XVIII

Жителей снова собрали в центре деревни, уже не подобным жёстким образом, но всё же те, кто не намеревался идти, охватывали. Катя уже так морально вымотана, что этот сбор вызвал у неё лишь лёгкое волнение. Никаких внутренних истерик и беспокойств. Девушка решила принять всё, что ей будет суждено. Вот они так же стоят в несуразной шеренге. Всё то же самое, никаких сил на переживания не осталось. Но когда она увидела Ксюшу с точно таким же выражением лица, как у неё самой, то внутри всё всколыхнулось. Стыд покрыл её липкой пеленой с ног до головы, не давая выкарабкаться, оставляя тело напоказ. – Schnell! Schnell! – «Быстрее! Быстрее!» Катя старалась быть как можно более незаметной, но подруга будто намеренно шла именно к ней. Ксюша встала рядом. Теплая рука схватила её ладонь. Лицо подруги ничуть не изменилось. Опущенный и пустой взгляд заставлял Катю пылать от гнева внутри себя. И ничего вокруг так не волновало, как эта белокурая и кудрявая девица возле неё. Её бессильные глаза, тяжёлые веки и маленькие ручки. Лишь бы ей ничего не сделали... Когда все выстроились, вышел лейтенант с молодым адъютантом и их доктор. Все были расслабленны, и оружие никто не доставал. От солнца девушке слепило глаза, она хмурилась и пыталась вглядеться в лица солдат. Йенс со своим новым товарищем оставались дома, им даже не было дела до происходящего. Катя понимала, что у неё нет ни единой защиты. Вот, наверное, почему многие здесь всё ещё верили в Бога. Катя сглотнула, её платок унесло порывом ветра, но девушка не осмелилась идти за ним. Рыжие волосы тут же распустились и колыхались от резких и жарких порывов ветра. – Keine Sorge, sie werden niemanden töten, wenn Sie sich nicht wehren, – «Не волнуйтесь, никого не убьют, если не будете сопротивляться», – прокричал доктор. Он снял фуражку и подошёл к Кате. Сердце девушки забилось сильнее, она горделиво подняла голову и не отводила взгляда от немца. Но он лишь приказал ей повторить его слова на русском, и Катя тут же это сделала: – Не волнуйтесь, они никого не убьют, если вы не будете сопротивляться! Катя прокричала так сильно, как смогла, но голос её заглушился в общих перешептываниях. Она всматривалась в лицо доктора, ожидая оценки её проделанной работы. А ведь он сам говорил, что учит русский. Люди поутихли, детей от матерей уже не отрывали. Доктор начал подходить к каждому с самого начала шеренги. Катя замечала, что он пропускает пожилых и детей, рассматривая лишь молодых, конечно же, в основном девушек. Мужчин в деревне почти не осталось. Он трогал их руки и что-то пробовал спрашивать. Катя не могла понять, что происходит и по какому принципу выводят из строя. И где ей лучше быть? Выйти или остаться? Вот доктор уже подошёл к Ксюше. С нахмуренной от солнца гримасой он кинул свой взгляд на подругу, сморщился и перевёл взгляд на Катю. Даже не рассматривая её, как остальных, он спросил по-немецки: – У тебя есть навыки? – Я окончила строительное училище. Хотелось выплюнуть ему в лицо эти слова. Никакого училища она не окончила. Немецкие войска, вошедшие в город, не позволили ей этого, оставляя ей звание вечной студентки. – Выйди. Катя сначала опустила взгляд. Она не хотела отрывать руку от Ксюши. По всему телу девушки пронеслись мурашки, когда она взглянула на лицо подруги. Оно было точь-в-точь тем, как когда Слава так же проходил эти два шага вперёд. Те два шага, что лишили его жизни, а Ксюшу покоя. Доктор прервал их долгие переглядывания, схватив Катю за плечо и вытолкнув из строя. – Dies war der letzte. Wir sind fertig, – «Эта последняя. Мы закончили», – крикнул немец лейтенанту, тот слабо кивнул. Что они закончили? Глаза Кати метались от Ксюши до земли, от земли до довольного лейтенанта, от него до доктора. Девушка стала глубоко и часто дышать. Погибать было так страшно... Столько всего ещё не сделано, столько не испробовано. А смог бы Генрих защитить её, будь он здесь? Захотел бы вообще это сделать? Шум людских голосов вдруг затих, остался лишь фоновый гул. Она вслушивалась в шелест деревьев и кустарников, рассматривая всё вокруг. Четыре берёзы тихо покачивались, их листья развевались, словно волосы девушки, трепеща от порывов ветра. Катя ещё никогда не ощущала такого приятного ветра. Редкие белые и жёлтые цветочки, что росли на непротоптанных людьми местах, наверняка скрывали в своих маленьких листочках другую жизнь. Мирную, тихую, такую, где каждая букашка могла спрятаться себе и переждать что угодно. Неужели мир всё это время был у неё прямо под ногами? Девушка поняла, что только ожидая смерти, она стала замечать не только то, что хранила в себе, но и то, что происходило вокруг. Катя потёрла лицо руками и подняла глаза к небу. Такое изумительно голубое, с тяжёлыми облаками. Они бежали себе вперёд, такие недоступные и восхитительные. Бесстрашно разрезали синеву, их не волновала война, смерти и тревоги людей. Почему раньше её так не привлекала красота места, где она живёт? Каждый изгиб коры на деревьях, каждый листок, каждая травинка – всё было прекрасно. Действительно, так нужные ей мир и свобода были у неё под ногами, над её головой, слева и справа, просто это нужно было заметить раньше. – Übersetzen! Kannst du nicht hören? – врач кричал почти прямо девушке в лицо, отчего та очнулась от своих размышлений, он попросил её перевести. – А? Повторите, пожалуйста. – Скажи, что те, кто вышел вперёд, должны пройти в комендатуру и записать свои имена, дома, а потом сдать паспорта, если имеются. Вы едете в Германию. Мы сочли вас достойными трудиться во благо Рейха. Германия. Катя хотела поехать туда по обмену три года назад. А сейчас что? Снова опустошающее чувство полного бессилия, ни единой возможности сопротивляться. Она тут же перевела, чуть коряво, на русский. Люди снова начали переглядываться и шептаться. Солдат начал аккуратно подталкивать девушку в сторону комендатуры. Катя безвольной фигурой пошагала вперёд. Она обсмотрела всех, кто шёл перед ней. Ксюша подбежала к доктору и что-то ему прошептала, но девушку это уже не волновало. Почему же жизнь её стремительно катится в бездну? Что такого она совершила? Почему всё так ужасно? Сначала она не смогла завершить обучение, а жизнь в оккупированном Могилёве стала настоящим испытанием. Она обменяла все ценности своей семьи, с таким трудом накопленные, на крошки простого питания. Затем одни немцы сменили других, и Йенс с Генри заняли её дом. Но даже тогда жизнь казалась сносной. А сейчас... Один нацист сменяет другого, и на смену Генри приходит новый, с которым, похоже, будет ещё сложнее. Хотя он уже не её проблема. Ей предстоит ехать в Германию, чтобы… работать на фашистов? Почему же всё становится только хуже? Дима твердил ей у болота, что наши войска одерживают победы, но Катя не могла этого увидеть. Её существование становилось всё труднее и мрачнее, и вот до чего всё дошло. Здесь был её дом, её улицы, её речка и огород, в который она вложила столько труда и любви. Если в деревне кто-то и смотрел на неё косо, то в Германии ей предстоит столкнуться с презрением в каждом взгляде. Никто не заговорит с ней на родном языке. Все вокруг, словно эти солдаты, будут смотреть свысока, и чувство бессилия станет её постоянным спутником. Да, люди в деревне были ей чужды, но у неё были и друзья. Это всё же её люди, её народ, её соотечественники. Она любила их, любила свой дом, природу, свою жизнь здесь, какой бы она ни была. Даже когда приходилось прислуживать немцам, Катя всё равно ощущала себя человеком – родным, своим, необходимым. Чувства смешались в мягкий неосязаемый ком, ноги подкашивались, девушка слышала лишь монолог в своей голове, отвергая иные звуки, но солдат перестал её толкать. От этого девушка развернулась в его сторону и глянула на немца. Тот смотрел на доктора, стоящего подле Аксиньи. – Stand! Du gehst nicht. Geh schnell zu dir nach Hause! – «Стоять! Ты не идешь. Иди живо домой!» Катя сначала не поняла его. Не сам язык, а смысл его фразы. Почему она не идет? Её расстреляют, если не возьмут? Ксюша переглянулась с доктором, и тот, взяв её за локоть, повёл вглубь деревни. Катя метнулась к подруге, когда убедилась, что ей разрешено идти. На безопасном расстоянии начала говорить так, чтобы Ксюша смогла услышать: – Что происходит? – Катя хотела взять её за руку, но не могла, пока немец вёл её за собой. Он смотрел на Катю, пока та пробежками догоняла их, чтобы поговорить с подругой, но не запрещал, только лишь кидал недовольный взгляд. Ксюша же вовсе смотрела лишь вперёд, ничего не замечая. – Ксюша! Объясни! Что ты сделала? – Катя почти переходила на крик. Аксинья резко остановилась, отчего немец возмутился, глядя на неё. Она посмотрела на Катю и коротко сказала, пока доктор снова с силой начал вести её вперёд: – Ты пыталась его спасти, спасибо. Я люблю тебя, – Ксюша говорила тихо и запиналась по пути, пока Катя с бешеным взглядом шла за ней вдогонку. – Очень люблю. Катя, ещё немного проследовав за ними, присела на корточки и закрыла рот руками. По щекам ручьём в миг ринулись слёзы. Хотелось кричать, но из горла слышались лишь тяжёлые хрипы. Хотелось остановить подругу, спрятать, не отдавать никому и никогда. В сердце росло желание умереть здесь и сейчас, без мучений, чтобы не видеть этого. Катя провожала их глазами, и с каждым мгновением боль усиливалась, разрывая её изнутри. К девушке резко подбежала Даша, она подхватила её и повела в сторону своего дома, попутно успокаивая. Мутная пелена на глазах закрывала собой всё. Не только наяву, но и в мыслях. Уже зайдя в дом, Катя просто опустилась на пол и разрыдалась, пока Даша успокаивающе гладила её по голове. Жизнь постепенно лишала её всего. Это ли лучше смерти? Через час на нескольких машинах собранные тридцать человек с деревни отправили, как узнал Дима, в Могилёв, оттуда на поезде их отправят в Германию. С ними была и Ксюша. В истерике Катя рвалась наружу, и Диме пришлось силой держать девушку дома, усадив на стуле. Сам уезд людей длился от силы две-три минуты, но для Кати это ощущалось как долгие часы. Утихла она только к полудню. Даша всеми способами силилась вразумить подругу, что ей нужно собраться и пойти домой, готовить для немцев на ужин, но Катя не могла приневолить себя. Дима уже начал повышать голос. Катя от этого еще больше бесилась, она поднялась и одним движением отбросила стул, на котором сидела, в стену. Но тут же притихла и извинилась, поднимая его. Катя полуживая шла домой огородами, не желая видеть людей, а мысли её только и крутились вокруг одного вопроса: кто более был достоин остаться тут? Она или Ксюша? У обоих ничего не осталось: не было ни детей, ни мужей. Но ведь у Аксиньи осталась мать. Как вообще можно оценивать, чья жизнь важнее, до чего она опустилась? Чувства снова отключились. Никакой грусти или сожаления. Только порция стыда за свой очередной эгоизм. Ведь Кате не было больно и печально. Всего за несколько часов она смогла принять, что в её жизни больше не будет столь дорогого ей человека. Дойдя до конца деревни, к дому, она увидела Йенса с Карлом, курящих у забора. Они стояли на том же излюбленном месте, где когда-то был и он. Девушка зашла в ограду, и Йенс размеренно спросил: – Тебя не забрали? Почему? Вопрос прозвучал словно издёвка, но Катя понимала, что Йенс вряд ли желал бы ей этого. – Не знаю. Вопрос солдата всё же снова вселил в неё остатки тлеющего гнева. В это время Карл повернулся в сторону леса у реки за домом, поправляя свои очки. – Йенс, – он ткнул товарища в плечо и указал куда-то. Катя тоже пригляделась, нахмурив брови, но не смогла ничего разглядеть. Напряжение нарастало с каждой секундой по мере того, как мужчины вглядывались в лес, пока Катя снова и снова метала взгляд от одного немца к другому. И вот Йенс тихо что-то пробубнил себе под нос, мигом кинул сигарету на землю и с легкостью перепрыгнул забор всего за мгновенье. – Йенс! Не беги, как идиот. Возьми винтовку, – Карл уже доставал пистолет. Она ничего не смогла разглядеть, кроме пятна вдалеке. Это был человек. Наши пришли? Уже? Чёрт, кажется… не та форма. В голове Кати молнией пронеслась картина воспоминаний. Вот она купается в реке и смотрит на деревья у берега, видит фигуру, но не может разглядеть, а мгновение спустя понимает, кто это. – Стой! – бросил он Карл, но девушка не услышала. Все мысли испарились, в голове не осталось ничего, только стремление к одному лишь действию. Катя выбежала за калитку под недоумённым взглядом немца и понеслась вслед за Йенсом. Быстро. Как никогда раньше. Как если бы от этого зависела ее собственная жизнь. Юбка мешалась, и она одной рукой приподняла её, стараясь двигаться быстрее. С каждой секундой она уверялась в правильности своих мыслей. Генрих.