7. Путешествие к родне (Маленькие города)

      Каждый день в каждый дом

Есть своя дорога,

По одной к любви придёшь,

По другой — к тревоге.

Все дорожки, все пути

Выбираем сами,

Нам поможет солнца свет

Под небесами.

© Песня "Дорога"

Август 1639 года. Город Дубно.

      — Пора бы вам, дети, и к тётушке съездить, — обмолвился как-то за завтраком старый воевода Ян Мазовецкий, поглядывая на обвенчавшихся чуть больше года назад Эльжбету и Андрия. — Деньки нынче погожие, путь до Жежмаряя покажется не так уж далёк — хотя, конечно, и не столь близок, как от Ковно… А пани Катуся, сами помните, гостей очень любит. Особенно родных.       — У нас, кажется, это войдёт в традицию — ездить к тёте Катусе именно в августе, — облокотив деревянную ложку на край миски со сладкой пшённой, сдобренной орехами кашей, улыбнулась Эльжбета. — Тогда-то, в прошлом году, мы тоже отправились к ней уже в самом конце лета, после свадьбы, когда у Ендрека рука поджила…       Она взглянула на Андрия, и тот, ответив ей светлой улыбкой, рефлекторно потёр левую руку, пробитую запорожской пулей у самой кисти в бою за Дубно. Почему-то было у ранений такое обыкновение: зверски ныть не только к плохой погоде, но и от простого упоминания о них. Но эта рана была почётной: поручик Бульба получил её, заслонив от пули молодого князя Еремию Вишневецкого, который в этом же сражении четверть часа назад спас ему жизнь. Вообще тот день был для юного гусара очень сумбурным. Сперва — погоня за хватившим его саблей по спине казаком, сразу после — засада и глядящее Андрию прямо в грудь дуло отцовского ружья, потом — спасительный выстрел грозного и стремительного волшебника Ярёмы… Затем — схватка: они сам-друг с князем на двадцать-тридцать запорожцев, пока не прорубилась подмога: гусары и драгуны…       И наконец — прощание с Остапом, которому повезло выжить в том бою и вернуться на Сечь, увезя тело отца. Андрий решил, что когда-нибудь всё-таки послушает брата и приедет на хутор к матери, но — не сейчас, а через пару-тройку лет.       Пока же он, перейдя на службу к Еремии и обвенчавшись с прекрасной Эльжбетой, поселился в Лубнах, порой — вот как сейчас — наезжая в Дубно, где жили тесть, тёща и шурин Кароль, полковник гусарии.       Воевода Мазовецкий был очень привязан к своей старшей вдовой сестре. Пани Катажина Сицинская уже давно предпочитала городскому шуму покой и тишину усадьбы в местечке Жежмаряй близ Ковно. А ещё она обожала своих племянников, в число которых ныне входил и Андрий. Бывший казак пришёлся по нраву ворчливой, но доброй старушке — особенно, конечно, когда она услышала от Эльжбеты, как Бульба-младший принёс ей и её родным хлеб в осаждённый город. По мнению пани Катажины (с которой можно было в этом только согласиться), настоящими рыцарями разбрасываться никогда не следует.       Сестра воеводы, как и он сам, никогда не изменяла долгу гостеприимства. Её можно было без сомнений отнести к разряду тех хозяев, по приезде к которым опасаешься не того, что встанешь из-за стола голодным, а скорее того, что и встать-то со скамьи будет от сытости весьма трудновато… Отказываться гостям не хотелось — и не только потому, что это было бы невежливо, но и просто из-за отменного вкуса блюд.       А теперь у Эльжбеты и Андрия была ещё одна причина приехать к пани Сицинской. Двадцать первого июня, под вечер, у них родился сын Еремия (или, по-домашнему, Ерёмка). Назвали мальчика, что нетрудно было угадать, в честь неустрашимого тёзки — без которого не было бы ни женитьбы юного гусарского поручика на Эльжбете, ни, собственно, самого поручика.       Ребёнок появился на свет здоровым и крепким — впрочем, рождаться болезненным ему было и не в кого. Счастливые родители не могли нарадоваться на наследника, пан Кароль Мазовецкий — на племянника ("Горластый! Как пить дать полковником гусарии будет!"), старый воевода с женой — на первого внука. Вынести путешествие по хорошей погоде, пусть и неблизкое, двухмесячный Ерёмка вполне мог. И поэтому, не откладывая вдаль, семейство Бульба запаслось провизией и отправилось в путь — в маленькое, но уютное местечко Жежмаряй.       Эльжбета с сыном и служанкой, крещёной татаркой Хасиме, ехали в изящной, без лишних вычурностей, карете, которую крупной рысью увлекала вперёд пара серых подольских лошадей. Андрий — справа от кареты, ближе к окну супруги, верхом на своём рыжем жеребце по кличке Рыцарь, который был с ним в том приснопамятном дубенском бою. Сытые кони, мотая головами, весело фыркали — и это, по обычаю, было расценено как предвещание доброго пути.       Поездка действительно вышла во всех отношениях благополучной. Даже заяц, выбежавший к дороге из любопытства или по каким-то своим заячьим делам, предпочёл не порскать на другую сторону прямо перед носом у лошадей (что было бы дурной приметой), а прыгнул обратно и притаился в кустах. Волки по ночам хоть и подвывали в отдалении, но напасть на отряд, конечно же, не решались. Эльжбета и Хасиме всё равно побаивались, и тогда гайдуки из стражи сурово шевелили усами и грозно поглядывали в сторону чащи. Андрий на всякий случай проверял, сух ли порох в седельных пистолетах и легко ли выходит из ножен верная гусарская сабля-карабела.       Лихие люди, по правде сказать, тоже вряд ли стали бы пытать сомнительного счастья с кусачей, многочисленной и хорошо организованной добычей… Но мало ли! "На бога надейся, пан Анджей, а сам не плошай, — говаривал князь Еремия Вишневецкий, а уж в уме-то и прозорливости молодого воеводы Андрий после боя под Дубном сам убедился. — Не любит он этого. Не случается, не случается, Господь всё беду отводит… А потом поленишься разок пороху свежего подсыпать или подпругу у коня проверить — и вот тут-то, как выражаются немцы-артиллеристы в моих полках, тебе и капут!"       Немцы были известны как самый практичный и предусмотрительный народ в Европе. Да и сам поручик Андрий Бульба, который до последней встречи с отцом действовал по принципу "бережёный конь первым с копыт и валится", после событий под Дубном резко поумнел. И верил уже в противоположное: бережёного, как говорится, бог бережёт.       Мелькали поля, леса, озёра… Попадались болота — то затянутые сплошь зеленовато-жёлтой ряской, то с зеркально-чистой чёрной водой, будто распахнутые в непроглядную тьму природные оконца. Дожди путешественников не застали — и потому Эльжбета или Хасиме часто поднимали младенца поближе к окну кареты, не забывая, впрочем, крепко держать. Маленький Ерёмка смотрел на пейзаж сосредоточенно, как будто и впрямь уже мог запоминать увиденное. Стучали копыта, колёса порой проваливались в неглубокие рытвины и карету слегка подбрасывало — но мальчик не ударялся в плач и только чуть-чуть хмурил тёмные бровки. "Рыцарь растёт", — улыбаясь, негромко говорила Эльжбета, и старая татарка степенно кивала в ответ.       До звания города местечку Жежмаряй было ещё далеко — слишком уж просторно. Но и деревней или даже несколькими деревнями он называться уже не мог: усадьбы хоть и стояли неблизко друг от друга, но дороги были хорошие, да и в случае войны Жежмаряй мог выставить вполне организованное и неплохо вооружённое ополчение.       Карета и всадники чинной рысью проследовали мимо церкви и ратуши — ратуши, а не здания магистрата, потому что Магдебургского права у местечка пока ещё не было. На незнакомцев любопытно поглядывали, окликали, и кто-нибудь из усачей гайдуков с позволения Андрия задерживался и подробно объяснял зевакам, кто приехал, к кому и зачем. А поскольку пани Сицинская была с соседями — и ближними, и дальними — во вполне дружеских отношениях (да и припомнил кто-то прошлогодний визит Андрия и Эльжбеты), то на приезжих уже смотрели практически как на своих.       Гости остановились у ворот усадьбы пани Катажины. Во дворе заливисто забрехали собаки. Маленький Ерёмка вздрогнул от громкого лая и покрепче прижался к матери, но и тут не заплакал.       — Узнаёшь нас, Януш? — спешившись, спросил Андрий у подошедшего сторожа, и вставшая рядом Эльжбета улыбнулась старику.       — Пани Эльжбета, пан Анджей, как вас не узнать! — почтительно поклонился сторож и распахнул ворота пошире. — У вас наследник?       — Да! Ерёмка! — с гордостью отозвались молодые супруги и, взглянув друг на друга, засмеялись одновременности ответа.       Ребёнок, почувствовав хорошее настроение родителей, заулыбался и попробовал ухватить протянутый к его щёчке палец отца. А из дверей усадьбы уже спешила возбуждённо-счастливая пани Сицинская, догадавшись, кто приехал, но ещё не зная, насколько радостным будет именно этот семейный визит.