Май

I Все мы в детстве рисовали себе красочные картины, воображали, кем станем, когда вырастем. Искусным футболистом, каждый гол которого будет решающим для команды, или известной актрисой, завоёвывать сердца. Кто-то перенимал профессии от родителей, находя в их труде только самое интересное и волшебное. Сколькие из нас представляли себя отважным полицейским? Умелым плотником? Или самым-самым находчивым доктором? Мало у кого цели сбывались. Мы вырастаем из них, словно из детских ботинок, позволяя похоронить свои мечты в уголках памяти. Катя хотела стать инженером. Она никогда не сходила с намеченного пути, отучилась в деревенской школе и поступила в Могилёвский строительный техникум. Но, как и многим другим мечтам, которые мы питали в детстве, этой не суждено было сбыться. Момент вручения дипломов отложили впервые в конце июня сорок первого, затем ещё раз, в начале июля. С большого окна третьего этажа она наблюдала плотный строй красноармейцев, уходящих вдаль. Их серьезные, молодые и причудливо гордые лица. Но и тогда её мысли были заняты лишь своим будущим. Раздумывала, в какой же город её распределят, не придавая значимости событиям вокруг. Когда толпы тех же солдат, раненых, истрепанных и еле живых, проходили по Большой Садовой улице под её окном под сопровождением армии Вермахта, юношеский максимализм затихал. Когда в городе перестало хватать еды, и Катя с её тётей воочию стали наблюдать зверства немецких солдат, когда по улицам, словно обугленные куклы, лежали иссиня-черные, желтоватые и опухшие тела, войну стало невозможно игнорировать, как бы того не хотелось. Сначала это рождало панику и страх, не позволяющие сомкнуть глаз. Вид трупов несколько недель вызывал в ней тошноту и сковывающий ужас. А вскоре наступивший голод и вовсе погасил мысли о будущем. Кучками пленных советских солдат загоняли на территорию завода. Только несколько месяцев назад она проходила там практику. Всё ещё помнила его стены. После проверки документов евреев загнали в гетто, оставив им лишь три улицы. Фашисты возложили на них все хлопоты после июньских бомбардировок своей же авиации. Собирать трубы и свозить их к безымянным могилам не входило в обязанности захватчиков. Повсеместные изнасилования заставляли девушек использовать любые средства, чтобы защититься. Кто-то сбривал волосы, как Катина тётка. Кто-то, выучив пару немецких выражений, ссылался на стыдные болезни. Катя использовала старые тряпки, пряча талию и пытаясь создать подобие горба. Плотно заматывала волосы платком, рисовала сточенным грифелем карандаша синяки под глазами, им же выделяла морщины и чернила губы. Немцы боялись болезней и сторонились старости. Кто-то в городе вовсе уродовал себя физически. Когда продовольственный дефицит дошёл до того, что тёте пришлось обменять свою шубу на три буханки хлеба у одного из солдат, ими было принято решение сбежать. Решение было более инстинктивным, чем продуманным. Тётя надумала уйти в Москву, к Катиной матери. Слова немцев о взятой столице никто не воспринимал всерьёз. Этот план казался Кате самоубийственным. Расстояние, линия фронта, зима. Январь сорок второго был крайне морозным, и оттого девушка решила уйти не столь далеко – в свой родной дом. Деревня Горяны была оккупирована ещё летом сорок первого. Последние полгода, как оказалось, деревню занимали свежие немецкие подразделения. Отношения между местными и солдатами казались сказочными в сравнении с Могилёвом, и Катя ни разу не пожалела о побеге из города. Её дом пустовал, потому требовалось немало времени, чтобы привести хозяйство в порядок, но в этом деле Катя была не одна. Многие здесь уже позабыли ту щуплую девчонку, которой она покинула это место, но по-прежнему тут оставались её друзья. Внезапно, в начале мая, свежие немецкие подразделения отправили на усиление фронта. На их место, по слухам, должны были приехать малочисленные части из-под Курска, чтобы и дальше поддерживать порядок и бороться с растущей партизанской угрозой. Катя считала это своеобразным солдатским отпуском: здесь они могли вдоволь поесть и насладиться красотой советских женщин. И всё же, уже далекие и почти оставленные надежды не покидали. Даже сейчас, копаясь в земле под палящим солнцем, её мысли занимали возможности, которые откроются ей после войны. Она вспоминала каждое здание в Могилёве, которое потребуется отреставрировать, красочно представляла себе весь процесс. Единственной преградой теплым лучам служили берёзовые ветви, игриво постукивающие по крыше. Девушка злилась, когда стебельки неокрепших помидор ломались в её руках. Из дюжины кустиков до посадки дожили только восемь. - Катька, - раздался звонкий голос, девушка обернулась, спешно вытерла запачканные ладони о юбку и подошла к забору. Майское солнце ослепило глаза, заставив прищуриться. - Держи, - Слава протягивал две мятые пачки сигарет через деревянные колышки. Катя поблагодарила и резво забежала в дом. Обычно платой за столь важный для неё табак служило что-нибудь съестное, и на этот раз она решила отдать вяленую рыбу. В деревне сигареты были большой редкостью. Их можно было достать только в двух случаях: своровать, когда немцам привозили припасы, или если местные полицаи выменивали их у своего же начальства, а затем раздавали местным. Слава был мужем её подруги и тоже носил приметную белую повязку на плече. – Эти уж вон... Скоро встречать, – облокотившись на забор, парень указал в сторону холма, за ним слегка уже виднелась поднимающаяся от дороги пыль. – Я только этих в лицо запомнила, – тихо процедила она, выглядывая из-за забора. – Понятное дело, наши-то зелёные. После Польши тут как в санатории. Да пускай уезжают. Я и сам, правда, попривык... Всех знаю, – парень сделал паузу и присмотрелся к поднимающимся столбам пыли в противоположном конце деревни. – Ну, Катюх, надо, так надо. Немец есть немец, раз с этими ужились, так и новые не отличатся. Всё одно, форма одинаковая, шпрехают так же. – Надеюсь, – девушка уставилась вперед и поджала губы. – Спасибо. Ты иди, встречай. Ксюше от меня привет. Катя старалась не думать о новых оккупантах, продолжая заниматься огородом, однако интерес и любопытство брали своё, и она полнилась догадками. Отдалённо она уже слышала звук двигателей. Успев застать немцев в Могилёве, единственным желанием было не встретить тех же людей вновь. Здесь с начала войны люди не боятся выходить из дома, в Горянах нет общей истерии, и никто не переживает за соседство с оккупантами. Катя даже задумывалась перестать рисовать свой грим при выходе из дома. Когда карандаши почти закончились, она начала использовать в качестве своей новой косметики сигаретный пепел. На удивление, он чернил не хуже грифеля. Когда за спиной раздалась неприятная слуху немецкая речь, Катя мигом обернулась, не сразу поняв, что обращаются к ней: - Frau, wie viele Schlafplätze gibt es in Ihrem Haus? Легкая тревога забилась в груди. Сразу заметила, как мужчины хмурятся. Это уже стало привычной реакцией на её вид, но по-прежнему укалывало гордость. Как бы опасно то ни было, девушки всегда хотят выглядеть красиво, и, видя такую реакцию, неосознанно что-то в груди сжимается от обиды. - Я вас не расслышала, - громко сказала она на немецком, стараясь чётче выговаривать каждое слово. Она с опаской разглядывала соро-зеленую форму солдат, любой контакт с ними вызывал бурю эмоций, которая с каждым сказанным словом сковывала её больше и больше, словно испуганную девчонку, застывшую перед зверем. - Сколько спальных мест в этом доме? – повторил немец, склонив голову и медленно занеся карандаш над бумагой. По её телу пробежала мелкая дрожь. Девушка с горечью осознавала, к чему её об этом спросили. Лгать наверняка так же опасно, как иметь честь впускать в свой дом фашистов, но она рискнула: - Два. Три. Три спальни. Родителей, её собственная, а также старшей сестры. Куда ее бы отправили, скажи она «три»? Сомнения одолевали, как и желание признаться, заранее избегая угрозы, но разум строго-настрого приказывал молчать. Прежде чем внести запись в какой-то пошарпанный журнал, немец ещё раз поднял взгляд на Катю и замешкался. - Вы больны? Она нахмурилась, не разбирая речи. Многие в Горянах неплохо знают немецкий язык, но быстро воспринимать чужую речь... Если бы только у неё было больше времени... Когда до девушки дошла суть вопроса, она уже было попыталась ответить, но замялась: решат, что больна – могут прикончить, но если поймут, что здорова...