XXI

Катя терпеливо ждала, пока врач закончит операцию. Сидела на лавке у печи, спиной к стене, будто приросла к ней. Весь день она не ела, не пила, а только ждала, прислушиваясь к каждому шороху из закрытой комнаты. Глаза слипались, но каждый глухой стук инструмента и даже шепот заставляли вздрагивать, как от удара. Наконец дверь скрипнула. Врач вышел в горницу, вытирая руки от крови, пока второй солдат собирал инструменты. Светлые волосы доктора несуразно липли ко лбу, покрытому мелкими каплями пота. Пустые глаза потускнели, а морщины стали ещё более глубокими. Он не посмотрел на неё, просто опустился на стул, будто ноги больше не держали. Катя следила за ним краем глаза, но чаще взгляд падал в комнату, где лежал Генрих. Волнение одержало верх, и она решила спросить: – Он жив? – спросила она, не поднимая головы. Голос вышел тише, чем хотелось. – Жив, – хриплый голос прозвучал почти шёпотом. Она сжала пальцы на коленях. – И… надолго? – Без сульфаниламида – нет. Две недели, если повезёт. Месяц — если Бог захочет, – доктор с брезгливостью бросил на пол окровавленную тряпку и сжал пальцы на коленях, – У тебя есть алкоголь? Катя на мгновение застыла. Явно не ради раны. Хотел просто выпить. Мешкать – означало бы ещё дольше задержать его здесь, а ей так хотелось скорее выпроводить всех, чтобы Генриха оставили с ней хотя бы на мгновенье... Она сжала губы и шагнула к подполу. – Да, сейчас принесу. Девушка быстро откинула половик и отставила крышку подпола в сторону. Так быстро спустилась вниз по крутой лестнице, колко подметив про себя, что именно благодаря Генри может не беспокоиться о прочности досок под ногами. Эта мысль мелькнула и тут же исчезла, оставив лишь лёгкое ощущение горечи. Пальцы еле отыскали стеклянную бутыль, всю покрытую пылью, налипшей на мокроватую от влажности чёрную паутину. Настойка из липы – скромная благодарность за жизнь человека. Она выскользнула наружу. С легким бульканьем открыла крышку и молча наполнила граненый стакан. – Держите. – Обер-арцт, – буркнул он, не глядя, – Обращайся ко мне по званию, – опрокинул стопку одним движением. Без гримасы, без паузы. Будто давно перестал чувствовать вкус. Он окликнул своего ассистента. Тот выглянул, застёгивая ремень чемоданчика. – Сходи за носилками. И приведи кого-нибудь себе в помощь. – Jawohl! – «Так точно!» Солдат отсалютовал и немедленно вышел, хлопнув дверью. – Герр обер-арцт, – Катя едва не сломала язык, произнося его звание, и неловко кашлянула. –Что случилось с унтер-офицером? Он налил себе ещё. Поднял на неё свой цепкий, уставший взгляд и оттого Катя совершенно не знала, куда себя спрятать. Руки напряженно болтались, и девушка сцепила их за спиной. – Два ребра. Возможно, только трещины. Осколки. Ещё сантиметр, и разорвались бы кишки. Выживет. Если не начнётся гангрена. Через пару недель встанет. Если повезёт. Он закашлялся, прикрыв рот тыльной стороной ладони. Катя медленно выдохнула. Напряжение в плечах спало, с её груди будто сняли тяжкие путы, и спокойствие легкими волнами расплылось в каждую клеточку тела. С улицы послышалось легкое щебетание птиц. Горница в миг заполнилась светом, когда солнце освободилось из облачного занавеса. Из спальни, где лежал Генри, пахло спиртом, и Катя в миг забеспокоилась. Насколько профессионально доктор справился со своей работой: точно ли все инструменты были тщательно дезинфицированы, не пропустил ли осколков? – Могу спросить? – неосознанно произнесла она и, не дожидаясь ответа, продолжила. – Вы учились лечебному делу в Германии? Она спросила, вовсе забыв об осторожности. Обер-арцт поднял глаза и усмехнулся. – Зубной врач. Ещё до войны. Мужчина потер шею, лучик солнца упал на его лицо. Только сейчас, вблизи, Катя заметила царапины на щеке – три тонкие полосы, почти незаметные. Как будто… Как у Ксюши. Следы были такие же тонкие и маленькие, как её ноготки. Её тело обмякло, а губы приоткрылись от шока. Может, показалось? В горле пересохло. Катя опустилась на скамью и посмотрела в потолок. В её сознании разразилась настоящая буря, и она отчаянно пыталась отогнать от себя те страшные картины, которые рисовало её воображение. Каждая была острым лезвием, пронзающим душу. Неужели, ради неё? Этот вопрос, как ядовитая стрелка, пронзил её сердце, заставляя представлять, что именно этот фашист с ней сделал, перед тем как отправить в Германию. Катя резко пришла в себя от размышлений, когда входная дверь раскрылась и зашли двое мужчин. Пуговицы на их серой форме чуть блеснули. Носилки, которые они тащили, казались слишком хлипкими. Белая ткань пестрила розово-жёлтыми пятнами. Множество раненых наверняка с терпеливым упорством ждали на них своей смерти. Катя глубоко вздохнула и закусила нижнюю губу, возвращаясь к мыслям о подруге. Аксинья, казалось, никогда не могла позволить так с собой поступить. Славу расстреляли лишь пять дней назад, что, черт возьми, было в её голове, что она смогла пойти на такое? Генри уже выносили из дверей, когда Йенс, застывший в дверях, резко закричал: – Сука! Разверните его! – он пихнул одного из солдат, держащих носилки, и аккуратно перехватил их сам, отходя назад в дом, разворачиваясь. Он на мгновенье еще раз глянул на солдата. – Идиот! Её глаза тут же забегали по телу Генриха. Он был покрыт белой тканью, которая напоминала саван, и на плече виднелся аккуратно закрепленный бинт, наверняка скрывающий ужасные раны. Его вид лишь усиливал её отчаяние. Лицо было столь бледным, что у Кати на мгновение закололо сердце – она испугалась, что он действительно уже может быть мертв. Мир вокруг погрузился в густую тьму, все звуки растворились, оставив лишь гнетущую тишину, полную её нарастающей паники. Каждая черта его лица, каждая тень, отбрасываемая на покрывающую его белую ткань, казалась нереальной, попросту придуманной. Сама смерть шла вслед за его образом. Крики солдат всё же вернули её к реальности. Она бросила взгляд на Йенса. Уголки губ дёрнулись, не в улыбке, а скорее в горьком понимании. Нельзя выносить ногами вперёд. Катя считала, что в Германии таких суеверий нет. Но Йенс, оказывается, знал о них. Чёрт, даже тут успел позаботиться о товарище. Молодец… Живот скрутило резкой болью. Она съёжилась на твёрдой скамье. Вспомнила, что сегодня ещё ничего не ела. Ксюша тоже, наверное, даже не успела поесть. Как она продержится в дороге? Немцы вернулись только к вечеру, за это время Катя успела перекусить парой листьев капусты. Она ничего не могла проглотить, и её тошнило и от самого вида еды, и от её недостатка. Девушка прибралась, выкинув пропитанные кровью тряпки и вату, раскиданные в суматохе по всему полу. Разорванную форму она оставила, закинув на шкаф, как напоминание для Генри в будущем. Разговаривать ни с кем не хотелось. Пока солдаты сели ужинать, она ушла к себе. – Йенс, если что-то потребуется – разбуди меня. Я очень устала, – тихо сказала она и прикрыла дверь. Медленно переоделась. Впервые за день расчесала волосы. Мысли от любой мелочи водоворотом скатывались к одной лишь Ксюше. Чувство вины захватывало её из раза в раз, хоть Катя и пыталась вытеснить его. Она понимала, что не спасла ни Славу, ни Ксюшу. Абсолютно бесполезная. Положила зеркало на кровать, достала кушак, снова и снова рассматривая его испачканные узоры. Катя, неровно дыша, прижала его к груди и замерла, закрыв глаза. Из горницы донеслись голоса – тихие, усталые, почти шёпотом. Она не хотела слушать, но слова сами вползали в сознание. – Всё же у нас красивее, – сказал Карл, поправляя очки и глядя в окно. – Ты просто не видел Кавказ, – Йенс откинулся на скамью, закинув руки за голову. – Наши снайперы говорили: «Подходишь к вершине – и дышать забываешь. Не от высоты. От вида». – У нас дома тоже есть неплохие виды, – Карл усмехнулся, но без тепла. – А вот женщины, наоборот, примерзкие. Йенс помолчал. Потом тихо произнёс: – Но не каждая. – Каждая. Некоторые просто ещё не пойманы. За каждым письмом, которое получают наши ребята, может стоять женщина, которая ждёт домой не тебя, а соседа, – Карл потёр висок, будто отгоняя воспоминание. Йенс не ответил. – Ладно, – Карл резко сменил тон, будто стыдясь откровенности. – Закаты тут действительно неплохие. И леса… Йенс кивнул. – Особенно если не думать, что за каждым кустом может быть партизан. – Или русская девка с ножом под юбкой, – Карл фыркнул, но тут же спросил, почти беззлобно, – А та, что здесь живёт… Катя? У нее все на фронте? – Мать где-то в тылу. Ни отца, ни братьев. – Интересно, – Карл покрутил очки в пальцах, – Ну, может, зайду к ней как-нибудь. Посмотрю, насколько она… благодарна. Йенс прокашлялся и выдержал паузу. Катя широко раскрыла глаза и стала вслушиваться тщательнее, пытаясь разобрать каждое слово. Йенс медленно повернулся к нему. Голос стал тише, но твёрже: – Не трогай её. Карл приподнял бровь. – Болеет? Йенс замешкался, но всё же ответил: – Поймёшь потом. – А, понял. – Карл кивнул и уголки губ приподнялись, – Ты сам к ней по ночам бегаешь. В неловком молчании Йенс потупил взгляд, но Карл продолжил болтать и разговор сменил ноты на более отвлеченные. Катя отошла от двери и опустилась на кровать. Уснуть не получится. Мысль о том, чтобы уйти к Даше, мелькнула и тут же исчезла. Долго ли ей удастся бежать от всего вокруг? Она не могла сомкнуть глаз и на минуту, когда мужчины вдруг затихали. Катя все корила жизнь за такую усмешку: те, кто должен был защищать, те отважные и благородные рыцари из сказок и являлись главной опасностью. В Германии этого очкастого офицера наверняка превозносят за подвиги. Считают современным рыцарем. Именно так – благородно и чинно – он наверняка и предстает пред их девушками. Не только Карл, а все солдаты Вермахта. И вот, стоит этим рыцарям в немецкой форме перейти границы своего государства, почувствовать вкус безнаказанности и свободы действий, они готовы делать с девушками всё, что им захочется, о чём мечтает их воспалённый войной мозг. Как это кажется лицемерно и двулично, когда женщинам посвящаются великие подвиги, им пишут возвышенные стихи и полные восхищения песни, но по сути своей самих девушек в этом не существует. Не существует их мнения, целей, надежд. Не существует их собственной воли, и всё это на протяжении всей человеческой истории. Мужчины лишь создают из их существа тот образ, что способны любить и оберегать, но не имеют его в действительности. В настоящем же они действуют по праву сильного. Они никогда не поймут женского страха перед ними. Катя в моменте начала мечтать о том, чтобы каждый из них хоть разок испытал это чувство. Чувство полной беспомощности и подавленной воли. Она помотала головой и подумала, что Йенс, несмотря на его серьезность, всё же хороший человек. Сними он эту форму, он стал бы обыкновенным парнем, славным другом, верным мужчиной и просто недурным человеком. Она была благодарна, что он сказал Карлу не прикасаться к ней, хоть и вовсе не имеет власти над офицером. Всё же, как бы она ни старалась скрыть, Йенс понимал, что она влюблена в его друга, и, несмотря на свой ужасный опыт в Польше, он не обозлился на мир и не начал портить жизнь другим. Он хороший человек. Но все хорошие люди оступаются. И страх всем, если это будет мужчина. Все последующие дни настроение Кати кривыми скакало от утра к ночи. Она засыпала, вспоминая о Генрихе, в сладостном ожидании его выздоровления. Валялась в кровати с глупой улыбкой. Сворачивалась калачиком и обнимала подушку Утром всё повторялось, но тут уже появлялся другой ритуал: она доставала кушак и смотрела на него по нескольку минут, тая множество надежд, что не имели общего с реальностью, а были лишь придуманы ею. Воображены до той степени, что позволяли ощутить нечто иное, нечто невозможное и сказочное. Но этот маленький обман своего же разума столь приносил ей радость и успокоение, что она скорее наслаждалась моментом ожидания Генриха, чем его присутствием рядом. Упиваясь несбыточными мечтами. Днем всё менялось, быт и заботы, тяжелые лица солдат на улицах и рутина подавляли, девушка каждый день специально проходила мимо дома Ксюши, останавливаясь на пару минут. Однажды ей хватило смелости зайти внутрь, взяв с собой охапку полевых ромашек и свежий урожай с огорода, но после того, как мать Аксиньи завидела её, то сразу выгнала. От этого Кате стало ещё тяжелее. Все в деревне видели то, что и так было очевидно: она пыталась спасти полицая, подставила свою подругу, жалует дома немцев и наверняка спала с их офицером. Она и сама вела сплетни с подругами, но они никогда не выходили наружу с ярой ненавистью, а тут Катя воочию наблюдала её на себе. От этого выходить из дома вовсе не хотелось. И никто не мог распознать, что творилось у неё внутри. Никогда не знаешь, что привело человека к такой жизни. Или она сама была виновата во всём. Но Катя упорно продолжала приходить к дому подруги. Она будто надеялась, что в один день это окажется шуткой и Слава с Ксюшей снова будут спорить в огороде о том, как нужно правильно окучивать картофель. Слава бы соглашался со всем, что Аксинья ему говорит, а та бы ещё сильнее злилась от этого и, в конечном счете, оставила бы его стараться одного, дошла бы до Кати и пожаловалась на неумелого муженька. И всё было бы, как всегда. Ведь так они оба были счастливы, на самом деле, искренне. Катя с печалью и грузом в душе смотрела на такой знакомый ей дом, но раз за разом, в конце концов, проходила мимо. И нет больше смысла заходить внутрь. И права тоже нет. Как быстро двери, которые когда-то были открыты для нас в любое время дня и ночи, двери, в которые мы сами не всегда стремились войти, становятся самым ценным сокровищем, как только они закрываются перед нами навсегда. Вечерами занятие личными делами приводили к настроению совершенно обыкновенному, разум был занят делами, и оттого все чувства притуплялись. Днями, когда она готовила или убиралась, то могла в тишине и одиночестве поразмышлять. Она понимала всё, что происходит, крайне чётко и ясно. Ей нужен был не Генрих. Девушка теплила лишь чувство влюбленности, но сам он ей будто был не нужен. Оно помогало Кате продолжать жить. Ей не нужны были поцелуи и прикосновения. Лишь её же эмоции, придающие сил, воодушевляющие. Ей хотелось танцевать, кружиться и взлетать, когда вновь и вновь девушка доставала из стола кушак и прижимала его к себе. Мыслей о Генри не было, но её детская и наивная любовь так нравилась ей, что Катя буквально была счастлива. Хотя бы на несколько минут или часов эти ощущения скрывали её от войны, отчуждали от ужасных мыслей, оставляя наедине с теплым, искрящимся и восхитительным ощущением любви, такой близкой и простой.