в дар самой королеве, протянул девушке свои сокровища — фигурку и браслет.       — Ты сам их сделал? — почему-то шёпотом спросила Эльжбета, и Андрий отчаянно закивал, больше всего на свете желая провалиться сквозь землю.       А потом Эльжбета поцеловала его, и он запунцовел как маков цвет.