II

– Я... Девушка замешкалась и не успела закончить, как немец подозвал другого, стоящего поодаль, с чемоданчиком в руках, словно деревенский фельдшер. Катя решила, что это был их доктор. Высокий, худощавый, а лицо серое, даже на солнце будто прозрачное. Если кому-то тут и требовался врач, то лишь ему самому. Фашист, кинув краткий взгляд на девушку, опустил голову. Низко опущенная фуражка не позволяла разглядеть лица, он быстро подошел и схватил Катю за рукав, таща в дом. Она немо раскрыла губы. Грязные от земли руки болтались в немой просьбе о помощи. В одно прикосновение нервы натянулись до мурашек по коже, она не знала, чего ждать, будто оцепенела. Она шла за немцем, быстро, не замечая ничего вокруг. Ком в горле не позволял сказать и слова. Каша в голове смешивала в себе сотни немецких фраз, пытаясь подобрать нужное. Любое прикосновение, будь оно без её согласия, вводило в ступор, но когда это делает немецкий оккупант, всё в разы усиливается. Когда переживания за свою честь резко переходят в переживание за собственную жизнь. Влетев в горницу, её убранство встретило девушку как-то особо, по-новому. Резко она перестала чувствовать себя хозяйкой. Под яркими лучами солнца виднелась паутина на потолке и пыль в воздухе. Немец усадил Катю на ближайший стул, деревянные ножки слабо скрипнули под её весом. Он снял фуражку, отложив её аккуратным движением на стол. Её могли расстрелять прямо сейчас, но Катя думала о том, как же не убрано дома; как ей искренне стыдно за беспорядок, отчего-то она совершенно не придавала значения тому, что человек был незваным гостем, оккупантом и, ко всему прочему, фашистом. Под снятой фуражкой показалась белоснежная копна волос, пробор посередине и уже отросшие пряди. Это была когда-то типичная немецкая стрижка, но уж совсем запущенная. Видимо, эти фашисты и в правду приехали с самого фронта. Солдат мертвой хваткой вцепился в лицо девушки, отчего та дернулась назад, но ладони крепко сжались и не позволили ей отодвинуться. Он повернул её голову сперва вправо, потом влево. – Folgen Sie Ihrer Fingerbewegung. Катя вдумывалась в слова, сжав брови. Зеленые глаза были в пятнадцати сантиметрах от её лица. Сосредоточиться, чтобы перевести его слова не получалось, и оттого взгляд его становился всё более давящим. Было в них что-то хищное, почти звериное. И оно её съест, уничтожит. Она абсолютно никак не может противостоять тому, что сейчас происходит, и это вводило её в отчаяние. – Следите за движением пальца! – громче повторил немец, и Катя сразу же выполнила приказ. Видимо, пытаясь поскорее с этим закончить, он решил более не пытаться разговаривать с ней. Тревога мелкими осколками рассыпалась внутри, почти физически заставив её ощутить, как сжимаются легкие на выдохе. Мужчина резко взял Катю за лоб и подбородок, затем расставил ладони, заставляя приоткрыть рот. Его большой палец оказался у девушки на губах. – Was zum Henker ist das? – «Что это за хрень?» – тихо, почти шёпотом, проговорил немец и отстранился. Катя перевела взгляд и увидела пепел. Пепел с её губ. Немец ещё немного порассматривал следы на своих руках, скривив лицо. Вскоре его светлые брови расслабились. – Для чего это? – спокойно прозвучал вопрос. Сказать, что запачкалась в огороде? Мысли роем закрутились в ее голосе. Было бы это слишком подозрительно? Оккупанты не любят лжи, и ей было достаточно одной на сегодня. Она вздохнула, решив в этот раз не медлить с ответом. – От насилия, – она понимала, что именно хотела сказать, но не знала этого слова на немецком: такому не было принято учить. Это когда-то не было тем, что могло бы понадобиться. – Gegen Schändung – «против осквернения». Немец закивал и улыбнулся, он отошел, всё так же рассматривая подушечки пальцев. – Интересно, – врач задержал на ней свой взгляд, помотал головой, а затем забрал фуражку. Катя почувствовала резкое облегчение, наполняющее и тело, и весь её дом, когда входная дверь за ним захлопнулась. Она услышала, как он крикнул офицеру, ещё стоящему у её забора, что женщина абсолютно здорова. Катя выдохнула и отклонилась спиной назад, прикрыв глаза. Лопатку царапнул торчащий в стене гвоздь, отчего она поморщилась. Частенько, натыкаясь на него, она злилась на отца, что тот не успел как следует забить его в стену, не успел привести дом в порядок. На самом деле, каждый раз обращая внимание на стены дома, она вспоминала его и злилась не на торчащие гвозди, а на то, что папа не успел с ней попрощаться, не успел предупредить её. Он бы нашел, что сказать о войне, у него всегда находились резкие слова по каждому поводу. Отец умер ещё до вторжения фашистов. Катя тогда была в Могилеве. Ничего не зная, она отпраздновала свой двадцать первый день рождения, а по приезде домой ей сообщила о трагедии мать. Сейчас ей уже двадцать два, но сожаления о потерянном времени, которое она могла бы провести с ним, по-прежнему цеплялись болезненными мыслями. Катя улыбнулась, открыла глаза, осматривая всё тот же родной дом: символ памяти о нём. Лучи утреннего солнца заиграли на стенах. Тут же последовали два резких стука в дверь. Не дожидаясь ответа хозяйки, двое мужчин вошли внутрь. Катя на момент застыла. С новой силой в ней возрастало чувство назревающей тревоги, но девушка решила вести себя спокойно. Говорить, только отвечая на вопрос, и не показывать страха, так учила её тётя. Она медленно вытащила сигарету из новой пачки и уставилась на гостей. Выглядят как рядовые солдаты. В полевой форме они чем-то даже напоминают красноармейцев. Не осталось в этих людях их «арийской гордости»: волосы не ухожено торчали, щетина покрывала загорелые лица. У прошлых оккупантов, не видавших фронта, она ни разу не замечала такой неаккуратности во внешнем виде. У того, что повыше, лицо окропляли тонкие полоски белых морщинок, будто бы они были единственным, что не почернело на солнце. Катя подожгла спичку и осторожно закурила, не отрывая глаз от солдат. – Es würde nicht schaden, das Haus zu putzen, – «не помешало бы здесь убраться», – сказал тот, что пониже, и посмотрел на Катю в ожидании незамедлительного ответа. Она разобрала лишь несколько слов, а затем сопоставила их в голове. Можно ли было считать это наглостью от постороннего? Катина тревога смешалась с тягучим раздражением, когда его взгляд отпустил её, и оба немца начали шарить по её комнатам. – Ich nicht verstehe по-немецки – «я не понимаю». Надеясь, что впоследствии особо с ней никто разговаривать не будет, следовало соврать ещё разок. Солдат остановился, поднял голову с закрытыми глазами, и грудь его приподнялась в глубоком вздохе. Её пальцы тряслись, и частое дыхание наверняка выдавало в ней тревогу. Повернувшись к ней, он спросил, приподняв бровь: – Rauchen zu Hause? – «курите в доме?» Он снял головной убор и спокойно уселся справа от Кати. Хоть молодых людей и разделял стол, девушка начинала чувствовать напряжение, витающее в воздухе, которого немцы, по виду, абсолютно не ощущали. Она отвернулась, пытаясь зацепиться взглядом за что угодно, лишь бы не встречаться взглядом. Он же, напротив, пристально уставился в её рыжеватые, выбившиеся из платка волосы, затем усмехнулся и сам закурил, пока его товарищ обхаживал комнаты в поисках лучшего ночлега. Выйдя в горницу, он тут же обратился к товарищу: – Henry, es wird mir gehören, – «Генри, эта будет моей». Спальня её старшей сестры… Немец поднял глаза, в очередной раз пробежался взглядом по залитой светом комнате, стряхнул пепел и потянулся закрыть занавески. Он чуть придвинулся к Кате, отчего она лишь сильнее вжалась в спинку стула. Отвернувшись, он выдохнул едкий дым и сказал второму: – Jens, bring die Lebensmittel mit, bevor sie weggebracht werden, – «Йенс, принеси продукты, пока все не разобрали». Генрих устало глянул на боевого товарища. Его совершенно не устраивала перспектива провести в этой глуши неделю, а то и больше. Тем более в пыльном, неубранном доме. Русские свиньи. Он кинул взгляд на женщину перед ним. Выглядит потрепано, хоть и было очевидно, что ей не больше тридцати. Может, сигареты сделали её лицо таким, или война? Он хотел бы получить жилье получше. Сразу было видно, что в доме не было мужской руки. Её братьев и мужа наверняка призвали. Что-то Генриха заметно смущало при взгляде на эту русскую, и он вдвойне жалел, что они не прикончили её, чтобы освободить дом. Он чувствовал себя неловко от самого присутствия. Ещё и Йенс ушел, оставив их в этой тишине. Похожие чувства он испытывал, когда в тяжелом молчании они с сослуживцами ждали наступления иванов, не догадываясь, чего от них ждать из раза в раз. Осмотр дома явно не станет лишним. Даже их бабы всегда стараются припрятать оружие. Умирать во сне Генрих не собирался. Он медленно вышагивал по дому, хватаясь взглядом за каждый уголок. Опустил взгляд, когда половица под ковром жалобно скрипнула. Он несколько раз проверил это место носком сапога. Приподняв уголок жёсткой разноцветной ткани, перед ним открылся вход в подпол. – Aufmachen, – Генрих поднял винтовку и небрежно указал сначала на девушку, а затем на пол. Переждав, пока она поймет его, он повторил: – Открой! Девушка не отрывала взгляд от оружия и приподняла руки, будто успокаивая его. Пальцы коротко затряслись. Осторожными тихими шагами она приблизилась, затем медленно присела и попыталась подцепить пальцами тяжелую крышку погреба, но та всё выскальзывала из рук. Напряжение начинало нарастать, и Катя всё больше нервничала. Прошлые оккупанты уже помогли деревенским хорошо усвоить правила, так что девушка знала, что было разрешено хранить, а за что следовало наказание. Наконец крышка поддалась и была отставлена к стене. – Komm dorthin! – «Иди туда». Солдат ещё раз указал Кате на вход в подвал, и та с осторожностью начала опускаться по крутой лестнице. Сердце бешено колотилось в груди. Генрих, наклонившись, подметил, что пространство довольно просторное. При желании она могла укрывать там партизан или прятать подпольщиков. Однако признаков этого не находилось. Он задумался, рассматривая всевозможные банки на уже провисающих деревянных полках. Из неосвещенного угла донесся короткий оглушительный женский крик. Генрих ступил на шаг назад, а его винтовка издала самопроизвольный выстрел. Пуля попала в одну из банок, снеся металлическую крышку. Быстро склонившись, он заглянул вниз. Катя стояла с вытаращенными глазами и боялась пошевелиться, немец ещё раз вскользь оглянул подпол. Русые волосы лезли ему в лицо. – Крыса, – коротко произнесла Катя по-немецки. Она боялась сделать и шаг, а её испуг достиг апогея. Девушка нервно сжала кулаки так, что ногти впились в кожу. Ей немедленно требовалось пересилить себя. Катя нервно глотнула сырой воздух и начала быстро подниматься по лестнице, взяв с полки пробитую банку с солёными огурцами. Под чутким взглядом девушка поставила её на стол, облокотилась на деревянную поверхность и нервно, едва слышно, истерически усмехнулась. Она успела заметить, как немец испугался её крика, и выражение его безэмоционального лица на мгновенье исказилось в ужасе. – Стрелок Ворошиловский, – она тихонько засмеялась и посмотрела на солдата, прикрывая губы. Её шёпот был едва различим. – Прикрепи эту крышку себе на грудь вместо значка. Катя была уверена, что немец не разберёт и слова, но Генрих задрал голову и сморщил брови. – Du vergisst, mit wem du sprichst, kleine Sau! – «Ты забываешь, с кем говоришь, мелкая свинья!» Лёгкая улыбка на её лице вмиг пропала. Катя округлила глаза и замолкла. – Was ist passiert? Warum hast du geschossen? – в дом забежал второй солдат. Он быстро скинул провизию и спросил: «Что произошло? Почему ты стрелял?» – Habe eine Ratte erschossen. – «Застрелил крысу». Генрих отвёл взгляд в сторону и закинул винтовку на плечо. Он открыл дверь в спальню Кати и, немного оглядевшись, сказал: – Ich werde hier sein – «я буду здесь». Катя хотела было возразить и раскрыла губы в немом порыве. Она погладила себя по руке и застыла. Они всё равно получат всё, что захотят. Девушка вздохнула и уселась обратно за стол. Если он собирается занять её комнату, нужно будет обязательно вытащить оттуда все свои вещи. Лучше будет сделать это, когда их не будет в доме. Она пыталась успокоить себя мыслью, что многие в деревне квартировали у себя немцев, и это не самое худшее, что могло случиться, но легче от этого ей не становилось. – Принёс еду, вечером ужин, – криво сказал Йенс по-русски. Из-за сильного акцента Катя едва разобрала его слова. Йенс поправил темные волосы и достал из кармана три пачки немецких «Oberst». Положил сигареты на стол и, повернувшись к Кате, сказал: – Это для тебя. – Danke.