XIX

Генрих раскрыл глаза. В ушах стоял дикий звон, голова словно раскалывалась по частям. С тяжелым вздохом он чуть опустил голову влево и увидел колесо от авто и сдавленную под ним низкорослую траву. Спина промокла от земной влаги. Пасмурное небо покрылось серыми облаками. На шее он почувствовал слабое щекотание, словно от насекомого. Генрих попытался поднять руку, чтобы смахнуть навязчивую букашку, но незамедлительно во всем теле отдалась дикая боль, ранее будто заснувшая, дожидающаяся, когда он шевельнется. Генри поморщился, из горла вот-вот хотел вырваться больной стон, но во рту было так сухо, что вместо этого лишь вырвался протяжный хрип, переходящий в болезненный кашель. Сколько он так пролежал? Генри понял, что боль становится тише, когда он не шевелится, лишь руки его имели свободу в своих движениях, не причиняя неудобств. Он осторожно прощупал китель, едва надавливая, пытался найти источник боли. Будто отовсюду… Небо было прекрасным, как никогда до этого. Серые тучи, скрывающие яркий свет, плыли по небосводу так быстро, что само время изменяло свой ход. Похлопал по карманам брюк. Ему так сильно ему хотелось закурить... Он был готов к смерти еще в феврале. Ни разу в нём не промелькнула мысль сопротивляться ей: встать или хотя бы кричать, зовя на помощь. Родители мерзли в земле, а у брата всё было прекрасно: семья, дети. Он был не нужен там. У себя дома. Казалось, вернись он в родные края, нарушится некий незримый баланс. Мир и война не могут быть так близко друг к другу. И люди, не лицезреющие того, что видел он, не должны подмечать его больные глаза и прогнивший разум. Пора. Время всему появиться и исчезнуть. Сигарет не было. Сволочи. Генрих улыбнулся. Партизаны лишили его даже последней радости. Он был готов уже вот-вот потерять сознание, но снова очнулся. Пошел тихий, густой дождь, капли спадали ему на глаза, грудь, босые ноги. Он почувствовал шевеление у себя на груди, к которой уже прилипла окровавленная рубаха. Попытался поднять голову. На китель плавно и быстро что-то заползало. Мужчина в секунду приподнялся, сбросив с себя змею. Боль снова отдалась колкими и острыми отголосками по всему телу, пока окончательно не собралась в районе его ранений. Он аккуратно поднял рубаху, взглянув на тело. Куча мелких рваных ран. Такие бывали только от самодельных гранат. Грёбанные бандиты... Казалось, на этой поганой земле их невозможно истребить. Уничтожаешь одного, и на его место встают двое других. Он ничего не помнил. Ни единого момента о том, как всё случилось, лишь сам громкий звук разрыва. Может, уснул в дороге. Генри опустил одежду и вздохнул. Из внутреннего кармана местами порванного кителя выпал единственный трофей, который он унес с собой из Горянов. На тот самый случай, если не сможет вернуться. Чтобы запомнить. Заставить себя запомнить хоть что-то хорошее на этой чёртовой земле. Он покрутил его в руках, пока жгучая боль одолевала торс. Время потеряло всякие рамки, и Генри даже не мог понять, сколько отсутствовал? Сколько дней провёл в городе? Наверняка никто ещё даже не заметил его отсутствия. Только Йенс. Он бы точно вспомнил своего товарища благим матом. Нужно было попрощаться с ним. Ридель закашлялся. Легкие казались ему сдавленными. Он ещё раз взглянул на белый пояс с красной вышивкой в своей руке и опустил затылок к земле. Интересно, Катя радуется его отъезду? Хлопот наверняка стало меньше. Что она всё это время делала? По обыкновению затаивалась в спальне или бегала к подругам? Как они уживаются без него? Учитывая брюзгливый характер Йенса, ей точно приходится нелегко. Наверное, её дом – единственное место, где Генри был бы кстати. Кто-то там должен был разбавлять серые будни своей болтовнёй. Наверняка Катя хотя бы однажды ощущала, что скучает. Хотя бы раз. Вот, вероятно, где он нужен был. Если не в своём родном доме, то там. Генри вдруг осенило, и он задумался о партизанах. Если они были так близко… Если их поймали тут, то Горяны могли попросту сжечь. Он представил сплошные черные обломки на месте уже привычного ему дома, ту тишину, которая могла заполнить это место. С невероятным усилием Генри поднялся на ноги и уцепился в непригодный автомобиль, опираясь на него. За ним он заметил двух солдат, тех, что ехали с ним. Они лежали на раскисшей черной земле в более приличных позах, чем обычно лежат трупы. Осколочных ранений видно не было, только у одного зияла темная дырка во лбу. Оба были раздеты до трусов. Бандиты всё вытащили. Всё, что могли забрать. У Генриха самого не хватало сапог и знаков отличия. Но форма его была повреждена настолько, что вряд ли кому-то могла понадобиться. У второго солдата Генрих не заметил особых повреждений и надеялся, что тот жив. Он тихонько, осторожно перешагивая, подошел к нему, согнувшись. Присмотрелся ближе, но ничего не заметил. Не нашупав пульс, он повернул его лицо влево и резко отшатнулся назад. По телу разнеслась жгучая боль. Из огромной дыры в затылке вытекла непонятного рода жидкость, вся в земле. Кровь. Какая-то тягучая, будто органы взболтали. Под ней же лежали несколько кусочков раздробленного черепа. Генри отдышался и прикрыл глаза ладонью. Видимо, ему выстрелили в рот. Уроды. Не хотели запачкать форму. Генрих помотал головой и посмотрел, нет ли ещё змей рядом, всё-таки он был босым, а раз его не убили партизаны, глупо будет помереть от пресмыкающегося. По спине прошли мурашки, когда Генри понял, что кроме полуживого него тут никого нет. Он не смог сориентироваться по солнцу, закрытому тучами, поэтому вышел на дорогу, пытаясь среди обломков авто рассмотреть, где заканчивались следы от шин. Тяжело вздохнув, он двинулся вперёд. Казалось, это будет проще. Просто дойти до деревни. Но уже через несколько минут каждый шаг давался с большим усилием. Генри сначала думал идти по лесу, не сильно глубоко, но так, чтобы не было видно с дороги. Ведь не ясно, как далеко ушли бандиты. После пары шагов солдат принял решение, что будет действовать на удачу, потому как дорога по лесным зарослям точно добьет его. Время шло так же неразборчиво. Казалось, словно прошло несколько дней, и в то же время он будто раскрыл глаза мгновенье назад. Весь путь стирался из памяти. Всякий шаг забывался, как только был сделан следующий. Открытые раны мутили сознание. Есть и пить не хотелось, хоть от голода и тошнило. Голова кружилась, но Генрих будто почувствовал прилив сил, завидев знакомую местность. Старые следы от колес по широкой тропе. Вся покрыта рыхлой грязью и мелкими лужицами. Пальцы ног скользили по черной земле, стараясь удержать тело. Этот же путь он проделал, заезжая в Горяны впервые. Этот же путь был пройден, покидая эту чертову деревушку. Он столько раз уходил в патрули... Пытаясь отвлечься от пути, Генри посчитал, что проходил это место в тринадцатый раз, но, как говорят русские, Бог не любит это число. Свежий поток сил не заглушал боли, а только раззадоривал её. Голова уже так путалась, что Генри шатался и не мог идти ровно, фокусируясь то на своих мыслях, то на физическом состоянии. Он легонько коснулся внутреннего кармана кителя, сжал его содержимое слабыми пальцами, устало вздохнул и поморщился. Он отступил от дороги, уже рассекая негустой лесок, не в состоянии идти в нужном направлении. Ноги изранены, но он не чувствовал этой боли – она где-то далеко, в глубине сознания. Шаги давались легче, чем раньше, уже по инерции. Деревья шептали что-то на ветру, а их ветви грубо касались плеч. Генрих вдыхал свежий воздух, который терзал при каждом вдохе пересохшее горло. Мысли путались, и он не мог сосредоточиться ни на чём конкретном. Всё вокруг казалось таким далёким и нереальным. Изменённое сознание рисовало местность вовсе загадочной. Время замедляло ход. Деревья, окутанные мелким туманом, казались нарисованными. Их ветви тянулись к небу в немой мольбе о солнечном свете. В воздухе витал запах прелой листвы и сырости, а звуки капель, падающих с листьев, сливались в тихую мелодию. В таком месте хочется остановиться и прислушаться к звукам леса. Насладиться красотой. Но остановка равна смерти. Генрих набрал воздуха в легкие и почувствовал, как под одеждой что-то шевельнулось. Подняв её, он увидел, как осколок, прилипший к рубахе, царапал его кожу. Какая-то полуржавая мелкая железка. Не умер от гранаты, не умер от змеи, остаётся не умереть от заражения. Генри сделал следующий шаг и тут же запнулся о корень берёзы. Боль от падения пронзила каждую клетку тела, словно тысячи острых игл. Он сжал зубы. Она не давала дышать, лишала последних сил. Похожа на бурю, которая сметает всё на своём пути. Разрушает сознание, оставляя после себя лишь хаос. Это невозможно забыть, она теперь навсегда остаётся в нём. Такого ему еще не приходилось испытывать. Никогда ранее. Он проклял всё на свете, пока оцепенело лежал, не шевелясь, чтобы не почувствовать это снова. Проклял Горяны, мать с отцом, Катю, Могилёв, лейтенанта, себя, Союз и сам Рейх с Гитлером. Превозмогая себя, он оттолкнулся от земли руками и медленно поднялся. Этот путь для него был бесконечным, но каждый следующий шаг придавал сил. И когда Генрих наконец вышел из леса, он вдруг понял, что победил. Победил самого себя. Он слабо ухмыльнулся. Будь у него больше сил, он бы поднял руки к небу и победоносно закричал. Вот, уже виднелся тот самый дом. И какие-то размытые движения у забора. Наверное, Йенс. Генри продолжал коротко улыбаться, завидев, как друг уже бежит к нему навстречу. Силы окончательно закончились. Само сознание будто передало товарищу все полномочия распоряжаться его телом, всю ответственность за него. Как только Йенс подбежал, то схватил Генриха со здоровой стороны, чтобы не навредить, и аккуратно вёл вперед. Ему уже было неважно куда, он полностью отдался на волю судьбы, но увидел, как к нему подбежала и Катя. Она оцепенела, рассматривая его, пока Генри попытался что-то вымолвить, но от его речи остался лишь несуразный шепот. Он терял сознание, чувствуя, как вторая пара рук подхватывает его.